Пределом мечтаний лошади — была спокойная смерть от естественных причин. Ганс уже видел себя состоятельным человеком. Я заметила жёлтые ленточки, повязанные на дубы, кусты орешника, липы и ивы. По внимательным взглядам, которые Ганс бросал на деревья, я поняла, чья это работа. Ого! Этот остолоп совершенно не ориентируется в родном лесу. Нужно будет этим воспользоваться. Вот мы и приехали. Я осталась в телеге, лошадь задремала, а самоназначенный лесоруб принялся за деревья. Бедные сосёнки! «Пора!», — решила я. Набрав побольше воздуху в лёгкие, я протяжно завыла. Топор, словно заколдованный, выскользнул из больших натруженных рук.
Удалец завопил не своим голосом. Моя импровизация имела нешуточный успех. Кляча проснулась и недоумённо прядала ушами. Я никогда не слышала волчьего воя, но порой предпринимала вылазки в город. Там я и узрела собаку, потерявшую хозяина. Как же убивалось несчастное животное! Мне удавалось подражать голосам зверей и птиц, то смеша, то пугая впечатлительных фрейлин. Теперь мой голос окрасился звериными нотками. Собака — одомашненный волк. Потому их рулады не сильно отличаются.
Крестьянин бежал, не разбирая дороги. Я спрыгнула с телеги и ломанулась за проворным трусом. Я схватила топор, намереваясь прикончить бесполезного и опасного мужика. Всем будет легче!
Вальбурга снимет хомут с хрупкой, как стебелёк одуванчика, шеи. Ребятишки выйдут в люди. Лучше иметь корову и коз, но потерять отца. А с этого пьяницы станется пропить скотину. Он и жену может пришибить, если та воспротивится. Я ни разу ещё не лишала жизни живое существо. Думаю, что из моей затеи не получилось бы ничего хорошего… Но тут раздалось медвежье рычание. Я забыла о первоначальном плане и со всех ног кинулась к телеге. О, телега была на месте, а кляча, очевидно, решила вспомнить молодость и смылась с быстротой горной козы. Как она умудрилась выпрячься, для меня осталось загадкой. Это был конец.
Не было и речи о том, чтобы зарубить мишку топором. Но есть один выход. Забраться на дерево. Эх, сейчас бы мне Дракошу. Послышались человеческие голоса.
— Он что, к праотцам отправился?
— Да я его пальцем не тронул. Экий хлипкий мужичонка. А с виду такой крепкий, как дуб столетний.
— Хорош трепаться, Эрни.
Разбойники. Самые настоящие. Вот это я влипла в болотную жижу. Рядом раздалось жалобное ржание. А я-то думала, что кляча сама отвязалась. Нет её держал грязный, бородатый бандит.
— И что прикажешь с ней делать, Рауль?
Рауль — имя подходящее для героя романа или пьесы, но никак не для атамана разбойников. Я оглянулась и невольно завизжала. Рауль оказался чёрным медведем.
Я кричала так громко, что все кроты попрятались в норы, а белки схоронились в дупле дерева. Медведь приблизился ко мне и хорошенько встряхнул.
— Прекрати истерику, Амелия. Ты была гораздо спокойнее, когда ныряла за подарком феи. А уж при нашей первой встрече ты была само спокойствие.
Оборотень! Говорящий медведь! Три тысячи лесных духов! Почему это должно было произойти именно со мною?
— Ты же образованная девушка и прекрасно знаешь, что чёрных медведей твои благородные предки истребили в Средневековье. А современным властителям красноголовая принцесса оказалась не по зубам.
Тут же шутник сорвал с себя медвежью шкуру. Я осела на пригретую июльским солнцем землю. Причина оказалась самая уважительная. Вот эти разбойничьи глаза, которые я теперь страстно желаю выцарапать. Чутьё не подвело.
— Прибью. Вороний глаз.
— И тебе доброго дня, красноголовка. Ты действительно поверила в то, что барибал из Северной Америки перекочевал в Европу?
— Когда ты слышишь рычание зверя и видишь оскаленную морду, то о среде обитания диких животных думаешь в самую последнюю очередь.
— Это разумно, — заметил Рауль.
— Ты атаман этого отребья?
— Увы, принцесса, не все могут командовать гвардией. В моих жилах течёт королевская кровь, только сделали меня не на шёлковых простынях, а под пианино.
— Хватит мне голову морочить, — рассвирепела я.
— Это чистая правда. Я незаконный сын короля Генриха.
Брат моего бывшего жениха. Ещё замечательнее.
— Он пришёл в гости к некому маркизу, чьего имени история не помнит. Матушка была содержанкой этого вельможи. Генрих пожелал с ней спать. Маркиз дал им пятнадцать минут. Они забрались под пианино. Там и меня сотворили. Матушка была актрисой. Генрих отбил её у маркиза. Но какой-то астролог предсказал, что если родится сын, то он убьёт отца. Родился я. Матушка доверила меня своей бывшей товарке, к которой присоединилась позже. Так я и воспитывался. Среди бродячих актёров. Как-то я решил спеть песню о короле Людвиге. Меня чуть не арестовали. Но мир не без добрых принцесс и великодушных драконов.
— Вот как? Это ты был тем менестрелем?
— Естественно.
— А ваша матушка?
— Умерла, когда я был ещё моложе тебя. Невелика потеря. Она меня ежесекундно упрекала во всех грехах. Хочешь пойти с нами?
Вороньи глаза пристально смотрели в мои, люпиновые.
— Нет. Я хочу попытать счастья с ведьмой Ригунтой.
— Ну тогда пойдём к ней. Этого простака мы не будем хоронить. В лесу много зверья. Грешно лишать его пропитания.
Прода от 19.03.2026, 09:08
Двенадцать лет я провела во дворце, месяц жила в хижине. Жизнь принцессы похожа на стоячие болотные воды. Бедняцкая доля, словно хлеб, испечённый из лебеды, дубовой коры и горькой полыни. Много ингредиентов намешано, а вкусней не становится. Везде мне было плохо. Роскошь дворцовых покоев и грубость крестьянской жизни одинаково неприятны. Где моё место? Я везде была чужой, несносным бременем, камнем на шее, надоедливой обузой. Возможно, слова придворных стрекотуний окажутся пророческими. Я подружусь с ведьмой Ригунтой. Какая она? Злобная, как и положено ведьме? Или мудрая ведунья? Почему её имя произносят шёпотом? Атмосфера тайны окутывала имя Ригунты, словно светлый туман пригорки, перелески и луг на следующее утро.
Белое покрывало, траурная вуаль, называй как хочешь это марево. Нам пришлось передохнуть. Невозможно было двигаться. Ничего не разглядишь. Странные мне спутники попались. Я разбойников представляла другими. Злодеи, душегубы, на лице каинова печать. Они были, наверное, обыкновенными. Я на тот момент знала немногих людей. Родители, сестра, феи, придворные да крестьяне. Ну ещё садовник, Эльза и Клодина. Всё. Остальные знания я почерпнула из старинных книг. Принцесса и разбойники. Сюжет для комедии. Что может быть абсурднее королевской дочери, примкнувшей к разбойным людям, творящим бесчинства не абы где, а во владениях её отца? Только незаконный сын короля, ступивший на путь, ведущий к виселице.
Родственные души, не иначе. Если бы я знала, то взяла хотя бы немного вещей. Поданные бывшего менестреля шагали налегке. Всё нужное они могли раздобыть в лесу, ближайшей деревне или на большой дороге. Они напоминали жалких нищих, у которых из скарба только сума, а из провианта — лишь краюшка чёрствого хлеба. Но жалкими-то эти люди не были. Атамана слушались беспрекословно. Железная дисциплина, приятельские отношения, беззлобные подтрунивания. Через несколько дней я поймала себя на мысли, что с этими людьми мне комфортно. Я всё же решила написать письмо Бенедикту. А то как-то нехорошо получается. Пройдёт пять лет. Решит король с кем-то породниться, а принцессы и след простыл. Конфуз будет. С дипломатичностью, тактом и мудростью моего горе-папашки может и до войны дойти. Феи нам больше не заступницы, хотя от них и до этого проку было не больше, чем от топора в борьбе с мошкарой.
Пусть знает, что старшая дочь предпочла скитаться с сомнительными людьми, покинуть нерадивых родителей, податься в подмастерья к ведьме, но не возвращаться домой. Это будет неплохой пинок по его самолюбию. Не жалко. Так этому бахвалу и надо. Что посеешь, то и пожнёшь. Пусть Матильда снова утешит супруга. Уж она-то не будет печалиться. Эта женщина не знает, что такое долг матери. Ох, и накалятся страсти в Стране Фей.
Надеюсь, что государство переименуют. Прежнее название курам на смех. Фей и след простыл, да и на страну миниатюрные владения не тянут. Туман долго держался. Я даже подумала, что зловредные феи озоруют. Хотя это не в их характере. Да и далеко отсюда эти старушки. Лелеют обиду. Но всё на свете имеет конец. Туман покинул лесное царство. Установилась ясная погода. Тогда мы снова спустились в путь. Остановились на постоялом дворе. Нас сперва даже не хотели пускать. Пришлось Раулю заранее продемонстрировать монету. Хозяин мигом сменил обращение с грубого на угодливое. Любопытства не стал проявлять. Деньги — магический предмет.
Я попросила перо, бумагу и чернила. На составление послания ушло чуть больше часа. Я не соблюдала общепринятых во дворце правил вежливости. Моё письмо не отличалось изяществом выражений и завуалированными колкостями. Нет, оно дышало злобой, гневом и злорадством. Я хотела привести отца в бешенство. Эх, жаль, что я не узрею воочию его реакции. Забавно было бы понаблюдать за этой чехардой.
Я старалась не особо общаться с моими новыми знакомцами. Главное не переходить грань, отделяющую попутчиков от товарищей. Нельзя привязываться к людям. Никому не стоит доверять. Всё в этой жизни временно. Я мечтаю стать травницей и, возможно, ведуньей. Жить в лесной избушке в окружении трав, птиц и зверей — что может быть прекраснее?
Покой. Радость. Стабильность. Мне надоела горная река, смерч, вырывающий с корнем слабые деревца. Жизнь должна походить на тихий и прозрачный родничок. Хрусталь лучше золота. Я найду Дракошу и мы будем жить вдвоём. Вдали ото всех людей. Как же они мне надоели! Вас удивит подобная мизантропия в столь нежном возрасте? Я и сама сейчас изумляюсь временному унынию. Как любят повторять ханжи и фарисеи: «Уныние — смертный грех». Эти люди относят к смертным грехам любое проявление живых человеческих эмоций. Я не следовала правилам. Я просто жила. В действительности мой жизненный путь был подобен восхождению по горной тропке. Опасный и извилистый. Сколько раз я поскальзывалась на камнях, падала, обдирала в кровь своё сердце, не защищённое кольчуггой? Сколько раз я клялась не верить людям и жить только для себя? Но я всегда поднималась и шла вперёд. А чем закончился мой путь и закончился ли вы в скором времени узнаете. Временное малодушие присуще многим людям. Я старалась не различать разбойников. Для меня они были на одно лицо. Истории этих людей были похожи друг на друга, как нежные листочки, растущие на одной ветке. У одного алчный сосед отсудил жильё, другого выгнали родители из дома, на жену третьего заявил свои права богач, четвёртому надоело жить в нищете, пятого несправедливо уволили с работы. Ну и всё в том же духе.
Эти люди отчаялись окончательно. К моему удивлению, в шайке присутствовало и несколько женщин. Огрубевшие, ожесточённые, способные в кровожадности потягаться с мужчинами. У одной из них умер от голода единственный сын. Приняв на грудь в очередной придорожной таверне, несчастная разбойница жалобно напевала страшную народную балладу, от которой в моих жилах стыла кровь:
— "Матушка, матушка, хлебца дай -
Голод замучил, хоть пропадай".
"Хлебушек завтра посеем, сынок.
Надо еще потерпеть денек".
Вот в землю брошено зерно -
Твердит ребенок все одно:
"Матушка, матушка, хлебца дай -
Голод замучил, хоть пропадай".
"Завтра начнется жатва, сынок!
Надо еще потерпеть денек".
Вот стало колосом зерно -
Твердит ребенок все одно:
"Матушка, матушка, хлебца дай -
Голод замучил, хоть пропадай".
"Завтра начнем молотить, сынок.
Надо еще потерпеть денек".
Уже в мешках лежит зерно-
Твердит ребенок все одно:
"Матушка, матушка, хлебца дай -
Голод замучил, хоть пропадай".
"Завтра на мельницу съезжу, сынок.
Надо еще потерпеть денек".
Мукою сделалось зерно -
Твердит ребенок все одно:
"Матушка, матушка, хлебца дай -
Голод замучил, хоть пропадай".
"В печку тесто поставлю, сынок.
Надо еще потерпеть денек".
Вот хлеб горою на столе,
Да жаль, дитя - в сырой земле.
Тот бандит, который убил знатного нахала, попытавшегося обидеть его жену, сразу смурнел. Через несколько лет я узнала, что в родных краях у него помимо супруги остались маленькие дети. Отец-горемыка, в отличие от других удальцов не кутил и не тратил монеты на мимолётные прихоти. Отличался редкостной для бандита бережливостью, откладывал деньги да передавал через третьих лиц своей семье. А всё одно сердце не на месте. Как там ребятки? Безотцовщину всякий обидеть норовит. Песня только растравляла душевные раны бывшего честного труженика. Однажды он не выдержал, стукнул кулаком по столу со всей дури да заорал так громко, что пушистый кот хозяйки постоялого двора дал дёру.
— Слушай, — дальше шла самая отборная и по-своему великолепная брань, — заткни свою пасть. И так моторошно на душе. После твоих слов хоть на табурет вставай да петлю плети.
Разбойница только засучила рукава.
— Валяй, ничтожество, мир не обедняет. Как же я всех ненавижу.
Намечалась драка. Рауль не вмешивался. Он думал о чём-то своём. Одно слово атамана обычно дейстовало на буянов отрезвляюще. Но теперь бывший менестрель молчал, как форель. Положение спасла маленькая Марианна. Каким чудом эта хрупкая певунья затесалась в шайку мне было пока ещё не ясно. Имя ей подходило. Дева Мэриан для современного Робин Гуда. Она выхватила лютню Рауля и заиграла весёлую мелодию.
Так мог кифарист Орфей укрощать диких зверей своим пением. Спорщики разошлись. Драки не случилось. Если бы кто другой прикоснулся к тринадцатиструнной любимице Рауля, то заработал бы славную головомойку. Но Марианне прощали почти все. Постепенно мы стали подпевать ей. Жар камина способен отогреть замёрзшие руки, но только песня на время может растопить лёд в сердцах. Мы забыли обо всех горестях и на время перенеслись в выдуманный мир. Только после того как прозвучали последние аккорды, я с удивлением заметила, что впервые в жизни произнесла слово «мы» пусть даже в мыслях.
— На некий постоялый двор
Заброшены судьбою,
Мужик и рыцарь жаркий спор
Вели между собою.
Нет любопытней ничего
Иной словесной схватки.
А ну, посмотрим, кто кого
Положит на лопатки.
«Я родом княжеским горжусь,
Я землями владею!»
«А я горжусь, что я тружусь
И хлеб насущный сею.
Когда б не сеял я зерно,
Не рыл бы огород,—
Подох бы с голоду давно
Твой именитый род!»
«Мой гордый нрав и честь мою
Повсюду славят в мире.
Под лютню песни я пою,
Фехтую на турнире!
Каких мне дам пришлось любить
И как я был любим!
А ты, крестьянин, должен быть
Навек рабом моим».
«Заслуга, брат, невелика
Всю ночь бренчать на лютне.
Сравнится ль гордость мужика
С ничтожной честью трутня?
Не танцы и не стук рапир —
Поклясться я готов,—
