А здесь...
Запахи. Пахло старой известкой, льняным маслом, сухими травами. Щами, наконец. Щами из кислой капусты. Этот запах преследовал меня всю жизнь, с самого детства в коммуналке, где бабушка варила их по понедельникам.
«Разве сны пахнут щами? – похолодела я. – Разве в них чувствуешь, как шнуровка под платьем впивается в спину? Разве во сне ноют ноги и жмут в подъёме туфли?
Я остановилась, на мгновение. Архип ткнулся носом в мою лодыжку и укоризненно мяукнул. Я послушно двинулась дальше, прислушиваясь к скрипу ступенек, такому реальному.
Если это сон, почему я не могу проснуться? Я пыталась с силой ущипнуть себя за руку, пока никто не видел. Больно! И синяк, кажется, останется.
Но как так? Я ведь снова молода. Здесь у меня гладкая кожа, хорошее зрение и здоровая спина. Сердце бьётся ровно, без перебоев, и я могу дышать полной грудью, не хватая воздух ртом после малейшего усилия. Так радоваться нужно, чем бы это ни было!
И, уцепившись за эту мысль, как за спасительную нить, я шагнула в гостиную под звон фарфора.
Комната оказалась именно такой, какой я видела ее в домике: высокая, светлая, с двумя эркерами, выходящими в сад?... палисадник?... куда-то, где было зелено. Ветка цветущей яблони, покачиваясь на ветру, касалась верхней части высокого окна. А я-то думала, что сейчас осень – настолько сыро и холодно было в той комнате наверху.
У окна, за накрытым чайным столом, сидела женщина. Белый чепец, платье цвета кофе с молоком с обильными рюшами, брошь на груди.
Лет пятьдесят, или чуть больше, оценила я возраст дамы. Она была хороша той особой, породистой красотой, что не тускнеет с годами, а только покрывается благородной "патиной". Русые волосы почти без седины были убраны в сложную причёску, открывающую еще стройную шею. Платье сидело на ней с безупречной элегантностью. Пальцы, унизанные перстнями, твердо держали чашку, когда она подносила ее к губам.
– А вот и Анна Львовна пожаловали, – проворковала женщина. – Рада, что вы почтили нас своим присутствием. Присаживайтесь, дорогая. Чай стынет.
А мне тут не рады. Дама в светлом платье и не скрывает сарказма. Анна Львовна где-то явно провинилась. Ах да, к завтраку не вышла. Но, как я понимаю, это меньшее из ее грехов.
Слева от дамы (кем же она мне приходится?) сидела та самая женщина лет сорока пяти, что разбудила меня своим криком. Она отличалась от дамы в светлом как ворона от голубки. В молодости, должно быть, она была неплоха – фигура ещё хранила изящество и гибкость. Да и подобной осанке можно было только позавидовать. Такое умение держать спину вырабатывается годами. Но на лице женщины застыло выражение недовольства и брезгливости, что очень её портило. Да и цвет его был землисто-серым, словно она редко бывала на свежем воздухе и видела солнце.
На столе возвышался сияющий медью самовар, сквозь тонкие чашки просвечивало солнце. Умопомрачительно пахло выпечкой, и я сразу увидела блюдо с пирожками, с целой их горой. Сразу откликнулся недовольный желудок. Боже, как все реально!
– Лиза, подлей всем чаю, – велела дама в светлом.
И громко крикнула:
– Маняша, сахару наколи! Еще за завтраком просила!
– Ага, Лариса Никитична! – донеслось из коридора.
Лизонька метнулась к столу, схватила пузатый фарфоровый чайник и принялась разливать чай. Руки у неё дрожали – я заметила, как она плеснула мимо чашки на белую скатерть. Тёмное пятно расползлось некрасивой кляксой. Создалось ощущение, что она волнуется.
– Господи, Лизонька, да что ж ты такая неловкая! – всплеснула руками "ворона". – Вечно у тебя всё из рук валится! Бестолочь!
– Полно вам, Нелли Захаровна, – мягко остановила её хозяйка. – Скатерть не икона, а пятна не грехи – отстираются. Лизонька, ангел мой, не тревожься. Пустяки то.
Лизонька благодарно вспыхнула и потупилась. Я же продолжала стоять, не понимая, что мне делать. За стол меня не приглашали, чаю не налили, пирогов не предложили.
Архип запрыгнул на подоконник и старался поймать громко жужжащую муху. Откуда-то появилась полная женщина в расхлюстанной рубахе на крупных пуговицах, широкой юбке и чёрном шерстяном платке, закрывающем как волосы, так и половину лица.
Она прошла через гостиную, тяжело переваливаясь с бока на бок, и я её узнала – это её "аватар", игрушку, я видела в кукольном домике.
Служанка убила муху мухобойкой и, довольно хмыкнув, покатилась колобком к небольшой дверке в углу, откуда и доносился запах щей.
– Маняша, дурында ты такая! – недовольно воскликнула хозяйка. – Сколько раз тебе говорить, чтобы при мне мух не била! Брезгую я!
– Ага, Лариса Никитична, – донёсся из коридора ленивый ответ, из чего я сделала вывод, что такие сцены повторялись уже не раз и мало влияли на поведение прислуги.
– Анна, ты опять пропустила завтрак. Это нехорошо. Уж пора было усвоить, что особого отношения к тебе здесь нет. Чай не особа царских кровей,– в голосе Ларисы Никитичны послышался уже не укор, а неприкрытое раздражение.
Да, я уже заметила, что Анна Львовна здесь на положении то ли бедной родственницы, то ли компаньонки, то ли вообще приживалки. Трудно было это не заметить. Один аскетичный интерьер в комнате Анны чего стоил.
Нелли Захаровна довольно ухмыльнулась, отчего её некрасивое лицо стало ещё неприятнее.
– Я… – начала я, но Лизонька перебила, выпалив скороговоркой: – Тётушка, у Аннушки голова болела! Молилась она… молилась…, а сама, бедняжка, задремала. Я заходила, видела!
Нелли Захаровна скептически фыркнула. Дескать, знаем мы эту головную боль.
– Аннушка, что же ты стоишь? Уж не чужая. Садись, чай стынет. Маняша, подай ещё чашку!
Голос Ларисы Никитичны прозвучал с заметным (по крайней мере, для меня) сарказмом. Да и для остальных присутствующих тон дамы в светлом незамеченным не остался: Лизонька потупила взгляд, Нелли посмотрела со знакомым мне выражением злорадства. Очевидно, хозяйка дома не упускала случая как-то задеть Анну. Мне такое отношение казалось непонятным. В чем я, то есть Анна, провинилась в этом доме?
Я села за стол, не зная, куда девать руки. Архип, словно чувствуя мою неловкость, спрыгнул с подоконника и с независимым видом устроился у ног, положив голову мне на туфельку.
Маняша, тяжко ступая, принесла чашку – тонкую, почти прозрачную, с золотым ободком по краю. Поставила передо мной на блюдце с таким звоном, что Лизонька вздрогнула, а Нелли Захаровна поджала тонкие губы.
– Осторожнее! – воскликнула Лариса Никитична. – Сервиз французский, между прочим, костяного фарфору. Перебьешь!
– Коли до сей поры не перебила, так и не перебью – пробурчала Маняша себе под нос и, переваливаясь, удалилась обратно на людскую половину.
Я заметила, что начала мысленно использовать слова, в моем, современном мире, уже не употребляемые. Всегда любила историю и читала много книг о дореволюционной России. Нужные понятия как бы сами собой всплывали в голове.
Оглядела гостиную повнимательнее. Высокие окна украшали тяжелые портьеры с золотыми кистями, сейчас раздвинутые, а поверх – поперечная драпировка, название которой тоже всплыло в голове… ламбрекен. Но это слово я знала еще от бабушки, которая после переезда в нашу новую квартиру, перевезла туда почти весь быт коммуналки. У стены притулился узенький столик на тонких ножках – кажется, он назывался консолью. А на нём стояла фарфоровая бонбоньерка, коробочка для конфет
Лариса Никитична благосклонно кивнула:
– Ну вот, другое дело. А то стоит как памятник, настроение портит.
Чай оказался крепким, душистым, с липой, бабушка в моем детстве заваривала такой же.
– Пирожки, Аннушка, – сказала Лизонька тихонько и пододвинула ко мне блюдо.
Я протянула руку и взяла один пирожок, румяный, с аккуратной косичкой по краю, ещё тёплый. Осторожно откусила, чтобы начинка, грибы, смешанные с капустой и зелёным луком, не посыпалось на стол. До чего же вкусно!
– Хороши у Маняши пироги, – ласково отметила Лариса Никитична, поднося ко рту льняную салфетку. – Дура дурой, а стряпать мастерица. За то и держу, а то б прямиком в деревню отправила.
Я кивнула, боясь, что голос выдаст волнение. До чего же всё реально! До чего вкусно! В последний раз я ела такие пирожки... наверное, в детстве, да. В моей рабочей жизни всё было быстро: в будни – заводская столовая, по выходным – яичница на скорую руку, сосиски, быстрый супчик. Вдумчиво готовить я начала только на пенсии, но с тестом никогда особо не дружила.
– Аннушка, а ты попробуй с брусничным вареньем, – Лизонька пододвинула ко мне розетку с тёмно-рубиновым джемом. Кажется, она успокоилась и больше не суетилась.
Я положила ложечку варенья в чай. Ну, за одно точно волноваться не стоит – я сегодня сыта. А вот насчет завтра не знаю. Шоу как-то затянулось.
Архип под столом нетерпеливо царапнул меня по туфельке. Я незаметно отломила крошечный кусочек пирожка и опустила руку вниз. Кот деликатно взял угощение, даже не коснувшись зубами пальцев, и довольно замурчал.
Лизонька потянулась через стол с чайником, чтобы подлить тётушке чаю.
Хозяйка дома взяла серебряные щипцы, изящно сжала ими кусочек колотого сахара, на мгновение задержала его над чашкой, словно оценивая вес, и опустила в янтарный чай. Сахар лёг на дно белым кубиком. На донышке сахарницы оставалось ещё с десяток таких же колотых неровных кусочков – Маняша так и не принесла новую порцию.
Я поднесла свою чашку к губам, когда вдруг заметила краем глаза какое-то движение. Серебряная ложечка в чашке Ларисы Никитичны дрогнула. Медленно провернулась, встав вертикально – раз, другой. Звякнув о фарфоровые стенки, деликатно завращалась, размешивая сахар. Лариса Никитична при этом рассеянно улыбалась, глядя в окно и опустив руки на колени.
– А скажи-ка, Маняша, – обратилась она к служанке, притащившей в гостиную тарелку с засахаренной клюквой, – кости твои нынче не ноют? Быть дождю?
– Ох, быть, – на этот раз оживленно отозвалась прислуга. – Ноють, как есть ноють. Спозаранку как разнылися, так и болять.
Я замерла с чашкой у губ, не в силах отвести взгляд от ложечки. Та двигалась сама собой. Я ждала криков, визга, хотя бы удивлённых возгласов. Но их не последовало.
Лизонька, сидевшая рядом, с мечтательной улыбкой откусывала от пирожка. Маняша тащила на кухню самовар. Только Нелли Захаровна смотрела на хозяйку с выражением укоризны, поджав тонкие губы.
– Лариса Никитична, – проговорила она негромко, но с нажимом. – Зря вы это. Нынче пост… и вообще.
Лариса Никитична подняла на неё глаза. Взгляд её был спокоен и чуть насмешлив.
– Пост? – переспросила она. – Ну так чай – не скоромное... – женщина посмотрела в свою чашку, где всё ещё кружилась ложечка, и, аккуратно вынув ее, усмехнулась уголком губ. – И сладкое нам батюшка не запрещал. Зато будет, в чем отцу Виссариону исповедаться. С кипенными белыми душами только ангелы на небесах живут. Мне Господь уже наказаний отсыпал, а я за них расплатилась. Могу и пошалить когда.
Маняша, вернувшаяся с подносом, широко перекрестилась на икону в углу комнаты. Нелли Захаровна покачала головой, но ничего более не сказала.
– Аннушка, что же ты не пьёшь? – обратилась Лариса Никитична ко мне всё с той же спокойной полуулыбкой. – Совсем остынет.
– Благодарю вас, – выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я пью.
Так, они не удивлены. Они вообще не удивлены! Для них это – норма. Что «это»? Магия? Волшебство? Лизонька что-то говорила… просила не упоминать магию в разговоре с батюшкой. А живые игрушки в кукольном домике? Не из этой же пьесы?
– К четвертому часу отца Виссариона ждём, – как раз напомнила всем хозяйка. – Надо бы в молельне прибраться. Лизонька, поможешь Верочке?
– Да, тётушка, – послушно отозвалась девушка.
Что за Верочка? Новый персонаж? Чего еще мне ждать?
– А ты, Анна, – взгляд Ларисы Никитичны сделался колючим, – перед батюшкой истерик не разводи, как намедни, очередного разу род Григорьевых не опозорь. И чести сына моего покойного… Ванечки… не осрами. Помни, чья ты невестка, – женщина поднесла платок к сухим глазам, ее голос на миг дрогнул. – Перед отцом Виссарионом честна будь. Расскажи все, что мучит тебя как на духу. Не бойся и не скрывай. Помни, что мы тебя приютили тут, несмотря на твое… состояние. Небось в монастырь не отправили и в лечебницу для душевнобольных не упекли.
– Спасибо, – начиная кое-что понимать, ответила я. – Я запомню.
После завтрака я поднялась к себе. Архип покрутился у ног и лег у столика с нехитрым письменным набором: чернильницей, пером и стопкой желтоватой бумаги, сцепленной кожаным уголком.
У меня было время немного оглядеться. Темные обои, шкаф темного же дерева – тоскливая обстановка, конечно. В углу комнаты под полотенчиком скромно притаились кувшин с водой и пустой медный тазик. Кроме того под кроватью я заметила простую белую «вазу», о предназначении которой догадалась не сразу.
Н-да. Увиденное меня не порадовало. Всегда боялась, что когда состарюсь, придется нанимать кого-нибудь, чтобы выносить за мной горшок. А тут еще молодая женщина – и такой конфуз. К тому же, насколько я поняла, личной горничной Анне Львовне не полагалось. Придется самой бегать по коридорам с ночным фарфоровым другом.
Тело напомнило о себе. Не только естественными потребностями, но и зудом под колючим платьем, запахом пота и сальными волосами. Не уподобиться бы Нелли… как ее там.
Скрепя сердце я вышла в коридор и спустилась, прислушиваясь к голосам. Обе гостиные, и справа, и слева были пусты. Я тихонько перебежала на людскую половину.
Там на меня пахнуло теплом, кислой капустой и мыльной пеной. Короткий коридор людской половины упирался в массивную, обитую тканью дверь, из-за которой доносился гул голосов и стук ножей о деревянный стол. Видимо, то была кухня.
Далее виднелись четыре двери, две были раскрыты, и я с любопытством заглянула внутрь. Одна дверь вела в кладовую со стопками чистого белья и прочим повседневным богатством, другая позволяла разглядеть грубые деревянные лавки и некрашеный стол, за которым, скорее всего, обычно обедала прислуга. За ситцевой занавеской в углу располагались ведро с водой и жестяной рукомойник.
Из кухни вышла Маняша, увидела меня и коротко кивнула.
– Маняша, проведи меня… э-э-э… в туалет. Мне что-то нехорошо, голова кружится.
Служанка на миг замерла, вытирая мокрые руки о фартук, и с лёгким удивлением глянула на меня из-под низко надвинутого платка. Видно, не привыкла, чтобы «господская» родственница обращалась к ней с такой просьбой да ещё так прямо называла вещи своими именами.
– Так это... – она мотнула головой в сторону рукомойника, – занавесочку отодвиньте, там оно всё. А ежели по-большому, так во дворе, у заборчику, дощатая будка имеется. – Маняша махнула рукой в узкое окно куда-то в сторону заднего крыльца, – я вас сейчас проведу. А то вдруг упадёте ещё с кружения-то.
Она шагнула ко мне, на всякий случай придерживая за локоть, но в глазах её еще теплилось недоумение: странная барыня, право слово, будто не в этом доме живет. Очевидно, несмотря на все «психологические особенности», до таких просьб Анна Львовна еще не скатывалась.
– Ох, барышня, – покачала головой Маняша, – да на вас лица нетуть! Исхудали-то как, мощи одни.
Запахи. Пахло старой известкой, льняным маслом, сухими травами. Щами, наконец. Щами из кислой капусты. Этот запах преследовал меня всю жизнь, с самого детства в коммуналке, где бабушка варила их по понедельникам.
«Разве сны пахнут щами? – похолодела я. – Разве в них чувствуешь, как шнуровка под платьем впивается в спину? Разве во сне ноют ноги и жмут в подъёме туфли?
Я остановилась, на мгновение. Архип ткнулся носом в мою лодыжку и укоризненно мяукнул. Я послушно двинулась дальше, прислушиваясь к скрипу ступенек, такому реальному.
Если это сон, почему я не могу проснуться? Я пыталась с силой ущипнуть себя за руку, пока никто не видел. Больно! И синяк, кажется, останется.
Но как так? Я ведь снова молода. Здесь у меня гладкая кожа, хорошее зрение и здоровая спина. Сердце бьётся ровно, без перебоев, и я могу дышать полной грудью, не хватая воздух ртом после малейшего усилия. Так радоваться нужно, чем бы это ни было!
И, уцепившись за эту мысль, как за спасительную нить, я шагнула в гостиную под звон фарфора.
Комната оказалась именно такой, какой я видела ее в домике: высокая, светлая, с двумя эркерами, выходящими в сад?... палисадник?... куда-то, где было зелено. Ветка цветущей яблони, покачиваясь на ветру, касалась верхней части высокого окна. А я-то думала, что сейчас осень – настолько сыро и холодно было в той комнате наверху.
У окна, за накрытым чайным столом, сидела женщина. Белый чепец, платье цвета кофе с молоком с обильными рюшами, брошь на груди.
Лет пятьдесят, или чуть больше, оценила я возраст дамы. Она была хороша той особой, породистой красотой, что не тускнеет с годами, а только покрывается благородной "патиной". Русые волосы почти без седины были убраны в сложную причёску, открывающую еще стройную шею. Платье сидело на ней с безупречной элегантностью. Пальцы, унизанные перстнями, твердо держали чашку, когда она подносила ее к губам.
– А вот и Анна Львовна пожаловали, – проворковала женщина. – Рада, что вы почтили нас своим присутствием. Присаживайтесь, дорогая. Чай стынет.
А мне тут не рады. Дама в светлом платье и не скрывает сарказма. Анна Львовна где-то явно провинилась. Ах да, к завтраку не вышла. Но, как я понимаю, это меньшее из ее грехов.
Слева от дамы (кем же она мне приходится?) сидела та самая женщина лет сорока пяти, что разбудила меня своим криком. Она отличалась от дамы в светлом как ворона от голубки. В молодости, должно быть, она была неплоха – фигура ещё хранила изящество и гибкость. Да и подобной осанке можно было только позавидовать. Такое умение держать спину вырабатывается годами. Но на лице женщины застыло выражение недовольства и брезгливости, что очень её портило. Да и цвет его был землисто-серым, словно она редко бывала на свежем воздухе и видела солнце.
На столе возвышался сияющий медью самовар, сквозь тонкие чашки просвечивало солнце. Умопомрачительно пахло выпечкой, и я сразу увидела блюдо с пирожками, с целой их горой. Сразу откликнулся недовольный желудок. Боже, как все реально!
– Лиза, подлей всем чаю, – велела дама в светлом.
И громко крикнула:
– Маняша, сахару наколи! Еще за завтраком просила!
– Ага, Лариса Никитична! – донеслось из коридора.
Лизонька метнулась к столу, схватила пузатый фарфоровый чайник и принялась разливать чай. Руки у неё дрожали – я заметила, как она плеснула мимо чашки на белую скатерть. Тёмное пятно расползлось некрасивой кляксой. Создалось ощущение, что она волнуется.
– Господи, Лизонька, да что ж ты такая неловкая! – всплеснула руками "ворона". – Вечно у тебя всё из рук валится! Бестолочь!
– Полно вам, Нелли Захаровна, – мягко остановила её хозяйка. – Скатерть не икона, а пятна не грехи – отстираются. Лизонька, ангел мой, не тревожься. Пустяки то.
Лизонька благодарно вспыхнула и потупилась. Я же продолжала стоять, не понимая, что мне делать. За стол меня не приглашали, чаю не налили, пирогов не предложили.
Архип запрыгнул на подоконник и старался поймать громко жужжащую муху. Откуда-то появилась полная женщина в расхлюстанной рубахе на крупных пуговицах, широкой юбке и чёрном шерстяном платке, закрывающем как волосы, так и половину лица.
Она прошла через гостиную, тяжело переваливаясь с бока на бок, и я её узнала – это её "аватар", игрушку, я видела в кукольном домике.
Служанка убила муху мухобойкой и, довольно хмыкнув, покатилась колобком к небольшой дверке в углу, откуда и доносился запах щей.
– Маняша, дурында ты такая! – недовольно воскликнула хозяйка. – Сколько раз тебе говорить, чтобы при мне мух не била! Брезгую я!
– Ага, Лариса Никитична, – донёсся из коридора ленивый ответ, из чего я сделала вывод, что такие сцены повторялись уже не раз и мало влияли на поведение прислуги.
– Анна, ты опять пропустила завтрак. Это нехорошо. Уж пора было усвоить, что особого отношения к тебе здесь нет. Чай не особа царских кровей,– в голосе Ларисы Никитичны послышался уже не укор, а неприкрытое раздражение.
Да, я уже заметила, что Анна Львовна здесь на положении то ли бедной родственницы, то ли компаньонки, то ли вообще приживалки. Трудно было это не заметить. Один аскетичный интерьер в комнате Анны чего стоил.
Нелли Захаровна довольно ухмыльнулась, отчего её некрасивое лицо стало ещё неприятнее.
– Я… – начала я, но Лизонька перебила, выпалив скороговоркой: – Тётушка, у Аннушки голова болела! Молилась она… молилась…, а сама, бедняжка, задремала. Я заходила, видела!
Нелли Захаровна скептически фыркнула. Дескать, знаем мы эту головную боль.
– Аннушка, что же ты стоишь? Уж не чужая. Садись, чай стынет. Маняша, подай ещё чашку!
Голос Ларисы Никитичны прозвучал с заметным (по крайней мере, для меня) сарказмом. Да и для остальных присутствующих тон дамы в светлом незамеченным не остался: Лизонька потупила взгляд, Нелли посмотрела со знакомым мне выражением злорадства. Очевидно, хозяйка дома не упускала случая как-то задеть Анну. Мне такое отношение казалось непонятным. В чем я, то есть Анна, провинилась в этом доме?
Я села за стол, не зная, куда девать руки. Архип, словно чувствуя мою неловкость, спрыгнул с подоконника и с независимым видом устроился у ног, положив голову мне на туфельку.
Маняша, тяжко ступая, принесла чашку – тонкую, почти прозрачную, с золотым ободком по краю. Поставила передо мной на блюдце с таким звоном, что Лизонька вздрогнула, а Нелли Захаровна поджала тонкие губы.
– Осторожнее! – воскликнула Лариса Никитична. – Сервиз французский, между прочим, костяного фарфору. Перебьешь!
– Коли до сей поры не перебила, так и не перебью – пробурчала Маняша себе под нос и, переваливаясь, удалилась обратно на людскую половину.
Я заметила, что начала мысленно использовать слова, в моем, современном мире, уже не употребляемые. Всегда любила историю и читала много книг о дореволюционной России. Нужные понятия как бы сами собой всплывали в голове.
Оглядела гостиную повнимательнее. Высокие окна украшали тяжелые портьеры с золотыми кистями, сейчас раздвинутые, а поверх – поперечная драпировка, название которой тоже всплыло в голове… ламбрекен. Но это слово я знала еще от бабушки, которая после переезда в нашу новую квартиру, перевезла туда почти весь быт коммуналки. У стены притулился узенький столик на тонких ножках – кажется, он назывался консолью. А на нём стояла фарфоровая бонбоньерка, коробочка для конфет
Лариса Никитична благосклонно кивнула:
– Ну вот, другое дело. А то стоит как памятник, настроение портит.
Чай оказался крепким, душистым, с липой, бабушка в моем детстве заваривала такой же.
– Пирожки, Аннушка, – сказала Лизонька тихонько и пододвинула ко мне блюдо.
Я протянула руку и взяла один пирожок, румяный, с аккуратной косичкой по краю, ещё тёплый. Осторожно откусила, чтобы начинка, грибы, смешанные с капустой и зелёным луком, не посыпалось на стол. До чего же вкусно!
– Хороши у Маняши пироги, – ласково отметила Лариса Никитична, поднося ко рту льняную салфетку. – Дура дурой, а стряпать мастерица. За то и держу, а то б прямиком в деревню отправила.
Я кивнула, боясь, что голос выдаст волнение. До чего же всё реально! До чего вкусно! В последний раз я ела такие пирожки... наверное, в детстве, да. В моей рабочей жизни всё было быстро: в будни – заводская столовая, по выходным – яичница на скорую руку, сосиски, быстрый супчик. Вдумчиво готовить я начала только на пенсии, но с тестом никогда особо не дружила.
– Аннушка, а ты попробуй с брусничным вареньем, – Лизонька пододвинула ко мне розетку с тёмно-рубиновым джемом. Кажется, она успокоилась и больше не суетилась.
Я положила ложечку варенья в чай. Ну, за одно точно волноваться не стоит – я сегодня сыта. А вот насчет завтра не знаю. Шоу как-то затянулось.
Архип под столом нетерпеливо царапнул меня по туфельке. Я незаметно отломила крошечный кусочек пирожка и опустила руку вниз. Кот деликатно взял угощение, даже не коснувшись зубами пальцев, и довольно замурчал.
Лизонька потянулась через стол с чайником, чтобы подлить тётушке чаю.
Хозяйка дома взяла серебряные щипцы, изящно сжала ими кусочек колотого сахара, на мгновение задержала его над чашкой, словно оценивая вес, и опустила в янтарный чай. Сахар лёг на дно белым кубиком. На донышке сахарницы оставалось ещё с десяток таких же колотых неровных кусочков – Маняша так и не принесла новую порцию.
Я поднесла свою чашку к губам, когда вдруг заметила краем глаза какое-то движение. Серебряная ложечка в чашке Ларисы Никитичны дрогнула. Медленно провернулась, встав вертикально – раз, другой. Звякнув о фарфоровые стенки, деликатно завращалась, размешивая сахар. Лариса Никитична при этом рассеянно улыбалась, глядя в окно и опустив руки на колени.
– А скажи-ка, Маняша, – обратилась она к служанке, притащившей в гостиную тарелку с засахаренной клюквой, – кости твои нынче не ноют? Быть дождю?
– Ох, быть, – на этот раз оживленно отозвалась прислуга. – Ноють, как есть ноють. Спозаранку как разнылися, так и болять.
Я замерла с чашкой у губ, не в силах отвести взгляд от ложечки. Та двигалась сама собой. Я ждала криков, визга, хотя бы удивлённых возгласов. Но их не последовало.
Лизонька, сидевшая рядом, с мечтательной улыбкой откусывала от пирожка. Маняша тащила на кухню самовар. Только Нелли Захаровна смотрела на хозяйку с выражением укоризны, поджав тонкие губы.
– Лариса Никитична, – проговорила она негромко, но с нажимом. – Зря вы это. Нынче пост… и вообще.
Лариса Никитична подняла на неё глаза. Взгляд её был спокоен и чуть насмешлив.
– Пост? – переспросила она. – Ну так чай – не скоромное... – женщина посмотрела в свою чашку, где всё ещё кружилась ложечка, и, аккуратно вынув ее, усмехнулась уголком губ. – И сладкое нам батюшка не запрещал. Зато будет, в чем отцу Виссариону исповедаться. С кипенными белыми душами только ангелы на небесах живут. Мне Господь уже наказаний отсыпал, а я за них расплатилась. Могу и пошалить когда.
Маняша, вернувшаяся с подносом, широко перекрестилась на икону в углу комнаты. Нелли Захаровна покачала головой, но ничего более не сказала.
– Аннушка, что же ты не пьёшь? – обратилась Лариса Никитична ко мне всё с той же спокойной полуулыбкой. – Совсем остынет.
– Благодарю вас, – выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я пью.
Так, они не удивлены. Они вообще не удивлены! Для них это – норма. Что «это»? Магия? Волшебство? Лизонька что-то говорила… просила не упоминать магию в разговоре с батюшкой. А живые игрушки в кукольном домике? Не из этой же пьесы?
– К четвертому часу отца Виссариона ждём, – как раз напомнила всем хозяйка. – Надо бы в молельне прибраться. Лизонька, поможешь Верочке?
– Да, тётушка, – послушно отозвалась девушка.
Что за Верочка? Новый персонаж? Чего еще мне ждать?
– А ты, Анна, – взгляд Ларисы Никитичны сделался колючим, – перед батюшкой истерик не разводи, как намедни, очередного разу род Григорьевых не опозорь. И чести сына моего покойного… Ванечки… не осрами. Помни, чья ты невестка, – женщина поднесла платок к сухим глазам, ее голос на миг дрогнул. – Перед отцом Виссарионом честна будь. Расскажи все, что мучит тебя как на духу. Не бойся и не скрывай. Помни, что мы тебя приютили тут, несмотря на твое… состояние. Небось в монастырь не отправили и в лечебницу для душевнобольных не упекли.
– Спасибо, – начиная кое-что понимать, ответила я. – Я запомню.
Глава 3
После завтрака я поднялась к себе. Архип покрутился у ног и лег у столика с нехитрым письменным набором: чернильницей, пером и стопкой желтоватой бумаги, сцепленной кожаным уголком.
У меня было время немного оглядеться. Темные обои, шкаф темного же дерева – тоскливая обстановка, конечно. В углу комнаты под полотенчиком скромно притаились кувшин с водой и пустой медный тазик. Кроме того под кроватью я заметила простую белую «вазу», о предназначении которой догадалась не сразу.
Н-да. Увиденное меня не порадовало. Всегда боялась, что когда состарюсь, придется нанимать кого-нибудь, чтобы выносить за мной горшок. А тут еще молодая женщина – и такой конфуз. К тому же, насколько я поняла, личной горничной Анне Львовне не полагалось. Придется самой бегать по коридорам с ночным фарфоровым другом.
Тело напомнило о себе. Не только естественными потребностями, но и зудом под колючим платьем, запахом пота и сальными волосами. Не уподобиться бы Нелли… как ее там.
Скрепя сердце я вышла в коридор и спустилась, прислушиваясь к голосам. Обе гостиные, и справа, и слева были пусты. Я тихонько перебежала на людскую половину.
Там на меня пахнуло теплом, кислой капустой и мыльной пеной. Короткий коридор людской половины упирался в массивную, обитую тканью дверь, из-за которой доносился гул голосов и стук ножей о деревянный стол. Видимо, то была кухня.
Далее виднелись четыре двери, две были раскрыты, и я с любопытством заглянула внутрь. Одна дверь вела в кладовую со стопками чистого белья и прочим повседневным богатством, другая позволяла разглядеть грубые деревянные лавки и некрашеный стол, за которым, скорее всего, обычно обедала прислуга. За ситцевой занавеской в углу располагались ведро с водой и жестяной рукомойник.
Из кухни вышла Маняша, увидела меня и коротко кивнула.
– Маняша, проведи меня… э-э-э… в туалет. Мне что-то нехорошо, голова кружится.
Служанка на миг замерла, вытирая мокрые руки о фартук, и с лёгким удивлением глянула на меня из-под низко надвинутого платка. Видно, не привыкла, чтобы «господская» родственница обращалась к ней с такой просьбой да ещё так прямо называла вещи своими именами.
– Так это... – она мотнула головой в сторону рукомойника, – занавесочку отодвиньте, там оно всё. А ежели по-большому, так во дворе, у заборчику, дощатая будка имеется. – Маняша махнула рукой в узкое окно куда-то в сторону заднего крыльца, – я вас сейчас проведу. А то вдруг упадёте ещё с кружения-то.
Она шагнула ко мне, на всякий случай придерживая за локоть, но в глазах её еще теплилось недоумение: странная барыня, право слово, будто не в этом доме живет. Очевидно, несмотря на все «психологические особенности», до таких просьб Анна Львовна еще не скатывалась.
– Ох, барышня, – покачала головой Маняша, – да на вас лица нетуть! Исхудали-то как, мощи одни.
