— Я прихожу, потому что, если этого не делать, твои прекрасные карманы сожрут мой родной город, — резко оборачиваюсь к нему. — Не путай зависимость системы от меня с моей личной привязанностью к тебе.
Он смотрит прямо, не отводя глаз. Потом едва заметно кивает, будто принимает поправку.
— Хорошо, — произносит. — Работа так работа.
Он убирает руку с моей ладони. Мир вокруг слегка дрожит, как картинка на старом телевизоре, когда пытаешься подстроить длину волны маленьким колёсиком. Я чувствую знакомую пустоту под ногами — не физическую, а ту самую, когда реальность готовится выплюнуть тебя обратно.
— Саша, — успевает он сказать напоследок. — Когда будешь там… Если станет совсем тонко — не геройствуй. Позови. Я помогу… даже если придётся за это заплатить.
Я хочу сказать, что я не геройствую. Я просто делаю то, что никто больше не сделает. Но слова застревают в горле. В следующее мгновение набережная, сакура, река и он — всё размывается, складывается внутрь, как картинка в детском калейдоскопе.
Глава 2. Утро. Балкон. Кофе
Я просыпаюсь от противного звона будильника. Хотя о чём это я — все сигналы будильника априори противные.
Комната — моя, не приукрашенная никем: Ровные серые стены новостройки, с парой картин, которые я сама рисовала. Именно рисовала, а не писала. Писала я картину, что у меня висит на кухне, не такую большую, но не по номерам, с эскиза, масляными красками, а эти нарисованные. Я люблю картины по номерам, это достаточно медитативное занятие, и результат, обычно, удовлетворительный. На одной изображены две большие красивые рыбы, с яркими, даже пёстрыми хвостами, образующие знак Ин-Янь, а на второй — милая девчулька неопределённого возраста с дымящейся кружкой в руках. Хочется надеяться, что это кофе. Почему? Ответ прост — я его люблю. Искренне и беззаветно.
На прикроватном столике — раскрытый ноутбук, с погасшим экраном, неровная стопка книг, в которых Лавкрафт спорит с Кафкой о том, что страшнее — человек и его взаимоотношения с социумом или всё-таки неведомые фантастические твари.
За окном — приятное утро моего района, где отовсюду разносятся отдалённые, приглушённые голоса: кто-то собирает детей в школу или садик, кто-то заводит машину, кто-то выгуливает собак.
И где-то там, за чередой жилых кварталов и гаражей, — завод, который вышел из-под контроля и начал забирать людей.
Я выключаю будильник, и продолжаю лежать, растирая лицо ладонями.
— Доброе утро, Лариса, — бурчу я. — Включи мою любимую.
— Доброе утро и Вам, Александра, включаю вашу подборку «классика».
По квартире начинают разливаться мягкие клавиши органа и клавесина, струнные. В плейлист «классика», который я довольно долго собирала входят: немного музыки из фильмов, что-то из современной классики от авторов, которых я и запоминать не буду, но в основном это Шопен, Вивальди и отдельные композиции этнической музыки разных народов мира. Но сейчас, конечно же начинает играть первая позиция в плейлисте — Vivaldi: Nisi Dominus, мой любимый, сто двадцать шестой псалом в исполнении гениального Андреаса Шолля. Это что-то невероятное — никогда не перестану наслаждаться его ангельским голосом. Такая красота быстро выветривает из памяти противный «пи-пи-пи-пи» будильника — спасибо!
— Спасибо, Лариса! — благодарю её, глядя в потолок.
— Всегда пожалуйста, Александра, — отвечает квартира привычным голосом.
Я отрываюсь от подушки и понимаю, что в ногах тяжелее чем должно быть. Это значит, что Азатот снова решила, что я — часть матраса.
— Азя, слезь.
Кошка открывает один жёлто?зелёный глаз, смотрит на меня с тем самым выражением «ты уверена, что знаешь, что делаешь, смертная?», медленно поднимается, потягивается — как будто разминает не своё тело, а всю, созданную ей лично, вселенную, — и соизволяет переползти на тумбочку. Там уже стоит её миска. Пустая, как бюджет районной поликлиники.
— Поняла, — вздыхаю. — Мироздание голодно.
По дороге на кухню забираю с подоконника банку кошачьих консервов. Открываю, вываливаю в миску мягкий комок мяса и, не сдержавшись, театрально наклоняю голову:
— Я, как покорнейшая слуга великой и ужасной Азатот, смиренно прошу соизволения отведать сей скромный дар в виде мясных консервов. Искренне надеюсь, что они удовлетворят ваш безупречный вкус.
Азя молча нюхает содержимое, делает паузу, как истинный кулинарный критик, и только потом снисходительно приступает к еде. Хвост при этом демонстративно разворачивается мне в лицо.
— Жопа ленивая, — добавляю уже без торжественности.
Из коридора раздаётся быстрый цокот когтей. Джек-рассел по имени Майло влетает в кухню, как шаровая молния, радостно вертит задом и заявляет всем своим видом:
— Я тоже тут! Я тоже готов пробовать консервы! Можно мне тоже быть великим и ужасным? Или хотя бы просто ужасным?
— А вот и воплощение хаоса собственной персоной, — приветствую вечно жизнерадостного пёсика. — Тоже проголодался? Или соскучился?
Судя по поведению — и то, и другое. Неудивительно, он очень любвеобильный, а с той подвижностью, что он обладает от природы, ест он каждый раз как не в себя, и не толстеет. Мне бы так.
Накладываю ему в миску свежие консервы и подливаю водички из фильтра.
Потом срываюсь и иду на балкон.
Балкон — мой несертифицированный барбитурат. Одно из очень немногих мест, которые я искренне люблю, и которые для меня действительно что-то значат.
Я открываю дверь, выхожу босиком. Прохлада линолеума, лежащего прямо на голом бетоне, бодрит не хуже кофе. Вот за это я и люблю свой балкон и ни за что не буду стелить сюда коврики.
Даже сейчас, в июле, здесь хорошо. Окна выходят на запад, солнце сюда ещё не добралось, и на застеклённом балконе стоит та самая редкая для лета свежесть. Если бы не она — фиг бы кто меня поднял так рано. Ну, кроме Луки, конечно. Но он пользуется другими методами.
Я облокачиваюсь о перила и какое?то время просто стою, дышу. Обожаю именно эти ранние моменты, когда летом ещё не жарко и воздух не пытается тебя сварить, а наоборот — гладит по коже.
Когда приходит время цветения весь двор пахнет сиренью. Иногда — свежескошенной травой. Это два моих официальных любимых запаха. Сирень, понятно, у многих в топе. А вот трава… Именно та, что только что скошена и чуть полежала на солнышке, — мой личный фетиш.
Этот запах пробуждает вспоминания прямиком из детства: сеновал на втором этаже над какой?то хозпостройкой у родственников, сено, которое колется под простынёй, наши с двоюродной сестрой ночёвки там. Сверчки, редкие, далёкие крики сов, глупые разговоры до рассвета. Никаких забот, никаких проблем. Только мечты о светлом будущем и сиюминутные маленькие радости.
Иногда я думаю, что тогда лимб тоже где?то был, просто никто мне ещё об этом не говорил. Но по утрам на балконе я предпочитаю делать вид, что есть только двор, свежий воздух и холодный пол под ногами. Ладно, хватит мечтать. Я так до вечера могу стоять.
А во дворе продолжается «жизнь города».
Мамочки в спортивных штанах и с хвостами гоняют детей по площадке:
— Дима, не виси на горке к верх ногами, я последний раз предупреждаю!
— Соня, не ешь песок, детка, он же грязный… Аа, ладно. Больше грязи — шире морда.
Подростки, или правильнее наверное — молодые люди, которые только проснулись уже курят и ведут важнейший диалог, на повышенных тонах, о том, какая из двух рэп-групп «рил топ», а кто «полный зашквар». Один из них, в чёрной толстовке, каждый раз косится в мою сторону, и не сильно это скрывает. С возрастом это проходит. Обычно. Не у всех.
Корги-генерал инспектирует кусты, старик в шапочке терпеливо стоит рядом, держа поводок. На лавочке у подъезда две бабки раскладывают по полочкам новости: какая сволочь из ЖЭКа опять не пришла, чья внучка связалась «с этим негодяем блогером», и почём нынче огурцы в ближайшем супермаркете.
С пятого этажа, как по расписанию, включает музыку семья с тяжёлым вкусом и лёгкой рукой. Сегодня — какой?то старый поп-хит, который я помню по школьным дискотекам. Было время, когда под него кто-то клялся любить меня вечно и до гроба, неумело пытаясь нащупать застежку от лифчика.
Чуть позже он выбрал вечность с другой, но песня от этого хуже не стала.
Пару лет назад я всерьёз думала, что буду сидеть здесь с ним, спорить, чья очередь выносить мусор, ругаться, что он опять поставил кружки не туда, или носки разбросал. Что я буду орать из кухни: «Ты заберёшь ребёнка из садика?» и ворчать, что он учит детей плохой музыке. Что у нас будет нормальная семейная жизнь с нормальным городом на заднем плане.
А потом я сидела здесь одна, пила холодный кофе… по-ирландски, и читала сообщения:
«Это не твоя вина. Дело не в тебе — дело во мне»
И смеялась, потому что это звучало как «Я просто мудак, и не смог придумать оправдание поинтереснее».
Ладно. Пора идти «завтракать».
Завтракать. Завтра?Кать. Странное слово. Чем дольше его крутишь в голове, тем меньше оно похоже на нормальное. Почему именно «завтрак». Лариску перебивать не хочется, а телефон брать в руки ради погуглить точно нет — я пока «вне зоны доступа». Последние слова я почему-то подумала нараспев, песня что ли есть какая… Соберись.
Я пару раз шепчу про себя:
— Завтракать. Завтра?Кать. Завтра… как ты?
Мозг делает характерный щелчок: семантическое насыщение. Ещё чуть-чуть — и я всерьёз поверю, что такого слова никогда не было, и это я только что его придумала, стоя в своей кухне в любимой застиранной футболке.
— Сколько лишних мыслей по утрам, — сообщаю я пустому холодильнику. — Видимо, организм пытается оттянуть момент, когда ему придётся работать.
На кухне привычный хаос. Холодильник глухо вздыхает, как старый друг, который скучает, потому что в него редко заглядывают. Открываю дверцу. Осмотр стратегических запасов показывает: полпачки масла, одинокий йогурт, пару огурцов, которые уже совсем поникли, и контейнер, содержимого которого я уже не помню, и сейчас точно не настроена на его исследование. Не сегодня. И конечно же — молоко. Много молока. Куда же без него.
— Так, выбор не велик: овсянка-сэр, или просто кофе, — озвучиваю меню.
Овсянка требует больше оптимизма, чем во мне сейчас есть. Кофе выигрывает по всем параметрам.
Наливаю воду в чайник, включаю. Пока он шумит, вытаскиваю из хлебницы батон, отрезаю два куска, засовываю в тостер. Щёлк — и мир становится чуть стабильнее. Вечные ритуалы спасают лучше любой магии.
Телефон лежит на столе и притворяется спящим, но я-то знаю — он затаился. И то, только потому что на ночь я его ставлю в режим «идите лесом и не шумите». Разрешаю только немного повибрировать. Ну конечно, вспомни его и он тут как тут — экран вспыхивает, телефон вздрагивает и начинает ползти ко мне. Во так, ползи. Ещё чуть ближе…
— Хоть бы реклама, — вздыхаю.
Жму «принять».
— Саша, ты не спишь? — в ухо влетает бодрый, противный в этот час голос Артёма. Мой партнёр по каналу и человек-уведомление: появляется всегда чуть раньше, чем хочется.
— Нет, Артём, — вяло отвечаю. — Это всё тебе снится. Я — твой ночной кошмар и уже скоро задушу тебя — спасайся.
— Нее, в кошмарах я всегда без штанов посредь торгушки, — радуется он. — Слушай, у тебя там Заводской под боком, да?
— Под левым, если быть точным, — бурчу. — Зудит уже с утра. Что случилось?
— Завод, тот самый, мы про него, как-то говорили, в Заводском, возле железки…
— Да поняла я, ближе к делу.
Его голос резко становится серьёзным:
— Пацан с крыши утром улетел. Видео уже гуляет, но оно как из девяностых, снято будто на кирпич — не все пока умеют ночную съёмку нормальную делать. Ты можешь туда сгонять? На тебя вся надежда. Люди уже ждут в чате. Ты же наш «участковый по городу» негласный. Разузнай, сделай заметки, статейку напиши — всё как обычно. У тебя же нюх на такое, вот и узнаешь есть там что-то для нас или просто домыслы.
Фраза «пацан с крыши» стыкуется с ночной картинкой, как пазл. Я на автомате сжимаю кружку сильнее.
— Ты у меня такой заботливый, — говорю. — Мог бы сначала спросить, жива ли я, а уже потом кидать меня в промку. Вдруг я тоже упаду и ногу подверну?
— Ты жива, раз издеваешься, — отмахивается он. — Саша, серьёзно. Менты уже там, МЧС там, народ в нашем чате воет. Половина пишет «сам виноват, не хрен лазить», половина — «завод жрёт людей уже десятый год». Это наш контент, чувствуешь?
Я вижу. И ещё вижу, как в его голове уже складываются циферки: просмотры, донаты, рекламные интеграции. Артём никогда не притворяется альтруистом, и за это я его ценю. Иногда. Но, так как я в любом случае уже получила заказ от Луки, то сейчас торгуюсь скорее «для вида». Чтобы не думал, что меня легко уговорить.
— Отправь локацию, — говорю. — И ту фигню, что там уже наснимали. Чтобы хоть знать, к чему готовиться.
— Уже кидаю, радость моя, — он чмокает воздух, как будто я стою не на кухне, а где?нибудь под его подъездом. — Ты лучшая.
— Единственные всегда самые лучшие, — бурчу, но он уже отключился.
Не успеваю отключиться от звонка как телефон начинает пиликать: входящие сообщения, фотки, пара видео снятые, наверное, людьми с тяжёлого похмелья. На одном — кусок крыши и скорая. На другом — чьи-то всхлипы и голос: «Говорю тебе, это место проклято». Ни одной нормальной композиции, ни одной панорамы. Прекрасный полевой материал.
— Супер, — повторяю я, но тоном, который не перепутаешь с восторгом.
Тостер сообщает о готовности батона весёлым «дзынь». Я достаю эту противоречивую радость, мажу маслом, откусываю. Почему хлеб всегда с одной стороны подгорает, а с другой почти сырой? Хороший тест на оптимизм. Какую сторону нужно выбрать, чтобы быть оптимистом? С водой в стакане проще — это всего лишь вода, сколько её не налей.
Открываю чат района. Там уже всё кипит:
«Опять этот гроб. Сколько можно молчать?»
«У нас там сын работает, говорит, лестницы без перил, всё гнилое»
«Пацан сам полез, чего вы хотите? Везде надо голову включать»
«Саша, напиши уже про них по-человечески, ты же можешь. Нас же никто не слушает»
«Напиши по-человечески» — лучший бриф в моей карьере.
Хорошо. Сделаем. Но сначала — кофе.
Так выпьем кофе. Где же кружка? И утро станет веселей… Как-то так.
Так, где же всё-таки кружка? Конечно — в мойке, где же ей еще быть. Мою свою большую кружку — грамм на семьсот, с полуслезшей надписью «Лучший день — сегодня!» А ниже приписка чуть более мелким шрифтом — «Хотя, кажется, что был вчера», которая видела всё: дедлайны, истерики, ночные вылазки и попытки быть ЗОЖ.
— Так, — говорю я вслух. — Один большой, и до неприличия вкусный кофе. Для человека, который опять собирается лезть туда, куда нормальный человек не полезет.
В кружку щедро сыплю растворимый. Сегодня — стандартный, классический, хотя я люблю разные, с ароматами лесных орехов, экзотики всякой. Чайник уже подоспел, и, открыта дверь холодильника.
Сначала кипяток, полкружки, добавляю ложку сахара — не больше. Кофе должен быть чуть сладковатым, но с заметной горчинкой. Потом молоко. Молоко — половина успеха. Обязательно холодное. Им заполняю кружку почти до краев.
— Многие скажут, что это пойло, — Отпиваю первый глоток стоя, просто проверить, всё ли на месте. — Пусть так. Но вкуснее пойла я ещё не пробовала. Разве что немного ванили бы не помешало.
