Глава 3 Выход из берлоги
Свет ударил в глаза, как острая льдинка и я зажмурился, заурчал от протеста, зарывшись мордой в шерсть Мамы, но она мягко, неотвратимо подталкивала меня вперёд, к этому ослепительному разрыву в стене их мира. Воздух хлынул внутрь - не спёртый, тёплый воздух берлоги, а поток свежий, колючий, невероятно сложный. Он ударил в ноздри, заставил чихнуть. Запахи! Их было тысячи, а может миллионы! Холодная сырость тающего снега, острая горечь хвои, сладковатая прелесть прошлогодней листвы. Что-то резкое и мокрое - мох на камнях. И что-то неуловимое, зелёное и манящее, плывущее откуда-то издалека.
Я сделал первый шаг, вернее , неловко плюхнулся из берлоги в рыхлый и холодный сугроб. Снег обжёг лапы непривычным холодом, я взвизгнул и отпрыгнул, шлёпнувшись назад. Рядом так же неуклюже бултыхался брат, фыркая и тряся головой.
И тогда я открыл глаза, по настоящему. Мир был огромный и невероятно пугающим. Вместо тёплого потолка - бесконечная, бледно-голубая чаша неба, где плыли пушистые клочья. Вместо тесных стен - колонны деревьев, уходящих ввысь, в самое небо. Они были бурыми, серыми, а на некоторых ещё висели клочья мха, как странная шерсть. Земля под ногами была не ровным полом, а хаосом: пятна грязного зернистого снега, бурая хвоя, чёрные проталины с жухлой травой, блестящие лужицы , в которых отражалась небо. Я замер, ошеломлённый и моё маленькое сердце колотилось где-то в горле. Каждое чувство в душе кричало. Свет резал глаза, даже через прищур. Звуки - не приглушённые гулкие шумы из-за стены, а острые и конкретные: капель с веток (тик-тик-тик), шелест ветра в вершинах (ш-ш-ш), далёкое карканье вороны (кра-а). И запахи...я просто не мог с ними справиться. Они накатывали на меня волнами, каждая со своей историей, намекая на что-то съедобное, опасное и интересное.
Брат, кажется, справился быстрее. Он пофыркал, потопал к ближней проталине и сунул нос в мокрую землю. Тут же отпрянул, чихнул и с любопытством тронул лапой блестящую лужицу. Вода разлетелась брызгами и он взвизгнул от восторга.
Мама вылезла последней, огромная, спокойная. Она потянулась, встав на задние лапы и её силуэт на мгновение закрыл солнце. Потом опустилась, обнюхала нас обоих коротким, деловым движением и медленно пошла в сторону ручья, чьё журчание было слышно неподалёку. Её спина, широкая и знакомая, была единственным якорем в этом бушующем море новых ощущений.
Я рванул за ней, поскальзываясь на снегу и путаясь в ветках и корнях. Холодный мокрый снег набивался между пальцев лап. Каждая кочка, каждая ветка была препятствием. Я был крошечным, беспомощным в этом гигантском, шумящем, пахнущем мире. Но рядом шла Мама. И где ступала её тяжёлая лапа, снег приминался, оставляя тёплую, надёжную тропу. Я шёл по её следам и постепенно паника стала отступать, уступая место другому чувству - жгучему, всепоглощающему любопытству. Я остановился у упвшей шишки. Она была колючей и пахла смолой. Я тронул её лапой, а потом лизнул. Горько! Я сморщился, потом увидел, как по стволу дерева ползёт жук, блестящий, как кусок смолы. Потянулся к нему носом и жук замер, а потом упал в хвою и исчез. Я поднял голову, где луч солнца пробивался сквозь ветви и падал в проталину, где в золотом пятне копошились какие-то маленькие, почти невидимые букашки. Мир, который минуту назад был просто ослепительным, громким и пугающим хаосом, начал распадаться на очень интересные детали. Подбежал брат, толкнул меня боком, предлагая поиграть. Мы вцепились в неуклюжей, тихой возне прямо на холодном, колючем ковре из прошлогодней хвои. И в тот момент, кусая брата за ухо и чувствуя что он вырывается, я вдруг понял, что этот огромный, холодный, шумный мир...он был наш. Он был страшным, конечно и он был также полон воды, которую можно было пить , прямо лакая из лужи. Полон интересных запахов, за которыми можно было ползти и солнечных пятен, в которых было так здорово греться. И он был бесконечно, невероятно прекрасным в своей сырой, резкой, живой реальности.
Мама пила воду у ручья, наблюдая за нами одним глазом. Я оторвался от брата, подбежал к ней и прижался мокрым боком к её сухой, тёплой шерсти, посмотрел вокруг уже не с ужасом, а с зарождающимся чувством собственности.
- Мой лес, -прошелестело что-то внутри меня, ещё не мысль, а чистое, животное ощущение. - Мой большой, большой лес.
Глава 4 Весна. Уроки леса
Весна разворачивалась, как огромный, мокрый цветок. С каждым днём солнце пригревало всё сильнее. Оно больше не было просто холодным светящимся пятном в небе, а стало источником тепла, которое пробивалось сквозь шерсть и грело кожу. Я учился этому теплу и ложился в солнечные пятна на проталинах, растягивался и замирал, блаженно жмурясь, пока брат не нападал на меня с игривым рыком.
Снег сдавался не сразу. Он становился зернистым, ноздреватым, как старый лёд и под ним проступала тёмная, жадная до тепла земля. А потом начиналась Великое Капельное Царство. Целый день стоял переливчатый звон: как-кап-кап-дзынь! Сосульки на скалах над берлогой роняли тяжёлые холодные капли. Снег, забитый в расщелины корней, потел и стекал ручейками. Эти ручейки собирались в шумные потоки, которые промывали в лесной подстилке борозды,бурлили вокруг коряг и несли прошлогодние листья, хвою и запах пробуждающейся земли.
Мама повела нас к большому ручью - тому самому, чьё журчание мы слышали из берлоги. Он преобразился. Теперь это был не робкий поток, а полноводная, пенящаяся речушка, грохочущаяся по камням. Я зачарованный, сунул лапу в быстрину и отдёрнул с испуганным фырканьем. Сила! Холодная , живая сила пыталась утащить мою лапу. Я отпрыгнул и сел, наблюдая, как вода несёт ветку, вертит её и засасывает под подмытый камень. А брат оказался смелее или глупее. Пытаясь поймать проплывающую мимо шишку, он поскользнулся на мокром камне и шлёпнулся в воду по брюхо. Был визг, который он издал, был полон самого чистого, неподдельного ужаса. Мама одним движением вытащила за шкирку, отряхнула, и он, дрожа и фыркая, долго тёрся о её бок, жалуясь на коварство мира. Это был урок Первый: вода может быть питьём, а может быть и силой, нужно знать место и время.
Мама учила нас не заметно, своим поведением. Она шла медленно, часто останавливалась, поднимая голову и раздувая ноздри. И я перенял эту привычку, замирал рядом, втягивал воздух, пытаясь расшифровать послание. Вот запах сырой коры и чего-то сладкого - Мама раскапывала когтями трухлявый пень и оттуда высыпались личинки, жирные и шевелящиеся. Она слизывала их и отходила, дав нам попробовать. Они были странные на вкус, маслянистые, но после них в животе возникало приятное чувство. Урок второй: еда может прятаться, нужно слушать нос и знать, где копать.
А ещё запах, от которого Мама вздрагивала и уводила в сторону, делая большой круг - горький, резкий, чужой запах. Однажды мы наткнулись на его источник: полусгнившую тушу лося. Запах был таким густым, что его можно было почти потрогать. Мама зарычала тихо, глубоко и шерсть на её загривке стала дыбом и она не позволила нам даже приблизиться. Урок третий: не вся еда - еда. Некоторые запахи означают болезнь, смерть и опасность.
Лес наполнялся с каждым днём жизнью и я его всё больше познавал, узнав что стволы деревьев не просто столбы..По ним сновали муравьи, целыми живыми реками и если ткнуть палкой в их путь, они рассыпались, но ту ту же снова собирались в стройные колонны, неся свои белые ноши. Я мог наблюдать за ними часами, заворожённый их целеустремлённой суетой.
Стали появляться птицы. Сначала только крикливые вороны и сойки, которые с ветки кричали на нас что-то обидное. Потом прилетели другие - с яркими вспышками жёлтого оперения на груди и с невероятно длинными хвостами. Они были осторожнее, мелькали в ветках и их песни наполняли лес: свисты, трели, переливчатые рулады. Это была другая музыка, сменившая зимнее безмолвие.
И вот однажды утром я увидел Чудо. На краю большой проталины, где земля уже была чёрной и мягкой, из-под под слоя прошлогодних листьев, пробился зелёный, туго скрученный росток. На его кончике висела прозрачная капля росы и в ней, переливаясь, горело всё солнце. Я осторожно, благоговейно тронул его носом. Росток упруго подался и он пах... будущим - зелёным, сочным, неизведанным растением. Потом я оглянулся. Мой брат гонялся за бабочкой, которая только что вылупилась и неумело порхала над землёй. Мама, прищурившись, грела бок на солнце у ручья. Воздух дрожал от тепла и тысяч запахов: цветущей ивы, прогретой хвои, влажного мха, моей и брата шерсти.
Страх первого дня растаял, как последний снег в глухом овраге. Его сменило нечто другое - чувство глубочайшей, на уровне каждой клеточки, принадлежности. Я был частью этого огромного, дышащего, поющего и капающего организма. Каждый камень, каждый ручей, каждый запах и звук были страницами одной большой книги, которую нам с братом предстояло научиться читать. И я был готов этому учиться. Я ткнулся носом в зелёный росток снова, впитывая его запах - запах весны, запах жизни, которая только начиналась
Глава 5 Первая ночь вдали от берлоги
Тень забрала солнце медленно, крадя краски у мира. С начало исчезли золотые пятна на земле, потом потускнела начавшаяся появляться зелень и лес стал серо - синим, плоским и незнакомым. Берлога с её тёплой, гарантированной темнотой осталась где-то далеко позади, за бессчётным количеством ручьёв, буреломов и пахнущих смолой деревьев.
Мама остановилась у огромного, поваленного бурей дерева. Его корни, вывороченные вместе с комом земли и камней, образовали тёмный, сырой навес. Здесь пахло не сном и безопасностью, а сыростью, гнилой древесиной чужими, давними следами - возможно, лисы или барсука. Я прижался к Маминому боку, чувствуя, как сгущающаяся темнота давит на меня. Днём лес был огромной, интересной площадкой, а ночью он стал другим существом - бесконечным, безглазым, полный шёпотов.
Она начала обустраивать место для ночёвки и мощными движениями лап разгребла под корнями прошлогоднюю листву, углубляя ямку. Делала она это молча, сосредоточенно. В её движениях не было уюта, только практичность. Это была не берлога, это было просто укрытие. Понимание этого легло в мой желудок холодным комком. Я и брат забились в самую глубь, под самый навес корней, стараясь занять как можно меньше места. Брат, обычно такой озорной, теперь молчал, лишь изредка всхлипывая. Его страх был физически ощутим, как дрожь в его маленьком теле. Стемнело окончательно и наступила темнота берлоги, но та была тёплой, бархатной, своей, а эта была жидкой, пронизывающей, чужой и в ней зажглись глаза. Не настоящие глаза, а точки холодного зеленоватого света вдали - возможно, отражение звёзд в лужах. Шорохи, которые днём казались безобидными - переполз жук или упала шишка теперь нарастали, обрастали плотью. Каждый хруст ветки где-то в чаще был шагом невидимого кого-то. Каждый отдалённый вой волка заставлял сердце замирать и биться чаще, громко, словно выдавая их укрытие всему лесу.
Мама легла у входа, загородив его своим телом. Её запах был единственный знакомый и спасительный остров в этом море ночных запахов: влажной земли, ночных цветов, чего-то острого и хищного. Но даже её мощный силуэт казался уязвимым на фоне безгранично - чёрной пустоты леса. Я прикрыл глаза, но это не помогало. Ночной лес проникал внутрь через уши, через нос, через каждый волосок на шкуре. И я скучал. Скучал до физической боли по тесным, надёжным стенам берлоги, по полной, гарантированной тишине, по тому сну, где не нужно было прислушиваться. Там было однообразно, но безопасно, а здесь было бесконечно интересно днём и бесконечно страшно ночью.
Над головой, в прорехе между ветвей поваленного дерева, зажглись звёзды. Я никогда не видел их так много. В берлоге звёзд не было. Здесь они были - холодными, яркими, бесчисленными и они не были дружелюбными. Они были просто далёкими, безразличными точками, под чьим светом этот огромный чужой мир жил своей, неведомой нам жизнью. Брат заворочался и тихо, жалобно запищал, тычась мордой в мой бок. Я ответил ему, прижавшись сильнее. Наш взаимный страх и общее сиротство в этом огромном мире создавало новую, хрупкую связь. Мы были не просто братьями по игре, но и были союзниками по выживанию. Мама тихо фыркнула во сне - а может не сон? Она была настороже даже во сне. И этот звук, крошечный и знакомый, стал якорем. Я уткнулся носом в лапы, втянув в себя родной запах брата и пыль с корней их временного укрытия. Я не мог уснуть, но и не мог бодрствовать полностью. Я висел в состоянии тревожной пустоты, где реальность смешивалась со страхами. Я понимал, пусть и не словами, а всем существом: обратной догори уже не будет. Наша старая, тесная вселенная осталась позади навсегда. Впереди были только эти бесконечные, полные чудес и ужасов просторы, эта чёрная, шёпотливая ночь за спиной Мамы и эти холодные, безразличные звёзды над головой.
И впервые в моей голове и маленьком медвежьем сердце, рядом со страхом и тоской по дому - берлоге, зародилось что-то твёрдое, крошечное, как тот первый зелёный росток. Принятие. Они были здесь и это теперь была их жизнь. Их большое, страшное, бесконечное путешествие. И чтобы выжить в нём, нужно было не плакать о тёплых стенах, а учиться спать под холодными звёздами, прислушиваясь к дыханию Мамы и шёпоту ночного леса, различая в нём не не только угрозу, но и привычный, вечный узор жизни.
Глава 5 Рассвет. Утро.
Рассвет пришёл не внезапно. Он начался с того, что чернота над корнями поваленного дерева растворилась в глубоком, сыром синем цвете. Потом где-то далеко, за стеной леса, как будто кто-то невидимый поджёг горсть холодных углей - небо небо на востоке тронула бледная, почти белая полоса. Я проснулся от холода. Моя шерсть была влажной от сырости, лапы закоченели. Я лежал, прижавшись к брату и смотрел, как синева медленно отступает, уступая место пепельному, а затем и жемчужному свету. Страх ночи куда-то ушёл, оставив после себя пустоту и лёгкую дрожь в животе. Хотелось есть и хотелось к Маме.
Мама уже не спала, она сидела у входа в их временное укрытие, неподвижная, как один из корней и смотрела в сторону рассвета. Её профиль был вырезан из серого воздуха - мощный лоб, нос, улавливали первые потоки утреннего ветерка. Она не просто ждала, она слушала его. Я осторожно выбрался из-под корней и подошёл к ней, тычась мордой в бок. Она ответила коротким, тихим урчанием, но не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к просвету между деревьями, к тому месту, где рождался свет. И тогда я понял: нужно смотреть туда же. Нужно слушать. Я сел рядом, подражая её позе и устремил взгляд в одну точку. Сначала я увидел только деревья, чёрные и безжизненные. Но по мере того как свет набирал силу, с ними начало происходить волшебство. Стволы стали проступать из тени, обретая объём, фактуру коры -шершавую, потрескавшуюся, живую. Хвоя на лапах елей, казавшееся ночью сплошной чёрной массой, вдруг заиграла тысячами оттенков - от тёмной бирюзы до серебристо - зелёного на кончиках. Каждая капля росы, повисшая на паутинке или травинке, зажглась крошечным, невероятно ярким солнцем.
