Я родился Медведем
Душа - Она не сразу появилась. Были времена, когда она была светом, звенящей в пустоте. Были эпохи, когда она была энергетическим полем на дне межгалактического пространства, впитывая время через энергетические осадки. Была она и вспышкой в фотосфере звезды и трепетом в коллективном разуме туманности, чьи мысли были музыкой чистой математики. Но каждая форма, каждое состояние от радостного пламени до сонного кристала - приходило к насыщению, к завершению цикла. И тогда звучал зов, тот зов который исходил не из места, а из самого устройства вещей - тонкий, неумолимый звук, напоминающий о том, что у каждого опыта есть цена, а у каждой оплаченной цены - долг перед движением. Она была не формой, а сгусток бесформенной энергии, памятью космического ветра и плыла по течению , что вело не вперёд или назад, а вовнутрь - к ядру вселенского механизма, к Скрепам. Скрепы были не местом, а процессом, теми энергетическими шлюзами, воронками реальности, где нить индивидуального сознания на мгновение расплеталось, очищаясь от привязок к прошлой форме, но не от самой её сути и именно там, в этом тигле чистого потенциала, где происходило распределение.
Она не выбирала, выбор был иллюзией для таких как она. Был баланс и была потребность. Были пустующие ниши в грандиозном полотне бытия, требующие заполнения, требующие именно того уникального спектра перерождения, что она накопила за бесчисленные циклы. Проплывая через седьмой, самый плотный Скреп, она почувствовала тяжесть и давление. Ощущение невидимой, но неумолимой гравитации, сжимающей её тонкую душу опыта в нечто плотное, ограниченное, обречённое на трение. Это был шлюз , ведущий в миры Плоти и Крови, в сферу Жестокой и Прекрасной матери.
Всевышний Космический разум.
Земля.
Биологическая форма Бурый медведь.
Цель: Прожить полный цикл. Познать инстинкт, выживание, одиночество и любовную связь. Уравновесить дикую ярость. Стать мостом между безмолвием тайги и яростным биением жизни.
Не было страха, было лишь смутное эхо удивления от того резкого контраста: от свободы космического ветра к предопределённости генетического кода, от бестелесной мысли - к будущим когтям, шерсти и желудку.
Шлюз открылся вспышкой немого света. Его вытолкнуло потоком сжатой, заряженной потенции вниз, в воронку, ведущую к одной - единственной точке выхода на зелёно - голубом мраморе планеты. Пространство смялось, время сделало петлю.
И тогда... появилась Боль. Не психическая, а физическая, огненная, сокрушительная. Давление со всех сторон. Тепло и влажность. Гулкие , приглушённые звуки - стук огромного сердца, ток крови по магистралям - артериям. Душа застряла, была сдавлена, слепа и беспомощна в тесной, тёплой темноте. Инстинкт, не её собственный , а вшитый в саму плоть, в каждую новорожденную клетку, дёргал его. Нужно двигаться, нужно на свет.
Она, древняя душа, познавшая рождение сверхновых звёзд и тишину межзвёздного льда, теперь была лишь слепым, мокрым комочком, боровшимся сквозь родовые пути. Она отталкивалась, пихалась, задыхалась в этой плоти, которая уже была и не была ею.
И вдруг - холод. Резкий, обжигающий холод воздуха. Давление спало. Громкие, грубые звуки обрушились на него: тяжёлое дыхание чего то большого и мохнатого. И он шлёпнулся на землю, покрытую прошлогодней листвой и мхом, и сделал первый вдох. Воздух ворвался в лёгкие, жгучий и пьянящий, от обилия запахов - сырость, гнилушки, кровь, молоко, медведица. Он ударил в новую нервную систему, как удар тока. И инстинктивно заскулил - тонким, жалобным звуком.
Большое Тёплое Существо, источник запаха молока и безопасности, мягко, но настойчиво подтолкнула меня своей мордой. Тяжёлый, шершавый язык вылизывал с меня родовую слизь и с каждым движением мир становился немного чётче, немного реальнее. Потом я долго спал, просыпаясь находил сосок и пил молоко, тёплое вкусное, наполнял желудок и снова погружался в сон. Прошло время и я открыл глаза, всё было размытым, в серых и бурых пятнах. Я видел огромные лапы перед собой, тёмную шерсть и в глубине этих новых, чужих глаз, приспособленным к сумеркам леса, на миг вспыхнула и погасла старая, знакомая звезда.
«Медвежонок, - прошелестело в моём новом, крошечном сознании, уже опутанном инстинктами выживания. - Я ... Медвежонок.»
Я помню первое - это Тепло. Оно было повсюду, плотное, густое, пахнущее молоком и сном. И мрак повсюду. Не страшный, а уютный, словно шкура мира. Я пихался носом в мягкую шерсть, слышал ровный , гулкий стук - это билось большое сердце, которое было моей вселенной. Мать. Я не знал тогда это слово, я знал лишь её. Мир был тёплым и тесным и пахнущий Ею.
Сначала не было даже слов , только сгустки ощущений. Ритмичный гул огромного сердца где - то над головой. Потом парное, сладкое молоко, которое само текло в рот, стоило только ткнуться носом в густую, пахнущую сном шерсть. И ещё одно присутствие рядом, такое же маленькое, тёплое, сопящие. Брат. Я ещё не знал этого слова “брат”. Я знал это как второй источник тепла в кромешной тьме берлоги. Как соперника тепла за самый молочный сосок. Как живой комочек, в который можно уткнуться, когда страшно от незнакомого гула снаружи - от ветра, воющего в горле скалы или треска ломающего под тяжестью снега дерева. Тогда мы прижимались друг к другу и страх отступал, растворяясь в общем, дремотном дыхании. Зима была долгой, тягучим сном наяву. Мы спали, но иногда просыпались. Наши маленькие тела жили своей жизнью: сосали молоко, росли, шевелились во сне. Я набирал вес и моя собственная шкурка, сначала мокрая слипшиеся, стала густой и пушистой. Прибавлялись силы, а с нею и любопытство.
Я однажды попробовал отползти от Мамы, всего на пол - медвежонка и пространство оказалось холодным, и недружелюбным. Большая лапа, ленивая и неотвратимая, мягко прихлопнула меня и подтянула обратно, к животу. Я получил урок: мир за Её пределами полон холода. Но урок не убил любопытство, а лишь отложил его. Я узнавал мир носом. Запах Мамы - сложный, глубокий, как сама земля и тайга, а запах брата похожий, но другой, с ноткой озорства и постоянной готовности к возне. Был запах старой травы, из которой была устлана берлога и запах влажного камня с древесной трухой. И я складывал из них свою первую, обаятельную картину реальности. А слух приходил ко мне постепенно. Внутри логова царила приглушённая тишина, нарушаемая только дыханием, урчанием животов и сердцебиением Мамы. Но сквозь толщу земли и снега пробивались голоса внешнего мира: тот самый вой ветра, скрип деревьев, редкие крики зимней птицы. Эти звуки были призрачными, не связанными ни с чем и оттого ещё более загадочными.
Мой брат для меня был главным развлечением и испытанием. Когда сон отступал и молоко было выпито, начиналась возня. Мы тыкались тупыми мордочками друг в друга, переваливались, пытаясь залезть сверху и скатывались. Мама терпела это какое - то время, а потом фыркала и возня мгновенно затихала. Мы учились понимать эти сигналы: довольное урчание значит можно; предупреждающее фырканье и возня сразу затихала; резкий вздох и движение - значит немедленно успокоиться. Это был для меня первый язык который я выучил.
Мы росли и берлога, казавшаяся поначалу целым миром, стала тесной. Я и брат уже не помещались одновременно у одного бока Мамы и нам приходилось делить его. Становилось теплее и сквозь входное отверстие, заваленное хворостом и снегом, начался просачиваться новый, незнакомый запах - запах влажной земли, талого снега и какой - то зелёной остроты. Этот запах будоражил и звал куда-то. Мама с каждым днём стала беспокойнее. Она чаще ворочалась, принюхивалась к воздуху, доносящемуся из щелей. Её сон становился чутким. Однажды ночью (а было ли это ночью? В берлоге царил вечный полумрак) раздался громкий треск с наружи. Мама мгновенно подняла голову, я почувствовал, как напряглось всё её огромное тело. В воздухе повисло молчание, густое и колючее. Мы притихли с братом и старались не дышать. Потом Мама медленно, расслабленно опустила голову на лапы и выдохнула, опасность миновала. Но урок был усвоен: с наружи есть не только холод, но странные звуки. Там есть нечто, что может заставить насторожиться Маму. Это “нечто”стало первым абстрактным в его сознании - Опасность.
И вот однажды утром Мама вдруг тяжело поднялась и потянулась. Подошла к заваленному входу и стала раскапывать его мощными лапами. Показался свет, ослепительный, белый, режущий, который хлынул внутрь. Я зажмурился, от неожиданности, а брат запищал.
Мама обернулась и коротко, нежно фыркнула: Идите сюда. Я пополз на ощупь, следуя на её тёплый, знакомый запах. Полз к свету, к холоду, к огромному, шумному, незнакомому миру, который ждал меня за пределами тёплой, тёмной и тесной берлоги. Моя зима закончилась и пришла весна.
Свет ударил в глаза, как острая льдинка и я зажмурился, заурчал от протеста, зарывшись мордой в шерсть Мамы, но она мягко, неотвратимо подталкивала меня вперёд, к этому ослепительному разрыву в стене их мира. Воздух хлынул внутрь - не спёртый, тёплый воздух берлоги, а поток свежий, колючий, невероятно сложный. Он ударил в ноздри, заставил чихнуть. Запахи! Их было тысячи, а может миллионы! Холодная сырость тающего снега, острая горечь хвои, сладковатая прелесть прошлогодней листвы. Что-то резкое и мокрое - мох на камнях. И что-то неуловимое, зелёное и манящее, плывущее откуда-то издалека.
Я сделал первый шаг, вернее , неловко плюхнулся из берлоги в рыхлый и холодный сугроб. Снег обжёг лапы непривычным холодом, я взвизгнул и отпрыгнул, шлёпнувшись назад. Рядом так же неуклюже бултыхался брат, фыркая и тряся головой.
И тогда я открыл глаза, по настоящему. Мир был огромный и невероятно пугающим. Вместо тёплого потолка - бесконечная, бледно-голубая чаша неба, где плыли пушистые клочья. Вместо тесных стен - колонны деревьев, уходящих ввысь, в самое небо. Они были бурыми, серыми, а на некоторых ещё висели клочья мха, как странная шерсть. Земля под ногами была не ровным полом, а хаосом: пятна грязного зернистого снега, бурая хвоя, чёрные проталины с жухлой травой, блестящие лужицы , в которых отражалась небо. Я замер, ошеломлённый и моё маленькое сердце колотилось где-то в горле. Каждое чувство в душе кричало. Свет резал глаза, даже через прищур. Звуки - не приглушённые гулкие шумы из-за стены, а острые и конкретные: капель с веток (тик -тик -тик), шелест ветра в вершинах (ш -ш -ш), далёкое карканье вороны (кар). И запахи...я просто не мог с ними справиться. Они накатывали на меня волнами, каждая со своей историей, намекая на что-то съедобное, опасное и интересное.
Брат, кажется, справился быстрее. Он пофыркал, потопал к ближней проталине и сунул нос в мокрую землю. Тут же отпрянул, чихнул и с любопытством тронул лапой блестящую лужицу. Вода разлетелась брызгами и он взвизгнул от восторга.
Мама вылезла последней, огромная, спокойная. Она потянулась, встав на задние лапы и её силуэт на мгновение закрыл солнце. Потом опустилась, обнюхала нас обоих коротким, деловым движением и медленно пошла в сторону ручья, чьё журчание было слышно неподалёку. Её спина, широкая и знакомая, была единственным якорем в этом бушующем море новых ощущений.
Я рванул за ней, поскальзываясь на снегу и путаясь в ветках и корнях. Холодный мокрый снег набивался между пальцев лап. Каждая кочка, каждая ветка была препятствием. Я был крошечным, беспомощным в этом гигантском, шумящем, пахнущем мире. Но рядом шла Мама. И где ступала её тяжёлая лапа, снег приминался, оставляя тёплую, надёжную тропу. Я шёл по её следам и постепенно паника стала отступать, уступая место другому чувству - жгучему, всепоглощающему любопытству. Я остановился у упавшей шишки. Она была колючей и пахла смолой. Я тронул её лапой, а потом лизнул. Горько! Я сморщился, потом увидел, как по стволу дерева ползёт жук, блестящий, как кусок смолы. Потянулся к нему носом и жук замер, а потом упал в хвою и исчез. Я поднял голову, где луч солнца пробивался сквозь ветви и падал в проталину, где в золотом пятне копошились какие-то маленькие, почти невидимые букашки. Мир, который минуту назад был просто ослепительным, громким и пугающим хаосом, начал распадаться на очень интересные детали. Подбежал брат, толкнул меня боком, предлагая поиграть. Мы вцепились в неуклюжей, тихой возне прямо на холодном, колючем ковре из прошлогодней хвои. И в тот момент, кусая брата за ухо и чувствуя что он вырывается, я вдруг понял, что этот огромный, холодный, шумный мир...он был наш. Он был страшным, конечно и он был также полон воды, которую можно было пить , прямо лакая из лужи. Полон интересных запахов, за которыми можно было ползти и солнечных пятен, в которых было так здорово греться. И он был бесконечно, невероятно прекрасным в своей сырой, резкой, живой реальности.
Мама пила воду у ручья, наблюдая за нами одним глазом. Я оторвался от брата, подбежал к ней и прижался мокрым боком к её сухой, тёплой шерсти, посмотрел вокруг уже не с ужасом, а с зарождающимся чувством собственности.
- Мой лес, -прошелестело что-то внутри меня, ещё не мысль, а чистое, животное ощущение. - Мой большой, большой лес.
Весна разворачивалась, как огромный, мокрый цветок. С каждым днём солнце пригревало всё сильнее. Оно больше не было просто холодным светящимся пятном в небе, а стало источником тепла, которое пробивалось сквозь шерсть и грело кожу. Я учился этому теплу и ложился в солнечные пятна на проталинах, растягивался и замирал, блаженно жмурясь, пока брат не нападал на меня с игривым рыком.
Снег сдавался не сразу. Он становился зернистым, ноздреватым, как старый лёд и под ним проступала тёмная, жадная до тепла земля. А потом начиналась Великое Капельное Царство. Целый день стоял переливчатый звон: как -кап -кап, сосульки на скалах над берлогой роняли тяжёлые холодные капли. Снег, забитый в расщелины корней, потел и стекал ручейками. Эти ручейки собирались в шумные потоки, которые промывали в лесной подстилке борозды, бурлили вокруг коряг и несли прошлогодние листья, хвою и запах пробуждающейся земли.
Мама повела нас к большому ручью - тому самому, чьё журчание мы слышали из берлоги. Он преобразился. Теперь это был не робкий поток, а полноводная, пенящаяся речушка, грохочущий по камням. Я зачарованный, сунул лапу в быстрину и отдёрнул с испуганным фырканьем. Сила! Холодная , живая сила пыталась утащить мою лапу. Я отпрыгнул и сел, наблюдая, как вода несёт ветку, вертит её и засасывает под подмытый камень. А брат оказался смелее или глупее. Пытаясь поймать проплывающую мимо шишку, он поскользнулся на мокром камне и шлёпнулся в воду по брюхо. Был визг, который он издал, был полон самого чистого, неподдельного ужаса. Мама одним движением вытащила за шкирку, отряхнула, и он, дрожа и фыркая, долго тёрся о её бок, жалуясь на коварство мира. Это был урок Первый: вода может быть питьём, а может быть и силой, нужно знать место и время.
Мама учила нас не заметно, своим поведением. Она шла медленно, часто останавливалась, поднимая голову и раздувая ноздри.
Часть 1
Глава 1 Рождение души. Энергетическое переселение
Душа - Она не сразу появилась. Были времена, когда она была светом, звенящей в пустоте. Были эпохи, когда она была энергетическим полем на дне межгалактического пространства, впитывая время через энергетические осадки. Была она и вспышкой в фотосфере звезды и трепетом в коллективном разуме туманности, чьи мысли были музыкой чистой математики. Но каждая форма, каждое состояние от радостного пламени до сонного кристала - приходило к насыщению, к завершению цикла. И тогда звучал зов, тот зов который исходил не из места, а из самого устройства вещей - тонкий, неумолимый звук, напоминающий о том, что у каждого опыта есть цена, а у каждой оплаченной цены - долг перед движением. Она была не формой, а сгусток бесформенной энергии, памятью космического ветра и плыла по течению , что вело не вперёд или назад, а вовнутрь - к ядру вселенского механизма, к Скрепам. Скрепы были не местом, а процессом, теми энергетическими шлюзами, воронками реальности, где нить индивидуального сознания на мгновение расплеталось, очищаясь от привязок к прошлой форме, но не от самой её сути и именно там, в этом тигле чистого потенциала, где происходило распределение.
Она не выбирала, выбор был иллюзией для таких как она. Был баланс и была потребность. Были пустующие ниши в грандиозном полотне бытия, требующие заполнения, требующие именно того уникального спектра перерождения, что она накопила за бесчисленные циклы. Проплывая через седьмой, самый плотный Скреп, она почувствовала тяжесть и давление. Ощущение невидимой, но неумолимой гравитации, сжимающей её тонкую душу опыта в нечто плотное, ограниченное, обречённое на трение. Это был шлюз , ведущий в миры Плоти и Крови, в сферу Жестокой и Прекрасной матери.
Всевышний Космический разум.
Земля.
Биологическая форма Бурый медведь.
Цель: Прожить полный цикл. Познать инстинкт, выживание, одиночество и любовную связь. Уравновесить дикую ярость. Стать мостом между безмолвием тайги и яростным биением жизни.
Не было страха, было лишь смутное эхо удивления от того резкого контраста: от свободы космического ветра к предопределённости генетического кода, от бестелесной мысли - к будущим когтям, шерсти и желудку.
Шлюз открылся вспышкой немого света. Его вытолкнуло потоком сжатой, заряженной потенции вниз, в воронку, ведущую к одной - единственной точке выхода на зелёно - голубом мраморе планеты. Пространство смялось, время сделало петлю.
И тогда... появилась Боль. Не психическая, а физическая, огненная, сокрушительная. Давление со всех сторон. Тепло и влажность. Гулкие , приглушённые звуки - стук огромного сердца, ток крови по магистралям - артериям. Душа застряла, была сдавлена, слепа и беспомощна в тесной, тёплой темноте. Инстинкт, не её собственный , а вшитый в саму плоть, в каждую новорожденную клетку, дёргал его. Нужно двигаться, нужно на свет.
Она, древняя душа, познавшая рождение сверхновых звёзд и тишину межзвёздного льда, теперь была лишь слепым, мокрым комочком, боровшимся сквозь родовые пути. Она отталкивалась, пихалась, задыхалась в этой плоти, которая уже была и не была ею.
И вдруг - холод. Резкий, обжигающий холод воздуха. Давление спало. Громкие, грубые звуки обрушились на него: тяжёлое дыхание чего то большого и мохнатого. И он шлёпнулся на землю, покрытую прошлогодней листвой и мхом, и сделал первый вдох. Воздух ворвался в лёгкие, жгучий и пьянящий, от обилия запахов - сырость, гнилушки, кровь, молоко, медведица. Он ударил в новую нервную систему, как удар тока. И инстинктивно заскулил - тонким, жалобным звуком.
Большое Тёплое Существо, источник запаха молока и безопасности, мягко, но настойчиво подтолкнула меня своей мордой. Тяжёлый, шершавый язык вылизывал с меня родовую слизь и с каждым движением мир становился немного чётче, немного реальнее. Потом я долго спал, просыпаясь находил сосок и пил молоко, тёплое вкусное, наполнял желудок и снова погружался в сон. Прошло время и я открыл глаза, всё было размытым, в серых и бурых пятнах. Я видел огромные лапы перед собой, тёмную шерсть и в глубине этих новых, чужих глаз, приспособленным к сумеркам леса, на миг вспыхнула и погасла старая, знакомая звезда.
«Медвежонок, - прошелестело в моём новом, крошечном сознании, уже опутанном инстинктами выживания. - Я ... Медвежонок.»
Глава 2. Тепло и мрак
Я помню первое - это Тепло. Оно было повсюду, плотное, густое, пахнущее молоком и сном. И мрак повсюду. Не страшный, а уютный, словно шкура мира. Я пихался носом в мягкую шерсть, слышал ровный , гулкий стук - это билось большое сердце, которое было моей вселенной. Мать. Я не знал тогда это слово, я знал лишь её. Мир был тёплым и тесным и пахнущий Ею.
Сначала не было даже слов , только сгустки ощущений. Ритмичный гул огромного сердца где - то над головой. Потом парное, сладкое молоко, которое само текло в рот, стоило только ткнуться носом в густую, пахнущую сном шерсть. И ещё одно присутствие рядом, такое же маленькое, тёплое, сопящие. Брат. Я ещё не знал этого слова “брат”. Я знал это как второй источник тепла в кромешной тьме берлоги. Как соперника тепла за самый молочный сосок. Как живой комочек, в который можно уткнуться, когда страшно от незнакомого гула снаружи - от ветра, воющего в горле скалы или треска ломающего под тяжестью снега дерева. Тогда мы прижимались друг к другу и страх отступал, растворяясь в общем, дремотном дыхании. Зима была долгой, тягучим сном наяву. Мы спали, но иногда просыпались. Наши маленькие тела жили своей жизнью: сосали молоко, росли, шевелились во сне. Я набирал вес и моя собственная шкурка, сначала мокрая слипшиеся, стала густой и пушистой. Прибавлялись силы, а с нею и любопытство.
Я однажды попробовал отползти от Мамы, всего на пол - медвежонка и пространство оказалось холодным, и недружелюбным. Большая лапа, ленивая и неотвратимая, мягко прихлопнула меня и подтянула обратно, к животу. Я получил урок: мир за Её пределами полон холода. Но урок не убил любопытство, а лишь отложил его. Я узнавал мир носом. Запах Мамы - сложный, глубокий, как сама земля и тайга, а запах брата похожий, но другой, с ноткой озорства и постоянной готовности к возне. Был запах старой травы, из которой была устлана берлога и запах влажного камня с древесной трухой. И я складывал из них свою первую, обаятельную картину реальности. А слух приходил ко мне постепенно. Внутри логова царила приглушённая тишина, нарушаемая только дыханием, урчанием животов и сердцебиением Мамы. Но сквозь толщу земли и снега пробивались голоса внешнего мира: тот самый вой ветра, скрип деревьев, редкие крики зимней птицы. Эти звуки были призрачными, не связанными ни с чем и оттого ещё более загадочными.
Мой брат для меня был главным развлечением и испытанием. Когда сон отступал и молоко было выпито, начиналась возня. Мы тыкались тупыми мордочками друг в друга, переваливались, пытаясь залезть сверху и скатывались. Мама терпела это какое - то время, а потом фыркала и возня мгновенно затихала. Мы учились понимать эти сигналы: довольное урчание значит можно; предупреждающее фырканье и возня сразу затихала; резкий вздох и движение - значит немедленно успокоиться. Это был для меня первый язык который я выучил.
Мы росли и берлога, казавшаяся поначалу целым миром, стала тесной. Я и брат уже не помещались одновременно у одного бока Мамы и нам приходилось делить его. Становилось теплее и сквозь входное отверстие, заваленное хворостом и снегом, начался просачиваться новый, незнакомый запах - запах влажной земли, талого снега и какой - то зелёной остроты. Этот запах будоражил и звал куда-то. Мама с каждым днём стала беспокойнее. Она чаще ворочалась, принюхивалась к воздуху, доносящемуся из щелей. Её сон становился чутким. Однажды ночью (а было ли это ночью? В берлоге царил вечный полумрак) раздался громкий треск с наружи. Мама мгновенно подняла голову, я почувствовал, как напряглось всё её огромное тело. В воздухе повисло молчание, густое и колючее. Мы притихли с братом и старались не дышать. Потом Мама медленно, расслабленно опустила голову на лапы и выдохнула, опасность миновала. Но урок был усвоен: с наружи есть не только холод, но странные звуки. Там есть нечто, что может заставить насторожиться Маму. Это “нечто”стало первым абстрактным в его сознании - Опасность.
И вот однажды утром Мама вдруг тяжело поднялась и потянулась. Подошла к заваленному входу и стала раскапывать его мощными лапами. Показался свет, ослепительный, белый, режущий, который хлынул внутрь. Я зажмурился, от неожиданности, а брат запищал.
Мама обернулась и коротко, нежно фыркнула: Идите сюда. Я пополз на ощупь, следуя на её тёплый, знакомый запах. Полз к свету, к холоду, к огромному, шумному, незнакомому миру, который ждал меня за пределами тёплой, тёмной и тесной берлоги. Моя зима закончилась и пришла весна.
Глава 3 Выход из берлоги
Свет ударил в глаза, как острая льдинка и я зажмурился, заурчал от протеста, зарывшись мордой в шерсть Мамы, но она мягко, неотвратимо подталкивала меня вперёд, к этому ослепительному разрыву в стене их мира. Воздух хлынул внутрь - не спёртый, тёплый воздух берлоги, а поток свежий, колючий, невероятно сложный. Он ударил в ноздри, заставил чихнуть. Запахи! Их было тысячи, а может миллионы! Холодная сырость тающего снега, острая горечь хвои, сладковатая прелесть прошлогодней листвы. Что-то резкое и мокрое - мох на камнях. И что-то неуловимое, зелёное и манящее, плывущее откуда-то издалека.
Я сделал первый шаг, вернее , неловко плюхнулся из берлоги в рыхлый и холодный сугроб. Снег обжёг лапы непривычным холодом, я взвизгнул и отпрыгнул, шлёпнувшись назад. Рядом так же неуклюже бултыхался брат, фыркая и тряся головой.
И тогда я открыл глаза, по настоящему. Мир был огромный и невероятно пугающим. Вместо тёплого потолка - бесконечная, бледно-голубая чаша неба, где плыли пушистые клочья. Вместо тесных стен - колонны деревьев, уходящих ввысь, в самое небо. Они были бурыми, серыми, а на некоторых ещё висели клочья мха, как странная шерсть. Земля под ногами была не ровным полом, а хаосом: пятна грязного зернистого снега, бурая хвоя, чёрные проталины с жухлой травой, блестящие лужицы , в которых отражалась небо. Я замер, ошеломлённый и моё маленькое сердце колотилось где-то в горле. Каждое чувство в душе кричало. Свет резал глаза, даже через прищур. Звуки - не приглушённые гулкие шумы из-за стены, а острые и конкретные: капель с веток (тик -тик -тик), шелест ветра в вершинах (ш -ш -ш), далёкое карканье вороны (кар). И запахи...я просто не мог с ними справиться. Они накатывали на меня волнами, каждая со своей историей, намекая на что-то съедобное, опасное и интересное.
Брат, кажется, справился быстрее. Он пофыркал, потопал к ближней проталине и сунул нос в мокрую землю. Тут же отпрянул, чихнул и с любопытством тронул лапой блестящую лужицу. Вода разлетелась брызгами и он взвизгнул от восторга.
Мама вылезла последней, огромная, спокойная. Она потянулась, встав на задние лапы и её силуэт на мгновение закрыл солнце. Потом опустилась, обнюхала нас обоих коротким, деловым движением и медленно пошла в сторону ручья, чьё журчание было слышно неподалёку. Её спина, широкая и знакомая, была единственным якорем в этом бушующем море новых ощущений.
Я рванул за ней, поскальзываясь на снегу и путаясь в ветках и корнях. Холодный мокрый снег набивался между пальцев лап. Каждая кочка, каждая ветка была препятствием. Я был крошечным, беспомощным в этом гигантском, шумящем, пахнущем мире. Но рядом шла Мама. И где ступала её тяжёлая лапа, снег приминался, оставляя тёплую, надёжную тропу. Я шёл по её следам и постепенно паника стала отступать, уступая место другому чувству - жгучему, всепоглощающему любопытству. Я остановился у упавшей шишки. Она была колючей и пахла смолой. Я тронул её лапой, а потом лизнул. Горько! Я сморщился, потом увидел, как по стволу дерева ползёт жук, блестящий, как кусок смолы. Потянулся к нему носом и жук замер, а потом упал в хвою и исчез. Я поднял голову, где луч солнца пробивался сквозь ветви и падал в проталину, где в золотом пятне копошились какие-то маленькие, почти невидимые букашки. Мир, который минуту назад был просто ослепительным, громким и пугающим хаосом, начал распадаться на очень интересные детали. Подбежал брат, толкнул меня боком, предлагая поиграть. Мы вцепились в неуклюжей, тихой возне прямо на холодном, колючем ковре из прошлогодней хвои. И в тот момент, кусая брата за ухо и чувствуя что он вырывается, я вдруг понял, что этот огромный, холодный, шумный мир...он был наш. Он был страшным, конечно и он был также полон воды, которую можно было пить , прямо лакая из лужи. Полон интересных запахов, за которыми можно было ползти и солнечных пятен, в которых было так здорово греться. И он был бесконечно, невероятно прекрасным в своей сырой, резкой, живой реальности.
Мама пила воду у ручья, наблюдая за нами одним глазом. Я оторвался от брата, подбежал к ней и прижался мокрым боком к её сухой, тёплой шерсти, посмотрел вокруг уже не с ужасом, а с зарождающимся чувством собственности.
- Мой лес, -прошелестело что-то внутри меня, ещё не мысль, а чистое, животное ощущение. - Мой большой, большой лес.
Глава 4 Весна. Уроки леса
Весна разворачивалась, как огромный, мокрый цветок. С каждым днём солнце пригревало всё сильнее. Оно больше не было просто холодным светящимся пятном в небе, а стало источником тепла, которое пробивалось сквозь шерсть и грело кожу. Я учился этому теплу и ложился в солнечные пятна на проталинах, растягивался и замирал, блаженно жмурясь, пока брат не нападал на меня с игривым рыком.
Снег сдавался не сразу. Он становился зернистым, ноздреватым, как старый лёд и под ним проступала тёмная, жадная до тепла земля. А потом начиналась Великое Капельное Царство. Целый день стоял переливчатый звон: как -кап -кап, сосульки на скалах над берлогой роняли тяжёлые холодные капли. Снег, забитый в расщелины корней, потел и стекал ручейками. Эти ручейки собирались в шумные потоки, которые промывали в лесной подстилке борозды, бурлили вокруг коряг и несли прошлогодние листья, хвою и запах пробуждающейся земли.
Мама повела нас к большому ручью - тому самому, чьё журчание мы слышали из берлоги. Он преобразился. Теперь это был не робкий поток, а полноводная, пенящаяся речушка, грохочущий по камням. Я зачарованный, сунул лапу в быстрину и отдёрнул с испуганным фырканьем. Сила! Холодная , живая сила пыталась утащить мою лапу. Я отпрыгнул и сел, наблюдая, как вода несёт ветку, вертит её и засасывает под подмытый камень. А брат оказался смелее или глупее. Пытаясь поймать проплывающую мимо шишку, он поскользнулся на мокром камне и шлёпнулся в воду по брюхо. Был визг, который он издал, был полон самого чистого, неподдельного ужаса. Мама одним движением вытащила за шкирку, отряхнула, и он, дрожа и фыркая, долго тёрся о её бок, жалуясь на коварство мира. Это был урок Первый: вода может быть питьём, а может быть и силой, нужно знать место и время.
Мама учила нас не заметно, своим поведением. Она шла медленно, часто останавливалась, поднимая голову и раздувая ноздри.
