Г-421 взглянул на игрушку и осторожно провёл железным пальцем по деревянной винтовке. С почти полностью стёртого лица на него с укором смотрели глаза солдатика. Хоть он чувствовал лишь металл брони, кожа вспомнила шероховатость дерева, его терпкий аромат. Это ощущение заполнило ноздри унтер-офицера, затмив собой всепоглощающий запах резины. В памяти что-то зашевелилось.
Ему четырнадцать лет. В деревню приехали люди из армии, с целью набрать новых солдат. Его и ещё несколько юношей записали в добровольцы. Полный предвкушения новой жизни он сидел на лавке в своей избе. Комната была старая, покрытая проржавевшими листами металла. Некоторые из них уже давно были отломаны, и дерево стен с немым укором выступало перед взглядами посетителей. Помещение освещалось топливной лампой. Перед ним суетилась старая женщина, сгорбленная от тяжёлого труда и болезней. Она с трепетной заботой собирала его вещи на фронт, те, что через сутки навсегда останутся в призывном пункте. За окном стояла дизельная колесница, вокруг которой нетерпеливо ходили военные. Некоторые призывники уже заходили внутрь транспорта. Никто из них не вернулся в родную деревню. Женщина закончила собирать вещи и подошла к нему, протянув того самого солдатика.
– Возьми, не забывай нас, сынок, – промолвила она, взглянув ему в глаза. Её лицо было невероятно знакомым, родным. – Вернись домой живым, Гошенька.
– Жизнь, когда можно было тихонько отсиживаться, кончилась, – голос резко сменился на суровый мужской. Теперь на него смотрели не любящие глаза матери, а пронизывающий металлическим холодом взор старшего по званию.
Это было уже другое воспоминание – о второй операции. Когда его повысили в звании до унтер-офицера, Г-421 снова вскрыли живот и заменили механический фильтр рядового на особый офицерский, меньше подавлявший разум. Эта операция прошла гораздо легче, чем первая, и уже спустя неделю его вызвали к генералу инфантерии Павлову. Его высокопревосходительство лично курировал элитные роты и часто вёл беседы с офицерами. Павлов был единственным человеком, при ком штурмовики могли снять противогаз.
– Что, по-твоему, значит быть офицером? – от такой неожиданной фразы Г-421 отвёл глаза.
Он окинул комнату взглядом. Она была отделана тёмным древом. Из мебели тут был лишь письменный стол, стулья и шкаф для бумаг, одиноко стоявший в углу комнаты. Посреди неё, за спиной генерала, висел портрет императора в позолоченной раме. Взгляд Г-421 упал на лицо его величества. Скрытое за ровной матовой железной маской, главным символом власти Вилеты. Маска не имела узоров, только тонкая вертикальная, линяя делила её на две половины. Из-под неё на Г-421 смотрели красные, болезненные глаза императора. Этот взгляд внушал почтение и трепет даже с полотна.
Г-421 не помнил всего разговора, только ещё одну фразу, которую сказал ему тогда генерал:
«Георгий, быть офицером – это не просто командовать, это уметь быть прицелом, что наведёт ружьё на врага и правильно использует силы, чтобы сразить его».
Эти слова эхом отразились в голове, вернув Г-421 в реальность.
«От нас требуется не быть зверем, а быть дробью, что этого зверя убьёт. И смерти невинных не входят в это».
Он должен был что-то предпринять, чтобы спасти мирных жителей. Всё в нём противилось этому. Стимулятор подавлял его волю, но не до конца. Разум твердил: «Дай приказ отступать», но мрачная тень, окутывавшая подсознание, шептала: «Подчинись инстинкту».
Губы онемели и, казалось, стали весить сотню пудов, как те ящики, что он таскал на тренировках. Очень хотелось пить, горло болело, словно было покрыто тысячами маленьких ран, но он всё равно произнёс приказ. Вопреки инстинкту. Вопреки стимулятору.
– Отставить преследование, возвращаться к транспорту.
От этих слов штурмовики замерли как вкопанные. Для них самих это было неожиданностью. Инстинкт подчинения приказу взял верх над распалённой стимулятором жаждой крови. Опустив оружие, они тяжело повернулись, утаптывая почву под ногами, и поспешно замаршировали обратно.
Георгий остался один. Каждая мышца его тела дрожала. Кровь бешено стучала в висках, эхом отдаваясь в голове. Странно, но впервые за весь сегодняшний день он ощутил себя достойным солдатом. Сейчас, отказавшись от преследования, он чувствовал больше гордости, чем в любой из моментов прошлых побед. Не осознавая, что делает, Георгий стянул с головы противогаз и сделал глубокий вдох. Холодный ночной воздух обжигал ноздри и, словно сотня игл, колол щёки. После вечного тяжёлого и удушливого запаха резины, это было невероятно приятно. Впервые за много лет он вдохнул что-то чистое, естественное, настоящее.
Георгий огляделся. Впереди были видны ветхие избы. За деревней огромный титан-комбайн, подняв к небу челюсти плугов, отдыхал после рабочего дня. В окнах виднелись силуэты людей. Они робко выглядывали, стараясь не привлекать внимание. Кто-то прижимал к себе детей, кто-то тянулся за оружием, кто-то припал к стене. Георгий не видел лиц этих людей, но ощущал страх в их позах. Поняв, что штурмовик за ними наблюдает, жители скрылись подальше от окон. Катетер в шее снова неприятно кольнул, как на военном совете, и это привело его в чувство. Нехотя натянув противогаз, унтер-офицер направился к точке сбора.
Ему четырнадцать лет. В деревню приехали люди из армии, с целью набрать новых солдат. Его и ещё несколько юношей записали в добровольцы. Полный предвкушения новой жизни он сидел на лавке в своей избе. Комната была старая, покрытая проржавевшими листами металла. Некоторые из них уже давно были отломаны, и дерево стен с немым укором выступало перед взглядами посетителей. Помещение освещалось топливной лампой. Перед ним суетилась старая женщина, сгорбленная от тяжёлого труда и болезней. Она с трепетной заботой собирала его вещи на фронт, те, что через сутки навсегда останутся в призывном пункте. За окном стояла дизельная колесница, вокруг которой нетерпеливо ходили военные. Некоторые призывники уже заходили внутрь транспорта. Никто из них не вернулся в родную деревню. Женщина закончила собирать вещи и подошла к нему, протянув того самого солдатика.
– Возьми, не забывай нас, сынок, – промолвила она, взглянув ему в глаза. Её лицо было невероятно знакомым, родным. – Вернись домой живым, Гошенька.
– Жизнь, когда можно было тихонько отсиживаться, кончилась, – голос резко сменился на суровый мужской. Теперь на него смотрели не любящие глаза матери, а пронизывающий металлическим холодом взор старшего по званию.
Это было уже другое воспоминание – о второй операции. Когда его повысили в звании до унтер-офицера, Г-421 снова вскрыли живот и заменили механический фильтр рядового на особый офицерский, меньше подавлявший разум. Эта операция прошла гораздо легче, чем первая, и уже спустя неделю его вызвали к генералу инфантерии Павлову. Его высокопревосходительство лично курировал элитные роты и часто вёл беседы с офицерами. Павлов был единственным человеком, при ком штурмовики могли снять противогаз.
– Что, по-твоему, значит быть офицером? – от такой неожиданной фразы Г-421 отвёл глаза.
Он окинул комнату взглядом. Она была отделана тёмным древом. Из мебели тут был лишь письменный стол, стулья и шкаф для бумаг, одиноко стоявший в углу комнаты. Посреди неё, за спиной генерала, висел портрет императора в позолоченной раме. Взгляд Г-421 упал на лицо его величества. Скрытое за ровной матовой железной маской, главным символом власти Вилеты. Маска не имела узоров, только тонкая вертикальная, линяя делила её на две половины. Из-под неё на Г-421 смотрели красные, болезненные глаза императора. Этот взгляд внушал почтение и трепет даже с полотна.
Г-421 не помнил всего разговора, только ещё одну фразу, которую сказал ему тогда генерал:
«Георгий, быть офицером – это не просто командовать, это уметь быть прицелом, что наведёт ружьё на врага и правильно использует силы, чтобы сразить его».
Эти слова эхом отразились в голове, вернув Г-421 в реальность.
«От нас требуется не быть зверем, а быть дробью, что этого зверя убьёт. И смерти невинных не входят в это».
Он должен был что-то предпринять, чтобы спасти мирных жителей. Всё в нём противилось этому. Стимулятор подавлял его волю, но не до конца. Разум твердил: «Дай приказ отступать», но мрачная тень, окутывавшая подсознание, шептала: «Подчинись инстинкту».
Губы онемели и, казалось, стали весить сотню пудов, как те ящики, что он таскал на тренировках. Очень хотелось пить, горло болело, словно было покрыто тысячами маленьких ран, но он всё равно произнёс приказ. Вопреки инстинкту. Вопреки стимулятору.
– Отставить преследование, возвращаться к транспорту.
От этих слов штурмовики замерли как вкопанные. Для них самих это было неожиданностью. Инстинкт подчинения приказу взял верх над распалённой стимулятором жаждой крови. Опустив оружие, они тяжело повернулись, утаптывая почву под ногами, и поспешно замаршировали обратно.
Георгий остался один. Каждая мышца его тела дрожала. Кровь бешено стучала в висках, эхом отдаваясь в голове. Странно, но впервые за весь сегодняшний день он ощутил себя достойным солдатом. Сейчас, отказавшись от преследования, он чувствовал больше гордости, чем в любой из моментов прошлых побед. Не осознавая, что делает, Георгий стянул с головы противогаз и сделал глубокий вдох. Холодный ночной воздух обжигал ноздри и, словно сотня игл, колол щёки. После вечного тяжёлого и удушливого запаха резины, это было невероятно приятно. Впервые за много лет он вдохнул что-то чистое, естественное, настоящее.
Георгий огляделся. Впереди были видны ветхие избы. За деревней огромный титан-комбайн, подняв к небу челюсти плугов, отдыхал после рабочего дня. В окнах виднелись силуэты людей. Они робко выглядывали, стараясь не привлекать внимание. Кто-то прижимал к себе детей, кто-то тянулся за оружием, кто-то припал к стене. Георгий не видел лиц этих людей, но ощущал страх в их позах. Поняв, что штурмовик за ними наблюдает, жители скрылись подальше от окон. Катетер в шее снова неприятно кольнул, как на военном совете, и это привело его в чувство. Нехотя натянув противогаз, унтер-офицер направился к точке сбора.
