Пролог.
Алла из толпы не выходила, она украшала её уже одним фактом своего появления. Рядом с ней сразу становилось видно, кто в помещении живой человек, а кто унылая методичка по правильной женской комплектации.
Дело, разумеется, было не только в фигуре. Хотя фигура, надо признать, у неё была более чем заметная: щедрая, мягкая, выразительная, без истерической подростковой худобы, которую индустрия почему-то до сих пор пытается сбывать населению как эстетический идеал. Тот, кто в красоте хоть что-то понимал, смотрел с интересом, тот, кто годами дрессировал себе вкус по худосочным вешалкам с подиума, иногда позволял себе вялое «полновата».
Впрочем, и это они обычно цедили без особого энтузиазма, потому что Алла была существом острым, вспыльчивым и совершенно не собиралась терпеть чужое мелкое хамство из вежливости. За комментарий потяжелее она вполне могла устроить человеку акт словесной проверки на прочность, после которого он ещё долго собирал бы по углам остатки собственной самоуверенности.
Даже почти бывший муж, если уж называть вещи их унылыми юридическими именами, Аллу слегка побаивался, особенно в гневе. И небезосновательно. Она не срывалась в базарную истерику и не имела привычки устраивать театр одного нервного срыва с заламыванием рук и прочим провинциальным реквизитом. Напротив: когда выяснилась причина их развода, Алла отреагировала образцово спокойно, с методичной яростью, при которой можно профессионально вскрывать черепную коробку отвёрткой и проводить акт проверки содержимого, не повышая голоса. Мужу она тогда сообщила о нём самом столько любопытных, местами убийственно точных деталей, что его самооценка рухнула по всем законам ускоряющегося свободного падения. И, что особенно трогательно, обратно её потом не смогли поднять ни случайные женщины, ни регулярные, ни даже мама.
Кроме того, Алла, вопреки всей унылой мифологии о «женщинах в теле», себя не стеснялась ни на полграмма. Тело у неё не было предметом внутреннего трибунала, а давно освоенной территорией, с которой она, в отличие от многих, сняла режим стыда и бессмысленных извинений. На восточные танцы она ходила с завидной регулярностью и местами могла бы сама проверять у тренерши посещаемость. На стрип тоже гоняла исправно, без этого лицемерного «ой, я просто за компанию», а одевалась так, что сразу становилось ясно: панковатое прошлое всё-таки прошло согласование с возрастом, вкусом и зеркалом. Где-то там, в образах и луках, до сих пор доживал свой лучший, невозвратный две тысячи седьмой — с дерзостью, подводкой и ощущением, что мир вообще-то существует в том числе для того, чтобы эффектно в него войти.
И при всём этом Алла удивительным образом никогда не скатывалась в вульгарность. Редкий случай, когда вызывающая подача не отменяет красоты, а, наоборот, дисциплинирует её. Она умела носить яркое и заметное, не превращаясь в карикатуру на мужские фантазии или в жертву собственного старания быть эффектной любой ценой. Всё сидело на ней с правильным уровнем естественности, при котором платье, каблуки, помада и фигура работали в одной связке, как хорошо собранный механизм.
В родном НИИ Аллу ценили не только за эффектную подачу, хотя самые тупые, разумеется, начинали именно с неё. Довольно быстро выяснялось другое: она умела читать документы и видеть гниль в формулировках. Именно её обычно и отправляли разговаривать с инвесторами, подрядчиками и прочими интересными личностями, у которых на визитке одно, в смете другое, а в голове, как водится, третье.
Она умела производить впечатление — быстро, точно и без дешёвого кокетства. А потом, пока собеседник ещё мысленно пытался уложить её в удобную для себя категорию, спокойно брала документы, читала мелкий шрифт, вскрывала скользкие формулировки и разбиралась даже в такой металлургической документации, от которой у среднего управленца глаз мутнел уже на втором абзаце. Сочетание яркой подачи, быстрого ума и нехорошей привычки действительно понимать, что ей суют на подпись, делало Аллу для родного института ресурсом почти стратегическим.
Так что в этот унылый осенний вторник, когда октябрь только входил в свои законные права и уже вёл себя как мелкий районный начальник, сыро, серо и с претензией на власть, Алла переходила дорогу от парка «Зелёная роща» к родному зданию НИИ, где одновременно числилась аспиранткой, младшим научным сотрудником и, что куда важнее любой штатной единицы, неофициальным главным решалой.
Парк, не в силах предложить миру ничего, кроме сезонного увядания, лениво швырнул ей вслед несколько сорвавшихся листьев. На переходе ей, разумеется, посигналил затонированный джип, вечный передвижной филиал мужской самоуверенности с пробегом. Из окна высунулась рожа и с привычной грацией предложила «попить кофейку», снабдив приглашение набором сальных интонаций и кошачьих позывных вроде «кис-кис», за которые цивилизация вообще-то давно должна была ввести административную ответственность.
Мужик немедленно был отправлен по хорошо известному маршруту, в сторону морального дна и далее по навигатору. Алла пошла дальше, к изящным резным дверям родного НИИ, удивительным воротам в мир отечественной науки, где поздний Советский Союз, кажется, затаился в древесине, облупленной краске, вечном запахе пыли, амбиций и чьей-то плохо оформленной заявки на грант.
Она ухватилась за тяжёлую ручку и потянула дверь на себя. В лицо сразу дохнуло привычным букетом родного учреждения: спёртым воздухом, сыростью общего коридора и учёным снобизмом, который в отечественной науке почему-то всегда поставлялся щедро, а вот оплачивался, как факультатив.
Алла чуть удивлённо вскинула идеально уложенные брови, шагнув в полутёмный подъезд: на её памяти завхоз Иваныч не оставлял этот коридор без света примерно с тех времён, когда человечество в принципе договорилось о пользе лампочки. И не из любви к просвещению, а из чистого административного инстинкта: стоило кому-нибудь навернуться на высоком порожке, как вместо нормального рабочего дня учреждение немедленно получало бы внеплановый спектакль с участием комиссии по охране труда. Та сначала долго, с выражением и под чай оформляла бы акт о производственной травме, а потом ещё полгода гоняла бы всех причастных по кругу, как проклятых, в рамках обязательного техпроцесса бюрократического покаяния.
Однако, когда дверь за спиной тяжело и окончательно захлопнулась, впереди почему-то не проступило даже намёка на свет, что уже само по себе выглядело дурным знаком. Объективно должен был остаться хоть какой-то источник освещения: тусклый отсвет из витража, остатки уличных фонарей. Да хотя бы жалкий серый просвет, на котором обычно и держится вся отечественная архитектура, когда электричество в очередной раз решает не сотрудничать. Но впереди лежала густая, плотная темнота, подозрительно добросовестная, словно её специально завезли и уложили по нормативу.
Алла пошла вперёд на ощупь, выставив руку и стараясь ступать осторожно, хотя раздражение уже поднималось вполне уверенно. Параллельно она пыталась вспомнить, был ли этот тамбур вообще когда-нибудь таким длинным. Пока выходило, что нет. Даже с учётом всех скидок на осень, усталость и общую склонность реальности временами нагло врать в лицо.
Разумеется, именно в момент, когда Алла уже почти убедила себя, что ситуация, вероятно, просто тупая, а не мистическая, реальность решила добавить немного унижения. Носком ботинка она зацепилась за какую-то железку, явно установленную без согласования, акта ввода в эксплуатацию и элементарного уважения к чужому вестибулярному аппарату. Резко качнулась вперёд, пытаясь не рухнуть лицом в пол, всей массой навалилась на какую-то дверь, которую в темноте даже не заметила.
Дверь, разумеется, повела себя как последняя стерва: немедленно взяла и открылась. Алла, не успев перегруппироваться или хотя бы сохранить остатки достоинства, буквально вывалилась наружу и вылетела в коридор в позе, совершенно не совместимой с женской загадочностью.
И этого, видимо, судьбе показалось мало. Потому что за чёртовой дверью оказался свет, издевательски яркий, будто его там держали специально для допросов, вскрытия грехов и демонстративного сжигания сетчатки. Он ударил в глаза, словно за годы экономии электроэнергии кто-то внезапно решил отыграться на одном конкретном аспиранте. Алла зажмурилась, вскинула руку к лицу и, сидя на полу в крайне сомнительной позе, выдала в пространство настолько некрасивое, злое и выразительное ругательство, что в приличном обществе после такого обычно либо крестятся, либо сразу зовут юриста.
Она зло потёрла заслезившиеся глаза, морщась и щурясь, и имела все основания считать, что утро окончательно сорвалось в какой-то абсурдный, халтурно собранный аттракцион, где техника безопасности уже умерла, а здравый смысл ещё даже не прибыл на объект.
Глава 1.
Алла ещё не успела толком собрать себя обратно в вертикальную конструкцию, как где-то совсем рядом дрогнул воздух. Глухо, тяжело, с низкой вибрацией, от которой внутренности безошибочно распознают полноценный взрыв. Следом донеслись крики: много, вразнобой. Алла зло проморгалась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, ещё раз прищурилась и наконец заставила мир перестать быть расплывчатым световым оскорблением.
Мир, разумеется, в ответ только нагрубил.
Вокруг метались люди в откровенной панике: кто-то бежал, кто-то орал, кто-то уже дошёл до той стадии ужаса, где лицо живёт отдельно от мысли и транслирует один сплошной крах системы. Но главное заключалось в другом: всё вокруг выглядело так, будто в её родном НИИ без рассылки и остатков стыда, устроили тематический день «Османская империя» с обязательным дресс-кодом и без права отказаться. Это уже начинало походить на тупой сон с перерасходом бюджета, где мозг хватает случайный мусор из памяти, наспех шьёт из него декорации и почему-то уверен, что человек обязан подписывать этот бред без ознакомления.
По коридору носились мужчины в длинных расшитых кафтанах, с кушаками, саблями и избыточным количеством ткани на квадратный метр тела. Женщины мелькали в ярких многослойных одеждах, браслетах и с таким искренним ужасом на лицах, что даже Алле на секунду стало не по себе. Она ещё успела подумать, не получил ли институт какой-нибудь особенно идиотский грант на историческую реконструкцию и только её, как обычно, забыли поставить в копию письма. Потом мимо пронеслась девица в шёлке, следом мужик с кривой саблей и профессионально спокойной рожей убийцы, а где-то в глубине снова грохнуло, так что штукатурка, кажется, посыпалась уже с самой идеи здравого смысла.
Алла ещё несколько секунд моргала на этот балаган, добиваясь от глаз хоть какой-то дисциплины, а от реальности — внятной структуры. Структуры не было. Потом, кряхтя, почти поднялась с пола и уже начала собирать на лице то угрожающе-вежливое выражение, какое обычно прилагалось к вопросу: «Что, собственно, здесь случилось и кто за это будет отвечать?»
Но оформить претензию вслух мир, как всегда, ей не дал.
На неё с размаху налетела какая-то девица, вся в шелках, панике и полном отсутствии пространственного мышления. Налетела, споткнулась об Аллу, жалобно ахнула, и дальше они уже вместе, без всякого согласования, кубарем прокатились ещё несколько метров по коридору. Алла в процессе успела подумать, что утро определённо не задалось, день — тоже, а техника безопасности в этом заведении, судя по всему, казнена ещё до её появления.
— Ты зачем тут развалилась? — наехала на неё девица с искренней претензией, будто Алла сознательно легла поперёк коридора, чтобы саботировать чужую эвакуацию. Потом лицо у неё дрогнуло, и в голосе вместо раздражения прорезалась паника: — Ты не ранена? Как там тебя… Алия?
Алла фыркнула, села ровнее и окинула её холодноватым взглядом. Девица была молодая, богато одетая, наряженная витринной красотой, выращенной для династического пользования. И при этом тряслась, будто мир только что отменил для неё саму идею защищённого существования.
— Что случилось? — сухо спросила Алла.
Ответить девица не успела: где-то снова грохнуло, ближе, громче, с убедительностью, после которой любые пояснения идут уже чистым приложением. Девица пискнула, съёжилась, прикрыла голову руками, потом вскочила первой, судорожно вцепилась Алле в запястье и дёрнула за собой.
Дальше они побежали. Точнее, девица побежала, а Аллу поволокла в комплекте по бесконечным, совершенно ей незнакомым коридорам, лестницам и поворотам, будто место проектировал человек с богатой фантазией и личной ненавистью к прямым линиям. В родном НИИ, при всей его советской мстительности, навигация была гуманнее.
— Казмаран штурмует дворец, — выдохнула девица на бегу. — Тронный зал уже захвачен… все слуги разбежались… и мне теперь приходится спасаться самой!
Последнее прозвучало с оскорблённой обречённостью. Алла покосилась на неё и почти посочувствовала:
— Да, кошмар, — отозвалась она суховато, перепрыгивая через ковёр, уже откровенно работающий на стороне смерти. — Сервис у вас, я смотрю, резко просел.
Девица всхлипнула, но руку не отпустила. Наоборот, вцепилась ещё крепче, словно Алла была не случайной тёткой из тёмного тамбура, а последней внятной опорой в мире, который прямо на глазах складывался в утиль:
— Но хоть ты меня не бросишь, Амира?.. — выпалила девица и тут же сбилась. — Ой… прости. Алия, кажется.
Алла на бегу скривила рот. Ну, конечно. Мир успел провалиться в кровавый восточный апокалипсис, дворец штурмовали какие-то казаны, а её уже назначили чужой плохо запомненной Алией. Великолепно. Просто образцовый вторник. Оставалось только дождаться, когда наконец зазвенит будильник, вывалиться обратно в нормальную уральскую мерзость, наскоро позавтракать, нарисовать себе лицо и полчаса пилить в НИИ пешком. Что особенно бесило: даже в бреду жизнь не собиралась отменять утреннюю рутину.
Свернули они резко, почти вслепую, в какой-то боковой проход, такой же роскошный и совершенно бесполезный с точки зрения выживания, как и всё остальное в этом дворце, и почти сразу влетели прямо в отряд.
Именно влетели. С размаху. В чужую организованную силу, пахнущую потом, железом, гарью и дисциплиной, при которой сначала хватают, потом спрашивают, и то не всегда. Алла успела увидеть только несколько фигур в тёмном, вспышку металла и чьи-то очень недобрые глаза, после чего реальность перешла в короткий, но насыщенный режим коллективного насилия.
Их скрутили мгновенно. Девицу — почти бережно, как дорогую вазу, с которой пока не решили: разбить сразу или всё-таки сперва выгоднее продать. Аллу — без всякого пиетета, как неудобный предмет мебели, внезапно проявивший характер. Что, впрочем, было взаимно. Она сразу начала вырываться, пинаться и демонстрировать тот тип коммуникации, который плохо совместим с удобством захватчиков. Кому-то въехала ботинком по голени, кому-то засадила локтем в бок, а потом, когда её попытались перехватить поудобнее, ещё и укусила. По-настоящему. С чувством.
— Ах ты ж… — начал было кто-то. Договорить ему не дали.
Другой мужчина, более практичный, просто коротко и от души влепил ей по лицу. Вполне достаточно, чтобы в голове вспыхнул белый свет, а мир качнулся, как плохо закреплённая декорация.
