Пролог.
Алла из толпы не выходила, она украшала её уже одним фактом своего появления. Рядом с ней сразу становилось видно, кто в помещении живой человек, а кто унылая методичка по правильной женской комплектации.
Дело, разумеется, было не только в фигуре. Хотя фигура, надо признать, у неё была более чем заметная: щедрая, мягкая, выразительная, без истерической подростковой худобы, которую индустрия почему-то до сих пор пытается сбывать населению как эстетический идеал. Тот, кто в красоте хоть что-то понимал, смотрел с интересом, тот, кто годами дрессировал себе вкус по худосочным вешалкам с подиума, иногда позволял себе вялое «полновата».
Впрочем, и это они обычно цедили без особого энтузиазма, потому что Алла была существом острым, вспыльчивым и совершенно не собиралась терпеть чужое мелкое хамство из вежливости. За комментарий потяжелее она вполне могла устроить человеку акт словесной проверки на прочность, после которого он ещё долго собирал бы по углам остатки собственной самоуверенности.
Даже почти бывший муж, если уж называть вещи их унылыми юридическими именами, Аллу слегка побаивался, особенно в гневе. И небезосновательно. Она не срывалась в базарную истерику и не имела привычки устраивать театр одного нервного срыва с заламыванием рук и прочим провинциальным реквизитом. Напротив: когда выяснилась причина их развода, Алла отреагировала образцово спокойно, с методичной яростью, при которой можно профессионально вскрывать черепную коробку отвёрткой и проводить акт проверки содержимого, не повышая голоса. Мужу она тогда сообщила о нём самом столько любопытных, местами убийственно точных деталей, что его самооценка рухнула по всем законам ускоряющегося свободного падения. И, что особенно трогательно, обратно её потом не смогли поднять ни случайные женщины, ни регулярные, ни даже мама.
Кроме того, Алла, вопреки всей унылой мифологии о «женщинах в теле», себя не стеснялась ни на полграмма. Тело у неё не было предметом внутреннего трибунала, а давно освоенной территорией, с которой она, в отличие от многих, сняла режим стыда и бессмысленных извинений. На восточные танцы она ходила с завидной регулярностью и местами могла бы сама проверять у тренерши посещаемость. На стрип тоже гоняла исправно, без этого лицемерного «ой, я просто за компанию», а одевалась так, что сразу становилось ясно: панковатое прошлое всё-таки прошло согласование с возрастом, вкусом и зеркалом. Где-то там, в образах и луках, до сих пор доживал свой лучший, невозвратный две тысячи седьмой — с дерзостью, подводкой и ощущением, что мир вообще-то существует в том числе для того, чтобы эффектно в него войти.
И при всём этом Алла удивительным образом никогда не скатывалась в вульгарность. Редкий случай, когда вызывающая подача не отменяет красоты, а, наоборот, дисциплинирует её. Она умела носить яркое и заметное, не превращаясь в карикатуру на мужские фантазии или в жертву собственного старания быть эффектной любой ценой. Всё сидело на ней с правильным уровнем естественности, при котором платье, каблуки, помада и фигура работали в одной связке, как хорошо собранный механизм.
В родном НИИ Аллу ценили не только за эффектную подачу, хотя самые тупые, разумеется, начинали именно с неё. Довольно быстро выяснялось другое: она умела читать документы и видеть гниль в формулировках. Именно её обычно и отправляли разговаривать с инвесторами, подрядчиками и прочими интересными личностями, у которых на визитке одно, в смете другое, а в голове, как водится, третье.
Она умела производить впечатление — быстро, точно и без дешёвого кокетства. А потом, пока собеседник ещё мысленно пытался уложить её в удобную для себя категорию, спокойно брала документы, читала мелкий шрифт, вскрывала скользкие формулировки и разбиралась даже в такой металлургической документации, от которой у среднего управленца глаз мутнел уже на втором абзаце. Сочетание яркой подачи, быстрого ума и нехорошей привычки действительно понимать, что ей суют на подпись, делало Аллу для родного института ресурсом почти стратегическим.
Так что в этот унылый осенний вторник, когда октябрь только входил в свои законные права и уже вёл себя как мелкий районный начальник, сыро, серо и с претензией на власть, Алла переходила дорогу от парка «Зелёная роща» к родному зданию НИИ, где одновременно числилась аспиранткой, младшим научным сотрудником и, что куда важнее любой штатной единицы, неофициальным главным решалой.
Парк, не в силах предложить миру ничего, кроме сезонного увядания, лениво швырнул ей вслед несколько сорвавшихся листьев. На переходе ей, разумеется, посигналил затонированный джип, вечный передвижной филиал мужской самоуверенности с пробегом. Из окна высунулась рожа и с привычной грацией предложила «попить кофейку», снабдив приглашение набором сальных интонаций и кошачьих позывных вроде «кис-кис», за которые цивилизация вообще-то давно должна была ввести административную ответственность.
Мужик немедленно был отправлен по хорошо известному маршруту, в сторону морального дна и далее по навигатору. Алла пошла дальше, к изящным резным дверям родного НИИ, удивительным воротам в мир отечественной науки, где поздний Советский Союз, кажется, затаился в древесине, облупленной краске, вечном запахе пыли, амбиций и чьей-то плохо оформленной заявки на грант.
Она ухватилась за тяжёлую ручку и потянула дверь на себя. В лицо сразу дохнуло привычным букетом родного учреждения: спёртым воздухом, сыростью общего коридора и учёным снобизмом, который в отечественной науке почему-то всегда поставлялся щедро, а вот оплачивался, как факультатив.
Алла чуть удивлённо вскинула идеально уложенные брови, шагнув в полутёмный подъезд: на её памяти завхоз Иваныч не оставлял этот коридор без света примерно с тех времён, когда человечество в принципе договорилось о пользе лампочки. И не из любви к просвещению, а из чистого административного инстинкта: стоило кому-нибудь навернуться на высоком порожке, как вместо нормального рабочего дня учреждение немедленно получало бы внеплановый спектакль с участием комиссии по охране труда. Та сначала долго, с выражением и под чай оформляла бы акт о производственной травме, а потом ещё полгода гоняла бы всех причастных по кругу, как проклятых, в рамках обязательного техпроцесса бюрократического покаяния.
Однако, когда дверь за спиной тяжело и окончательно захлопнулась, впереди почему-то не проступило даже намёка на свет, что уже само по себе выглядело дурным знаком. Объективно должен был остаться хоть какой-то источник освещения: тусклый отсвет из витража, остатки уличных фонарей. Да хотя бы жалкий серый просвет, на котором обычно и держится вся отечественная архитектура, когда электричество в очередной раз решает не сотрудничать. Но впереди лежала густая, плотная темнота, подозрительно добросовестная, словно её специально завезли и уложили по нормативу.
Алла пошла вперёд на ощупь, выставив руку и стараясь ступать осторожно, хотя раздражение уже поднималось вполне уверенно. Параллельно она пыталась вспомнить, был ли этот тамбур вообще когда-нибудь таким длинным. Пока выходило, что нет. Даже с учётом всех скидок на осень, усталость и общую склонность реальности временами нагло врать в лицо.
Разумеется, именно в момент, когда Алла уже почти убедила себя, что ситуация, вероятно, просто тупая, а не мистическая, реальность решила добавить немного унижения. Носком ботинка она зацепилась за какую-то железку, явно установленную без согласования, акта ввода в эксплуатацию и элементарного уважения к чужому вестибулярному аппарату. Резко качнулась вперёд, пытаясь не рухнуть лицом в пол, всей массой навалилась на какую-то дверь, которую в темноте даже не заметила.
Дверь, разумеется, повела себя как последняя стерва: немедленно взяла и открылась. Алла, не успев перегруппироваться или хотя бы сохранить остатки достоинства, буквально вывалилась наружу и вылетела в коридор в позе, совершенно не совместимой с женской загадочностью.
И этого, видимо, судьбе показалось мало. Потому что за чёртовой дверью оказался свет, издевательски яркий, будто его там держали специально для допросов, вскрытия грехов и демонстративного сжигания сетчатки. Он ударил в глаза, словно за годы экономии электроэнергии кто-то внезапно решил отыграться на одном конкретном аспиранте. Алла зажмурилась, вскинула руку к лицу и, сидя на полу в крайне сомнительной позе, выдала в пространство настолько некрасивое, злое и выразительное ругательство, что в приличном обществе после такого обычно либо крестятся, либо сразу зовут юриста.
Она зло потёрла заслезившиеся глаза, морщась и щурясь, и имела все основания считать, что утро окончательно сорвалось в какой-то абсурдный, халтурно собранный аттракцион, где техника безопасности уже умерла, а здравый смысл ещё даже не прибыл на объект.
