Пролог
— Ты уверен, что это всё ещё воздух? — Айон нахмурился, втянул носом и картинно замедлил шаг. — По-моему, мы дышим расплавленным металлом.
Лейон только отмахнулся:
— Подумаешь, немного сажи. Говорят, укрепляет лёгкие. Зато красиво.
Сбоку от них громоздилась литейная мануфактура - строгая, чёрная, как будто её проектировали уголь и хроническая мигрень. По стенам тянулись ряды узких окон, а наверху клубился дым, который по задумке, наверное, должен был уходить в небо, но чаще просто сливался с ним в серую кашу.
— Если тебе нравятся индустриальные угрозы в натуральную величину, — пробормотал Айон.
Он взглянул на здание ещё раз, не из эстетических соображений, а скорее как на родственника, которого терпишь из чувства долга. Стены были ровные, как таблицы отчётности, всё подчинено симметрии, даже ржавчина казалась одобренной проектом. Типичные громадины его родного Ноктариона примерно так и выглядели.
— Империя в одном здании, — философски заключил он. — Холодная, шумная, вечно чем-то занятая и абсолютно равнодушная к пыли под ногами.
Лейон усмехнулся:
— Это ты сейчас про кого?
— В целом, — Айон пожал плечами. — Но если хочешь, можешь принять на свой счёт.
Они продолжали идти, не торопясь. Под сапогами скрипел жёсткий камень, а по краям улицы лежала угольная пыль, плотная, въевшаяся в трещины мостовой, как память о чём-то тяжёлом и горячем. Запахи сменялись слоями: сперва гарь; потом приглушённый жар металла, кислый привкус газа; и поверх всего едва уловимый оттенок чего-то, что можно было принять за еду. Горелый хлеб, если быть оптимистом. Крыса — если нет.
— Жаль, что твои агенты не выбирают места поживописнее, — протянул Лейон и зевнул, потягиваясь, как кот. Айон покосился на него, вдыхать всю эту гарь полной грудью казалось кощунственным по отношению к лёгким. — Особенно если они девушки, — продолжал Лейон. — Разве нельзя хотя бы притвориться, что у нас свидание? Посидеть у берегов Лайерры, поиграть в загадочных любовников, передать пару секретных донесений под видом сонетов. Ну серьёзно, Айон, зачем тащить свои задницы в этот индустриальный ад? Мы и со стороны выглядим подозрительно, как два монаха в проститутошной. Только грязнее.
— Потому что… — начал было Айон, но осёкся.
Запах изменился. Воздух стал плотнее, влажнее, словно под кожей земли вдруг проступила ртуть. Литейное озеро было совсем рядом и чувствовалось по удушливой, тяжёлой нотке воды, смешанной с сажей. В такое время сюда вряд ли кто-то заглядывал без крайней необходимости. Но короткий плюх, невнятный, но чёткий, разрезал фон звуков. Сразу за ним - бульк, будто что-то тяжёлое провалилось в вязкую жижу.
Айон поднял ладонь, сдерживая шаг, и сказал тихо, почти без интонации:
— Тихо. Слышал?
Лейон тут же замер, напряжённо прислушиваясь, как и Айон. Воздух дрожал от тепла и тяжёлого шипения далёких печей, но сквозь это, отчётливо, до гадливой ясности, прозвучало: хлюп, всплеск, будто кто-то вырвался наверх, хватанул гари... и ушёл обратно. Потом снова - бульк, глухой и затянутый, как последняя попытка.
— Айон, это же... — начал Лейон.
Но брат уже знал. Один взгляд и стало ясно: да, именно это.
Лейон не ждал разрешения. Сорвался вперёд, как собака с привязи, с лёгкой безрассудной скоростью, которая всегда бесила Айона. Словно не думал, а просто шёл туда, где нужно было быть. Перепрыгнул обломки шлаковых форм, миновал ржавую тележку, заросшую жёлтой плесенью, и выскочил на край насыпного берега.
Литейное озеро предстало перед ним в точности таким, каким его описывали в архивных сводках: чёрная, вязкая чаша, полная осевшей жижи, на поверхности которой плавал тонкий радужный налёт в свете далеких фонарей. Из воды поднимался пар, пахло ржавым железом, тухлым мылом и чем-то сладковатым - так, наверное, пахла разложившаяся магия.
Он застыл у края.
На поверхности всё ещё шли круги — уж точно не от брошенного камня: чёткие, широкие, с ленивым затуханием, что всегда появляется после движения. Не «вода встрепенулась», а «вода приняла». Бульки ещё поднимались, не спеша, как будто озеро срыгивало последние пузыри из горла утопающего.
— Чёрт, — выдохнул Лейон, резко оглянувшись. — Айон! Тут кто-то был. Только что.
Айон шёл медленно, не торопясь, руки по-прежнему за спиной. Как будто вышел не на берег озера, а в сад посмотреть, кто тронул розу не по инструкции. Он не отвечал. Только взгляд стал чуть уже, а губы тоньше, внутри уже щёлкнуло: оценка, пересчёт, вариант. Слишком поздно для обычного прохожего. Слишком подозрительно для несчастного случая.
— Где именно? — сухо спросил он, остановившись на расстоянии пары шагов. Он не приблизился вплотную, берег был ненадёжен: доски скрипели, грунт вязнул под сапогами.
— Прямо тут, вон, смотри. Круги ещё расходятся, — Лейон указал в центр озера. — И вот там… пузырь. Видишь?
Айон видел.
Он всё видел: и воду, и следы на глине у самого берега. Только промолчал. Рядом с ним город продолжал жить: дым из печей, редкие шаги на задворках литейки, ритмичные удары молота - всё шло, как и должно. Всё, кроме одного: этот кусок чёрной воды вдруг стал слишком тихим. Подозрительно вежливым.
Как будто сделал вид, что ничего не случилось.
— Проверить? — спросил Лейон, уже склонившись.
— Поздно. Если это кто-то живой - он уже на дне. Если мёртвый - сам всплывёт.
Айон медленно вытянул перчатку, достал носовой платок и прикрыл рот. Воздух был влажный, со сладковатым привкусом чего-то давнего.
Но Лейон уже скинул камзол, потянул за ворот рубашки и бросил её на ближайшую кочку, топчась на месте и ловко освобождаясь от сапог. Айон лишь скользнул по нему взглядом и мысленно отметил: всё-таки брат всегда действует до команды, и в этом, чёрт побери, его главная слабость и основное достоинство.
— Надо же когда-то начинать день с глупостей, — бросил Лейон и с разбега прыгнул в воду, расплющив гладь широким ударом.
Айон даже не моргнул, но поджал губы и тихо выдохнул сквозь платок.
«Прекрасно. Теперь, возможно, у Лейона вырастет третья почка, в честь этого купания в кислотной каше. А если нет - кому-то придётся потом объяснять, почему один из Ассиронов ныряет в служебном пруду без санкции, формы и здравого смысла, — только и фыркнул он мысленно. — И главное, кто его теперь отмоет?»
Учитывая, что их в принципе не должно быть здесь по никакому расписанию, кроме собственного.
Он не двинулся с места, только медленно, тщательно отряхнул перчатку от невидимой пыли, как будто этим мог сдержать беспорядок, который уже расползался по берегу. Озеро снова молчало, как будто и правда решило, что если молчать достаточно долго, свидетелей не останется.
Над поверхностью с шумом вынырнула голова Лейона, волосы прилипли ко лбу, лицо перекосило от холода, но глаза были ясные:
— Как тебе ночная прохлада? — невозмутимо поинтересовался Айон, чуть склонив голову набок.
— Обожаю, — процедил Лейон сквозь зубы и тут же, не теряя времени на реплики, снова нырнул. В этот раз глубже, резче, без лишнего разбрасывания брызг. Значит, что-то увидел. Или почувствовал.
Айон молча вздохнул, убрал платок и оглядел берег: никто не шёл, никто не смотрел. В это время здесь и правда не должно было быть ни души. Ни живой, ни ускользающей.
Прошла минута. Потом ещё полминуты. Вода снова почти затихла, и Айон уже начал подсчитывать, сколько секунд у него займёт формальное сообщение о гибели брата на почве идиотизма.
Но прежде, чем размышления перешли в вывод, поверхность снова вспухла.
Лейон вынырнул с тяжёлым плеском, держась на плаву только за счёт привычки и упрямства. В зубах перочинный ножик, который он таскал в кармане с семнадцати лет «на случай чего». В руках - тело. То ли женщина, то ли ребёнок: слипшиеся волосы, рваная ткань, грязь, тяжёлая вода. Кажется, лицо казалось в крови или это была тень от фонаря, или просто копоть, отложившаяся на коже.
Он плыл медленно, по-лягушачьи, волоча находку на себе, будто вытаскивал из озера не тело, а его молчаливое признание.
— Не хочешь помочь? — зашипел он, захлёбываясь.
Айон чуть прищурился.
— Я не собираюсь изгваздаться в крови, грязи и последствиях твоего геройства. У меня новые брюки.
— Спасибо, брат! Умеешь поддержать!
— Конечно, — вежливо отозвался Айон. — Только не рассчитывай на объятия.
И всё же подошёл. Молча, с видом человека, который был вынужден ступить в ад, буквально, ради чужих решений. Он вошёл в воду по щиколотки, с аккуратностью, будто шёл по паркету. Под сапогами чавкнуло вязко, с чмоканьем, но Айон не изменился в лице. Просто досадно втянул носом воздух и с самым холодным из возможных выражений слегка наклонился вперёд:
— Давай. И постарайся не испачкать меня ещё и в этом, — произнёс он, вытягивая руку.
Лейон, тяжело дыша, подтянулся ближе и с усилием вытолкнул тело на Айона. Тот поймал его с осторожностью, с какой обычно берут дохлую кошку за хвост, двумя пальцами под плечо, потом локоть, и криво выдохнув, поднырнул под спину и приподнял так, будто взвешивал мешок с противозаконной субстанцией.
Выпрямился, медленно, со всей тягучей неприязнью, на которую был способен:
— У меня ощущение, что ты меня наказал. А не спас кого-то.
— Живая? — повторил Лейон, вылезая на берег.
Айон посмотрел вниз, чуть склонив голову. Под пальцами: кожа, ледяная, как железо под снегом. Тело было тяжёлым, но н ещё тёплым где-то внутри, как забытая в печке булыжная грелка. Он слегка надавил на грудную клетку.
— Сейчас проверю, — буркнул, без особого энтузиазма. — Но в целом... не похоже.
— Может, начнёшь что-то делать?
— А я, прости, что сейчас делал? Полез в озеро за статистикой?
— По крайней мере, я вытащил её, а не рассуждал о брюках!
— Молодец, — Айон медленно опустился на колено рядом с телом. — Попробую, но чудес не обещаю. Я не Владыка, знаете ли.
Лейон фыркнул, но отступил на шаг, всё ещё тяжело дыша.
Айон осмотрел девушку быстро и методично. Кожа бледная, почти серая, губы с синевой. Имперские врачи учили, что в случае утопления всё зависит от того, насколько быстро ты перестанешь паниковать и начнёшь действовать. Он запрокинул голову пострадавшей, зажал нос, вдохнул ровно, не слишком резко. Потом начал надавливать на грудную клетку, чётко, в определённом ритме. Руки двигались точно и без суеты, будто он работал с механизмом, а не с живым человеком. Его лицо при этом оставалось почти скучающим.
— Знаешь, — бросил он через плечо, — было бы иронично, если бы она умерла от стыда, что её спас ты.
— Было бы ещё ироничнее, если б она умерла у тебя на руках. С твоей-то репутацией, — пробормотал Лейон, стоя над ними с видом мокрого, обиженного героя.
Айон ничего не ответил. Только продолжил надавливать.
Раз. Два. Вдох. Раз. Два.
— Дыши, идиотка, — почти устало выдохнул он. — Мне и без тебя хватает мертвецов на этой неделе.
Айон как раз заканчивал очередной цикл надавливаний, когда она дёрнулась.
Сначала совсем слабо, как будто тело просто отозвалось на давление. Потом - рывок. Судорожный, с хрипом. И - кашель. Сухой, лающий. А потом сырой, рвущийся, с пузырящейся влагой, которая пошла изо рта вместе с воздухом.
Айон молча перевернул её набок. Вода хлынула, грязная, с примесью сажи и чего-то густого. Она снова закашлялась, сжалась всем телом, выплёвывая из лёгких остатки литейного кошмара, и повалилась вперёд, лицом прямо в мокрую землю.
Воздух дрогнул, будто тоже вспомнил, как дышать. Айон этого не заметил, был занят тем, что вытирал ладони.
— О, живёт, — прокомментировал Лейон облегчённо.
— Пока не факт, — отозвался Айон, уже пальцами проверяя пульс под челюстью. — Но тенденция позитивная.
Он отстранился и только сейчас заметил тонкий, перетёртый обрывок верёвки, всё ещё обвивавший её шею, как слишком узкий ворот. Бровь поднялась сама. Ладонь легла осторожно, почти без контакта. Он коснулся и увидел потемневший след от петли, аккуратный, вровень, как будто вязали не наспех, а с чувством.
— Верёвка? — тихо спросил он.
— Угу, — кивнул Лейон. — Там, под водой, к шее был привязан камень. Увесистый. Пришлось ножом резать. Кто-то постарался на совесть.
— Только один набор следов, — сухо заметил Айон, вытирая руку о внутреннюю сторону плаща. — Ни борьбы, ни волочения, ни второго человека на берегу. Значит...
Он выдержал паузу. Лейон только посмотрел.
— Значит, она пришла сама. Так что ты, брат, не столько спас, сколько испортил кому-то прекрасно продуманный план ухода, — он слегка усмехнулся. — Может, у неё там дела. На той стороне. Ты не думал, что она хотела уйти с достоинством, без крика, без суеты, в кислотной луже любимого Ноктариона? А ты взял и всё испортил. Как всегда.
— Ну извини, — буркнул Лейон, — в следующий раз усть положит рядом табличку: «самоубийство, не трогать». И уйдёт по инструкции.
— Было бы вежливо, — пожал плечами Айон. — По крайней мере, брюки остались бы в порядке.
Он посмотрел на мокрое, сжавшееся тело. Лицо в грязи, плечи дрожат, но она всё ещё дышит. Это уже больше, чем обычно дают в подобных обстоятельствах.
Он встал. Протянул Лейону руку:
— Давай поднимем её. Пока не захлебнулась окончательно, теперь уже от земли. Оденься, — бросил Айон, не глядя. — Я не собираюсь объяснять патрульным, почему мой брат в одном исподнем тащит полуживую женщину по промышленному сектору.
Лейон, всё ещё хрипя от холода, быстро натянул рубашку, втиснулся в камзол, перекинул ремень через плечо. Сапоги пришлось просто сунуть под мышку. Потом наклонился, аккуратно поднял девушку на руки. Она не сопротивлялась, только чуть стонала, словно во сне.
— Легче, чем выглядит, — пробормотал он.
— Это обычно так, — ответил Айон. — Пока не начнёт говорить.
Они двинулись обратно, вдоль стены мануфактуры, стараясь не привлекать внимания. Свет был тусклый, гарь всё ещё висела в воздухе, но ночь, похоже, не собиралась выдавать их раньше времени. Далеко впереди тускло светился пост стражи - единственное место в округе, где можно было потребовать помощь, не привлекая особого интереса.
— Куда? — спросил Лейон, приглушённо.
— К дозорным. Пусть оформляют. Скажем, что нашли. Протокол соблюдён, брюки почти чистые — можно жить дальше.
Они шли молча. Озеро осталось за спиной, чёрное, гладкое, молчаливое. Как будто ничего и не было.
Глава 1.
Она проснулась в темноте. Тишина, полусвет и очень чёткое ощущение: где-то ошибка.
Комната встретила холодом и стерильным, вылизанным до скуки порядком. Пахло вычищенным деревом, чуть влажной тканью и, почему-то, хлебом с молоком. От этого букета у неё свело желудок — так пахнет мир, к которому возвращаются слишком рано.
Свет просачивался из окна - косо, лениво, безучастно. Этого света хватало, чтобы оглядеться и, честно говоря, весьма озадачиться происходящим.
Первое, что бросалось в глаза — нет, не бросалось... Прямо вгрызалось в сознание — решётка. Настоящая. Не декоративная. Абсолютно функциональная, без лишнего украшательства, с прямым и честным посланием: «никуда ты не денешься, дорогая». Вопрос был двойным: она должна была не выйти? Или, наоборот, кто-то должен был не войти?
Стальные прутья рассекали свет двух лун на равномерные полосы, отбрасывая их на стены и, признаться, это даже выглядело… красиво. В том, тревожащем смысле, как бывают красивы раскладки вскрытия или идеально выверенный протокол допроса.
