Глава 1.
Анастасия Александровна не всегда была женщиной практичной, жёсткой и столь пугающе собранной — хотя попробуй скажи это кому-нибудь в Управлении. Молодёжь, пожалуй, расхохочется: мол, да ну, она? Старшие, пожав плечами, усомнятся вежливо, с ноткой снисходительности. А вот самые старые, те, кто помнит не только отчёты, но и запах столовской селёдки времён девяностых, лишь коротко кивнут: мол, да. Было время.
Тридцать с лишним лет назад в той же самой школе, по этим же коридорам, ходила не Анастасия Александровна, а Асюха — громкая, дерзкая, в рваных колготках и платьях, балансирующих на грани допустимого. У неё был язык, способный заткнуть и преподавателя, и хама, и вахтёршу с дежурным отчаянием в глазах. Панковатая, зубастая, почти невыносимая — и потому запоминающаяся. И вот теперь она же, но в другой обёртке: «Анастасия Александровна», директор Управления контроля продукции, женщина с голосом приказа и осанкой отчуждённой властности. По единодушному мнению женской половины коллектива — стерва с заглавной буквы. По мнению мужской — загадка с припиской «опасно».
Для своих сорока пяти она выглядела не просто хорошо — неприлично хорошо, почти вызывающе. Та самая «возрастная красота», которую так ненавидят те, у кого нет ни дисциплины, ни денег, чтобы её поддерживать. Стройная, спасибо хроническому гастриту, не дающему расслабиться даже на день. Подтянутая, но не благодаря спорту, а потому что держать спину прямо стало образом жизни. Лицо — ровное, ухоженное, с отчётливым финансовым подтекстом: ничто так не поднимает скулы, как профессиональная косметология и стабильная зарплата.
Злые языки за спиной обожали повторять: «Вот были бы у меня такие деньги, я бы выглядела ещё лучше». На что Анастасия Александровна обычно пожимала плечами и, не отрывая взгляда от экрана, произносила с ледяной невозмутимостью:
— Так заработайте. В чём проблема?
А после, с редким внутренним спокойствием, которое приходит к тем, кто прошёл слишком многое, чтобы извиняться за успех, отправлялась к косметологу, или парикмахеру, или в массажный кабинет. Не потому, что нужно, а потому что теперь можно.
И это «можно» было для неё самым сладким из разрешений.
Она и не скрывала: дорога от лаборантки химического анализа до кресла директора не была выстлана цветами. Разве что увядшими, скорее напоминающими солому. Пришлось не только пахать: ходить по головам, плести схемы, ломать хребты старой гвардии и играть в мужскую игру по мужским правилам. А иногда — и на мужских слабостях.
Материала для игры хватало. Кудри, непослушные, тёплые, слишком живые для её возраста, привлекали внимание мгновенно. А глаза... Глаза были обманом природы: наивно-голубые, ясные до абсурда, с выражением того самого доверия, перед которым у мужчины срабатывает древний рефлекс: быть героем, даже если подвиг заключался в своевременной подписи под актом проверки.
И всё это — без фальши. Мужа у неё не было с тех пор, как дочке исполнилось восемь, второго - семнадцать, и чужих она не уводила. Если кто-то решал изменить — это, как она любила говорить, «чисто их внутрисемейные затруднения». Хотя, конечно, в своё время разборки случались. Без этого — никуда. Особенно когда тебя хотят и боятся одновременно.
Сегодня Анастасия Александровна заканчивала день с той усталостью, которую не носят на лице. Лёгкой, ровной, почти приятной, как шёлковый платок, которым вытирают кровь после дуэли. Усталостью людей, давно привыкших к чужой дурости, свыкшихся с ней настолько, что она перестала раздражать, а стала фоном.
На экране монитора поочерёдно вспыхивали и гасли лица: начальники цехов, подразделений, линейные царьки в касках и галстуках, выяснявшие, кто сегодня облажался, кого зажало, кто сдвинул техпроцесс и почему в прокатном вместо металла получился позор.
Анастасии Александровне было… фиолетово. Даже не холодно, а скучно. Комбинат жил своей неуклюжей, железной жизнью — ржавел, дышал, трещал, выл, а её задачей было не спасти его, а зафиксировать сбой, не дать браку уйти за ворота и выдать на-гора убедительное, желательно правдоподобное объяснение причин.
Почему это произошло? Не её вопрос. Не её масштаб.
Она думала об отпуске.
Максим, милый мальчик лет двадцати пяти — тренер по боксу с мышцами, как из анатомического атласа, и лицом, которое кто-то когда-то, по-видимому, поленился дорисовать, всерьёз считал, что поймал удачу за хвост. А то и за шею.
Ещё бы. Когда Анастасия Александровна предложила ему «пару индивидуальных занятий» в Таиланде, у него, кажется, даже уши покраснели.
Он был молод, горяч, хорошо сложен и что гораздо важнее, беспросветно туп. Что было, пожалуй, его главным достоинством. Приятная, стерильная глупость, без заносчивости, амбиций и шанса случайно уязвить её. Ни спеси, ни притязаний — только пот, мускулы и уверенность, что женщина в отпуске — это курортная программа, где он играет функцию массажа, а не драмы.
То, что он был младше её дочери — впрочем, какая, в сущности, разница?
Монитор щёлкнул. Кабинет погрузился в тишину — гул ламп, обычно незаметный, вдруг выступил на передний план, как шепот в слишком большом храме.
Серый вечерний свет сочился сквозь жалюзи ровными полосами. Они легли на стол, на руки, на бумаги — как решётка. Или, быть может, как структура: успокаивающая, дисциплинирующая. Напоминающая, что порядок — это тоже форма свободы.
На телефоне мигнуло сообщение от Максима: Смайлик. Перчатка. Солнышко. Самолёт.
Она хмыкнула.
Очаровательный уровень символизма: простота, сведённая к пиктограммам. У мальчика всё ясно: тело, движение, жара побольше и смысла поменьше. Ни подтекста, ни неврозов, ни попыток разговаривать сложными предложениями. Примитивный уют, в котором иногда угадывалось нечто похожее на нежность — как у дешёвого кофе из автомата: никакого вкуса, но зато всегда под рукой.
Хотя, конечно, мог бы и сердечко поставить. Из вежливости. Чтобы не так явно напоминать, что здесь всё — аренда, включая иллюзию заинтересованности.
С другой стороны — после Таиланда она собиралась бросить и бокс, и Макса. Подруги давно звали на лепку глиной. «Для внутренней гармонии». Произносилось это с таким видом, будто глина заменяет терапию, секс и карьеру одновременно.
И, если не соврали, инструктор там был симпатичный. Не женат. И, что особенно ценно, весьма молчалив и обходителен.
Пожалуй, можно было попробовать. Хотя бы ради эксперимента.
Анастасия Александровна выключила компьютер, прошла мимо стола, по пути привычным жестом поправила стопку папок и щёлкнула выключателем. Кабинет погрузился в темноту — густую, молчаливую, с ощущением, когда комната кажется живым существом: усталым, вымотанным, но всё ещё держащимся на ногах. Как сторож, которому не положено спать. Всё в нём — линии, стулья, лампы, ламинированные поверхности — выдыхало рабочий день, но не имело права на отдых.
Она задержалась у двери, бросив взгляд в стекло. Там, в отражении, тёмное пятно её лица едва намечало контуры. Линии были правильные, вылепленные годами самодисциплины, но взгляд, тот, что должен был узнавать себя, отразился оттуда чужим.
— До завтра, — произнесла она в пустоту, не громко, скорее по инерции. Кивнула самой себе, как делала это тысячу раз — и вышла. Из кабинета, из рабочего тела, из роли директора, носителя власти, инструмента решений. Просто вышла.
Лифт, плавно спустившись на первый этаж, отметил одну границу. Вторую — калитка проходной. Третью, самую важную, — щелчок центрального замка её машины. Она села на водительское сиденье, сняла туфли и на несколько секунд зажмурилась, чувствуя, как маска Анастасии Александровны, как второй слой кожи, медленно отстаёт от лица.
И на несколько часов — до восьми утра — снова стала Настей.
Дома было чисто. Чисто до скрипа, до безукоризненности, которая, как всегда, больше напоминала отсутствие жизни, чем порядок. Этот особый тип стерильности, когда каждый уголок сияет, а воздух пахнет свежестью озонатора, но при этом ничего не дышит. Как гостиничный номер, в котором никто не остановился. Или, если быть точнее, из которого давно выписались.
Она помнила, как раньше по вечерам здесь хлопали двери, пахло сладким дешёвым лаком для волос и звучали визги подруг. Когда Настя задерживалась на совещании, квартира превращалась в временное убежище для всей Ксюшиной стаи.
К утру они исчезали — и оставался хаос. Пустые банки, платья, заползшие под диван, вездесущая пудра, осевшая даже на жалюзи.
Но тогда это казалось живым. Беспорядочным, глупым, но живым.
Теперь разводить беспорядок было попросту некому.
Настя молча сняла пиджак, повесила его в шкаф — на вешалку с плечиками, выточенными вручную, когда ещё были такие роскоши. Прошла на кухню, включила освещение голосовой командой: хотелось, чтобы свет загорался без её участия, как будто кто-то уже дома. В этой автоматизации было что-то болезненно трогательное — как будто техника действительно могла компенсировать отсутствие человека.
Чайник, разумеется, сработал безупречно. Он начал греться ещё по дороге, когда Настя послала команду с телефона. Он не забывал, не уставал, не задавал вопросов. Он просто делал, что должен. В этом было нечто утешительное и зловещее одновременно.
Настя усмехнулась, поймав себя на мысли, что техника выходит надёжнее людей. В чайнике — предсказуемость, в людях — вечный сбой.
Телефон мигнул. Где-то там, в московском Чертаново, дочь прислала сухое: «Мам, всё хорошо». Без смайлика. Без вопроса. Без продолжения. Ксюше было двадцать семь, она жила в столице, работала, казённо и без огонька,доцентом, носила очки в широкой оправе и считала себя выше провинциального наследия. Мать, разумеется, была включена в этот же приговор. «Ошибка выжившего», — сказала она однажды в пылу спора. Потом извинилась. Но Настя запомнила не слова — интонацию.
Удивительно, как много можно уместить в голосе, если ты не готов к откровенности.
Настя не спорила. Спорить с детьми после двадцати пяти — это всё равно что пытаться спорить с архитектурой: бесполезно, громоздко, и ты в любом случае останешься снизу. Да и о чём было спорить? В чём-то Ксюша была права. Да, карьеру Настя строила со всей беспощадной системностью, на которую способна женщина, решившая стать «кем-то». И в какой-то момент — никто точно не помнил, когда именно — дочь перестала быть малышкой с розовыми бантиками, цеплявшейся за мамину руку в очереди в поликлинику, и стала взрослой женщиной с голосом, таблицами и собственным графиком.
Только Настя, как и положено матерям, поняла это слишком поздно.
Сообщения Ксюши теперь напоминали налоговые уведомления. Короткие, бесстрастные, по делу. Ни раздражения, ни тепла. Иногда — просьба перевести деньги. Сумма уточняется редко: всё равно мама знает, сколько нужно.
Чайник пискнул. Не возмущённо, скорее вежливо. Как будто напоминал: «Я, в отличие от некоторых, с задачей справился». Настя залила заварку, налила чай, закурила у окна, подставив губы под слишком горячий край чашки и без удивления обожглась. Что ж, чай, как и жизнь, не обязан быть ласковым.
Внизу город продолжал свой бесконечный гул: не крик, не шорох, а гудение, ровное и массивное, как дыхание зверя, который привык быть уставшим. Настя смотрела в окно, на своё отражение в чёрном стекле — расплывчатое, сливающееся с фоном, и подумала, без злобы, но с иронией, с той сухой остротой, которой привыкла себе не отказывать:
«Вот и вся семья. Я, чайник и интернеты».
И интернеты отозвались почти моментально. Сообщение от Макса. Теперь уже не иероглифами из смайликов, а текстом — коротким, как его словарный запас, и таким же бессодержательным.
«Скучаю».
Это можно было бы счесть попыткой. Легкомысленным подкатом. Или, скорее, напоминанием о себе — как уведомление о распродаже: вежливое, назойливое и не по делу. Настя не удивилась бы, узнай она, что в телефоне у парнишки стоит напоминание: «Написать Насте». Потому что хороший отпуск — дело ресурсное.
Она допила чай, стряхнула пепел в чашку, взяла свою почти литровую любимую кружку, в которой помещались не только чай, но и целый вечер, и направилась на лоджию. По пути захватила плед и книгу, которую откладывала уже третий день.
Это был Кант. Не самый лёгкий компаньон для ночного чтения, особенно в пятницу. «Доказательство бытия Бога» на фоне томящегося Макса казалось особым извращением. Но Настя никогда не умела расслабляться просто так — ей обязательно нужен был вызов. Даже если он заключался в чтении метафизики, пока город засыпает.
Но текст не шёл. Буквы танцевали, глаза соскальзывали, строчки начинали одну мысль и тут же теряли её, как официант поднос в сквозняке. Она подозревала, что виноват не Кант, а кое-что другое. Точнее, кое-кто. И вовсе не в Москве, и не в спортзале.
Последние дни в голове, как мышь в доме, крутилась липкая, назойливая мысль: «А что если…» — без продолжения. Как вирус, без симптомов. Она отложила книгу, медленно провела ногтем по подлокотнику, как будто вычерчивала контур. Если уж мысль появилась — стоит её сформулировать.
А заодно — ответить. Честно. Спокойно.
На вопрос «Поменяла бы ты свою жизнь?» Настя ответила бы коротко: нет. Просто — зачем?
Жизнь, в общем-то, не сломалась. Не сгорела, не провалилась под лёд. Она сложилась.
Вот, например, внедорожник. Не новый, конечно. Машина, как и женщина после сорока, редко бывает «с витрины», но исправный, честный, без сюрпризов. Возит туда, куда надо, без слёз и философских разговоров о рулевом управлении. С климат-контролем, хорошей акустикой.
Впрочем, возможно, пора бы и обновить. Говорят, китайцы нынче делают машины не хуже немцев — тоже шумят, но хотя бы слушаются. А уж это в отношениях Настя всегда ценила.
Зарплата? Радует. Причём не абстрактно, а вполне конкретно: позволяет платить ипотеку дочери — с опережением, чтобы Ксюша могла скорее почувствовать себя «взрослой и независимой», забывая, разумеется, кто именно эту независимость ежемесячно субсидирует. Настя поможет, не вопрос.
И всё же, всё ещё, она может позволить себе три-четыре раза в год вывозить свою стареющую физиономию к морю. Не в плацкарте, не в автобусе с подголовниками цвета позапрошлого века, а достойно, с чемоданом, косметичкой и бронью в отеле, где не храпят за стенкой.
Квартира — просторная, аккуратная, до абсурда тихая. Всё на своих местах. Даже слишком. Ни один предмет не сдвигается без её воли. Ни одна чашка не стоит не там. Чистота доведена до той степени совершенства, за которой уже начинается тревога.
Возможно, пора завести кого-то.
Не мужчину, конечно.
Скорее — кошку.
Маленькую, вредную, с характером, как у неё самой в молодости. Чтобы шуршала по ночам и напоминала, что жизнь всё ещё дышит — пусть и хрипло. Чтобы дралась за тапки, ложилась на документы, плевала на систему и своим существованием нарушала безукоризненный порядок.
Не потому, что это нужно ей — потому, что это нужно дому.
А вот мужа — нет, спасибо. Этот товар в доме уже бывал. Дважды. Оба раза — с гарантией на полгода и списанием в архив. После второго развода Настя пришла к выводу, что если и существует нечто менее совместимое с женщиной, которая привыкла к одиночеству, чем второй муж, то это — первый.
