Автор: Айли Лагир
Название: Выход из тени
Фэндом:
Final Fantasy VII
Направленность: гэт
Рейтинг:NC-17
Пэйринг и персонажи:
Елена/Ценг, Елена/Рено, Рено, Ценг, Руд, Елена, Руфус другие упомянаются
Размер: предполагается миди или макси
Жанры: фанфик, драма, романтика, приключения,юмор, стёб
Предупреждения:
Ненормативная лексика, алкоголь, курение
Другие метки:
Любовь/Ненависть,Неозвученные чувства,Сложные отношения,Чувственная близость
Описание: всегда было обидно, что создатели вселенной FF обошли стороной личные взаимоотношения практически между всеми персонажами(даже самыми главными). Поэтому я решила исправить этот недочет и написать фанфик с одним из самых любимых персонажей.Рено наивно думал, что его самые опасные враги — это монстры и начальство. Он явно не рассчитывал на автора этого фанфика, который решил: „Теперь ты мой — и точка!“
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде.
1 глава
Совещание началось с небольшим опозданием. Для их подразделения небывалое дело. Скорее всего, Ценга задержал Руфус, так-как глава Турков появился не из главного входа, а со стороны бокового коридора. Елена поспешно опустилась на стул. Сейчас начнётся священнодействие. Те мучительно сладкие и одновременно болезненные пятнадцать минут, которые она начинала ждать каждый божий день, едва в темноте комнаты звенел будильник.
Елене было холодно.
Огромные панорамные окна во всю стену выходили на Мидгар, который сегодня был особенно паршивым. Стояла осень. Свинцовое небо давило на город, дождь лил как из ведра, и капли, разбиваясь о бронированное стекло, расползались мутными потёками. И освещения в конференц-зале было ровно столько, чтобы не споткнуться, — белёсый, больничный, безжизненный. Пахло озоном, разогретой проводкой компьютеров и паршивым жидким кофе. Елена сидела во втором ряду, вжавшись в жесткую спинку стула, и делала вид, что слушает.
На самом деле она думала, одновременно глядя на Ценга. Он стоял у проектора. Как всегда безупречный: идеальный чёрный костюм, идеальная осанка. И голос — ровный, спокойный, без эмоций. Он говорил о делах, о планах, о чём-то скучном и необходимом. Елена смотрела на него и чувствовала, как внутри неё разрывается что-то тугое.
«Боже, какой же он красивый», — думала она, и эта мысль была привычной, как старая боль в пояснице. Глупо, конечно... Она ведь большая девочка, чтобы влюбляться за внешность. Конечно, это шло вместе с его харизмой, умом, безупречным джентльменским воспитанием. И всё-таки она не смогла устоять. Ценг был вутаец. Стройный, высокий, с красивым породистым лицом. Ей особенно нравились его чуть раскосые тёмные глаза. Нежно-задумчивые, с поволокой, которые делали взгляд неожиданно и предельно закрытым. Елена вспомнила тот день, когда они встретились впервые. Ей было двадцать, он — старше, солиднее, и когда он вошёл в комнату, она просто перестала дышать. Он даже не посмотрел на неё — просто прошёл мимо, бросив короткое «здравия желаю», и всё. А она уже всё поняла. Влюбилась с первого взгляда, как героиня дурацких романов, которые презирала. Идиотка.
За окном хлестнул ветер, прибив капли к стеклу, и Елена поёжилась. Холодно. Руфус вечно экономит. Давно пора включить отопление. Младший Шинра, может, и не самый плохой начальник, но пунктик экономии у него просто болезненный. Она энергично пошевелила ледяными ступнями. Как бы не заболеть, сидя в этом дурацком аквариуме.
Тем временем Ценг слегка коснулся ноутбука, и на экране за его спиной возникла карта. Такая старая и выцветшая, что Елена с трудом догадалась, что это дремучие окраины Мидгара. Пожалуй, она здесь никогда не была.
Ценг обвёл карту взглядом, будто проверяя, всё ли на месте, и заговорил. Голос его был ровным, без интонаций, как у человека, который уже тысячу раз говорил одно и то же и не собирается тратить слова на лишние украшения. Елена невольно удивилась, как он вообще здесь что-то различает? И что корпорации понадобилось на таких убогих задворках?
— В отдалённом секторе есть объект. Реактор. Старый. Построен ещё до объединения. Сейчас он в полуразрушенном состоянии. Там никого не было около двадцати лет. Шинра хочет понять: можно ли его довести до ума или лучше демонтировать.
Теперь понятно. Президент в своём репертуаре.
Елена едва заметно скривила губы. Конечно, куда ж без этого. Старый, никому не нужный реактор, который, скорее всего, рассыплется, если к нему прикоснуться, а Руфус уже видит в нём золотое дно. Или очередной способ сэкономить на новом оборудовании. «Довести до ума» — смешно. Там, наверное, даже стены плесенью поросли, а он думает, что можно вдохнуть в это жизнь. Типично. Выжать последние соки из любой рухляди, лишь бы не тратиться на что-то нормальное. Елена мысленно фыркнула, но тут же поймала себя на том, что ей, в общем-то, плевать. Пусть Руфус делает что хочет. Пусть хоть этот реактор в музей превращает. Какая разница. Она уже решила, что поедет. И то, что там завалялась какая-то древняя железяка, — уже не её проблема.
Она просто выполнит работу, получит деньги и, может быть, наконец-то перестанет чувствовать себя пустым местом. Или нет. Но хотя бы подальше от этого кабинета, от этого дождя, от этого… всего.
Ценг подождал, пока Руд запишет сведения в планшет, и продолжил:
— Итак, задача — провести полное обследование всех узлов и агрегатов. Проверить целостность обшивки, герметичность, уровень радиации. Снять показатели. Подсчитать стоимость ремонта. Заранее говорю — работа несложная, но нудная. Много расчётов, много ходьбы. Везде сыро, грязно, почти нет света. Условий проживания — ноль. Палатки. Полевая кухня. Дожди. Холодно. Если кто поедет — ни горячей воды, ни нормальной кровати.
Он обвёл взглядом зал, задержавшись на каждом лице ровно на секунду.
— Плюс: тройная оплата. Вертолёт высадит группу, потом раз в несколько дней будет прилетать с провизией и отвозить анализы. Время — пока не закончим. Вопрос: есть добровольцы?
Ценг замолчал и вопросительно поднял бровь. Больше он не сказал ни слова — ему и не требовалось.
Елена смотрела на него, и в груди росло странное чувство. Неужели это любовь? Да, наверное, но к ней примешивалось какое-то липкое, противное ощущение, странно похожее на ненависть. Она ненавидела его именно за то, за что когда-то полюбила. За его безупречность, за выдержку, за профессионализм. Но он никогда не смотрел на неё как на женщину. Вообще ни на кого не смотрел. Елена была для него просто хорошим сотрудником, удобной тенью, которая всегда рядом и ничего не требует. А она требовала. Молча, внутри, с каждым годом всё больше, и это уничтожало. Поначалу, когда Елена была моложе, то порой просто безмолвно кричала: «Ну посмотри же на меня. Обрати внимание! Ну что тебе стоит?!» И если бы у него была другая женщина...
Наверное, Елена сошла бы с ума от ревности. Но рядом с Ценгом было пусто. Вообще. Он не смотрел на других сотрудниц, не задерживался взглядом, не шутил, не кокетничал. И это добивало её сильнее всего. Потому что если бы он выбрал кого-то другого, это было бы понятно. Была бы причина. Была бы конкретная боль, которую можно пережить, можно обозвать соперницу, можно поплакать и попытаться забыть. А так — ничего. Пустота. И недоумение...
И вот сейчас, глядя на его безупречный профиль на фоне серого окна, Елена вдруг подумала: «А что, если он вообще не способен любить? Что, если я всё это время билась головой о стену, которая не чувствует ударов? Что, если он просто… не умеет? Не хочет? Не понимает, что это такое?»
Мысль была одновременно страшной и облегчающей. Страшной — потому что обесценивала потраченные годы. Облегчающей — потому что снимала с неё комплекс неполноценности. «Я не недостаточно хороша. Я просто… ему никто не нужен. Ни я, ни кто-то другой».
Она смотрела на его руки, на длинные пальцы, которые держали пульт, и думала о том, как хотела бы к ним прикоснуться. О том, что от этих прикосновений, если бы они случились, у неё бы бешенно заколотилось сердце... А что было бы с ним... ?
«Почему нет?» — мелькнула привычная, избитая до дыр мысль. Она грызла её изнутри уже который год. Она же старалась. Она была рядом. Она запоминала его привычки, его любимый чай, его жесты. Она была идеальной тенью. Но оказалось, что идеальная тень ему не нужна.
В стекло снова ударил дождь, и Елена поняла, что больше не может это терпеть. Физически не может. Её мучили головные боли, месячные сбились ещё полгода назад, а весы показывали цифры, которых она не видела со школы. Она устала. Она высохла изнутри, как старый реактор, о котором сейчас говорил Ценг. В ней не осталось тепла. Только боль и пустота.
Поэтому пришедшая в голову мысль показалась неожиданно ясной и трезвой.
«Надо уехать. Надо убраться отсюда. Хоть на время. Побыть одной. Без него. Да, ей будет трудно. Она настолько вошла в состояние зависимости, что её ждёт ломка. Но лучше пережить это сейчас, чем довести себя до крайности».
Она подняла голову и посмотрела на Ценга. Он стоял, ждал ответа, оглядывая собравшихся. Его взгляд скользнул по Елене — ровно, без интереса, как по стулу или по столу. И в этот момент она приняла решение.
— Я поеду, — сказала она, и голос прозвучал тихо, но твёрдо.
Ценг повернул голову, посмотрел на неё с лёгким удивлением — видимо, всё-таки не ожидал такого добровольца. Что ж... Тем лучше... Сама сказала. За язык никто не тянул...
— Елена, — сказал он, — ты уверена? Условия не самые комфортные.
Удивительно, что его озаботили такие пустяки.
— Уверена, — ответила она, и в её голосе ничего не дрогнуло. Елена помолчала и коротко пояснила:
— Очень нужны деньги.
Хотела добавить, что устала от Мидгара, но не стала. Вряд ли Ценг удивится или прочувствуется. Дело сделано!
Рено сидел в другом конце зала, чуть сзади и
чуть сбоку, чтобы видеть всех, но в основном Елену. Ему нравилось контролировать пространство, и сейчас его сердце невольно ёкнуло. Интересно, белобрысая окончательно сошла с ума? Что за фортель? В конце концов, истукан в миссию не поедет.
И опять она на него пялится. Не то чтобы открыто, но он же видит. У неё взгляд такой... прилипший. Будто она на икону молится. А тот стоит, как памятник самому себе, и даже не замечает.
Рено скрипнул зубами и постарался расслабить челюсть. Он прекрасно знал, что она любит эту восковую фигуру. Знал с того самого дня, как она появилась в отделе. Эта тихая, незаметная девочка, которая смотрела на Ценга так, будто он солнце, а она маленький глупый цветок. И Рено тогда подумал: «Блин, ну всё, приехали. Ещё одна дура с горящими глазами». А потом она заговорила с ним. Просто спросила, где найти архив. Он ответил и увидел, как она улыбнулась — робко, но тепло, — и у него внутри ёбнуло. С тех пор он и пропал. Лучше бы он тогда промолчал.
Рено видел всё. Как она приносила Ценгу чай с мятой, хотя её никто не просил. Как она подбирала за ним бумаги, когда он их ронял, и улыбалась так виновато, будто сама их уронила. Как она смотрела ему в спину, когда он уходил. И Рено каждый раз хотелось заорать: «Да смотри же ты на неё! Она же здесь! Живая, дурацкая, прекрасная! Она тебя любит, идиот деревянный!»
Но он молчал. Потому что это было не его дело. А ещё потому, что он знал: если он скажет хоть слово, Елена будет смотреть на него с недоумением. Или с жалостью. А жалость он терпеть не мог. Он лучше будет стоять рядом, пить чай, который она заварила для Ценга, и притворяться, что ему по фигу. Потому что это единственный способ быть рядом. Да, он знал, что это тупо. Что он сам себя наказывает. Что мог бы уже давно плюнуть и уйти искать нормальную девушку, которая не будет сохнуть по начальнику. Но Елена была не «нормальная». Она была — его. И он не мог с этим ничего поделать.
И самое паршивое состояло в том, что о её дурацкой влюблённости знала вся корпорация. Все эти ухмылки, перешёптывания за спиной, многозначительные взгляды, когда она в очередной раз приносила Ценгу чай или поправляла ему воротник. Кто-то называл это «смешным», кто-то — «жалким», а кто-то просто ржал в голос, когда она выходила из кабинета. И Рено каждый раз хотелось кому-нибудь набить лицо. Потому что никто не понимал, что она страдает. Практически все думали, что она просто дура, которая бегает за начальником, как щенок за костью. А он знал, что это не так. Она не бегала. Она просто хотела быть рядом. Ждала. Надеялась. И медленно сгорала изнутри.
Все считали это унизительным. Для неё. Для Ценга. Для всего отдела. И однажды Рено очень сильно повздорил с Эммой, сестрой Елены, которая решила выразить своё фи публично и громогласно.
Старшая Армстронг высказалась не много не мало в столовой во время обеда, и Рено еле удержался, чтобы не психануть.
— Ты вообще видишь, что происходит? Она позорится на глазах у всех, а ты стоишь и улыбаешься, как дурак. Ты же её друг, блин. Скажи ей что-нибудь. Или отвали. Она не твоя, Рено. Не твоя.
И эти слова, сказанные с противной, злорадной усмешкой, врезались в него глубже, чем любой нож. Он тогда не ответил. Как только не ударил. Просто сжал кулаки и ушёл, но внутри всё кипело. Потому что Эмма была права. Она была права, и он ненавидел её за эту правоту. За то, что он сам старался не замечать. За то, что она тыкала его носом в его же бессилие. Он ненавидел Эмму за провокацию.
Послушайся он Эмму и скажи Елене хоть слово — на дружбе можно поставить крест.
Между прочим, вскоре Эмма пропала без вести, и сочувствуя Елене, Рено всё-таки не мог удержаться от злорадства.
И да, он знал про неё всё. Что она живёт на другом конце города и ездит через весь Мидгар, потому что у неё нет денег на квартиру ближе к штабу. Что у неё часто болит спина, когда она сидит за столом больше трёх часов. Что она обожает шоколад с орехами, но никогда не покупает его себе — слишком дорого. Что она боится стрелять из крупнокалиберного оружия, потому что у неё ломкие запястья. И он старался всё это использовать, чтобы быть полезным. Подсовывал ей шоколадки на стол, делая вид, что конфисковал у кого-то. Провёл с ней несколько занятий по стрельбе. Поставил руку и научил не бояться оружия. И каждый раз, когда она улыбалась и говорила «спасибо, Рено», у него внутри разворачивалось что-то тёплое и тупое. И он ненавидел себя за это.
Ему тоже было больно. Он просто не показывал — улыбался, когда внутри всё разрывалось, шутил, когда хотелось выть, и терпел, потому что любить Елену для него было так же естественно, как дышать.
А сейчас она вдруг сказала «я поеду». И Рено почувствовал, как у него ёкает под ложечкой. Сначала он хотел заорать: «Ты с ума сошла? Там же жопа мира! Ни душа, ни воды, только дождь и старый хлам!». Но он увидел её лицо. Серое. Уставшее. Она выглядела так, будто пытается от кого-то сбежать. От города. От работы. От себя самой. И, возможно, от этого долбанутого идола с идеальной причёской.
«Ладно, — подумал Рено, — если она едет, я тоже поеду. Потому что там будет хреново, и потому что одна она будет грустить и тащить на себе всю эту нудятину. И кто ж её там прикроет? Руд? Да он только и умеет, что брови хмурить.
Название: Выход из тени
Фэндом:
Final Fantasy VII
Направленность: гэт
Рейтинг:NC-17
Пэйринг и персонажи:
Елена/Ценг, Елена/Рено, Рено, Ценг, Руд, Елена, Руфус другие упомянаются
Размер: предполагается миди или макси
Жанры: фанфик, драма, романтика, приключения,юмор, стёб
Предупреждения:
Ненормативная лексика, алкоголь, курение
Другие метки:
Любовь/Ненависть,Неозвученные чувства,Сложные отношения,Чувственная близость
Описание: всегда было обидно, что создатели вселенной FF обошли стороной личные взаимоотношения практически между всеми персонажами(даже самыми главными). Поэтому я решила исправить этот недочет и написать фанфик с одним из самых любимых персонажей.Рено наивно думал, что его самые опасные враги — это монстры и начальство. Он явно не рассчитывал на автора этого фанфика, который решил: „Теперь ты мой — и точка!“
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде.
1 глава
Совещание началось с небольшим опозданием. Для их подразделения небывалое дело. Скорее всего, Ценга задержал Руфус, так-как глава Турков появился не из главного входа, а со стороны бокового коридора. Елена поспешно опустилась на стул. Сейчас начнётся священнодействие. Те мучительно сладкие и одновременно болезненные пятнадцать минут, которые она начинала ждать каждый божий день, едва в темноте комнаты звенел будильник.
Елене было холодно.
Огромные панорамные окна во всю стену выходили на Мидгар, который сегодня был особенно паршивым. Стояла осень. Свинцовое небо давило на город, дождь лил как из ведра, и капли, разбиваясь о бронированное стекло, расползались мутными потёками. И освещения в конференц-зале было ровно столько, чтобы не споткнуться, — белёсый, больничный, безжизненный. Пахло озоном, разогретой проводкой компьютеров и паршивым жидким кофе. Елена сидела во втором ряду, вжавшись в жесткую спинку стула, и делала вид, что слушает.
На самом деле она думала, одновременно глядя на Ценга. Он стоял у проектора. Как всегда безупречный: идеальный чёрный костюм, идеальная осанка. И голос — ровный, спокойный, без эмоций. Он говорил о делах, о планах, о чём-то скучном и необходимом. Елена смотрела на него и чувствовала, как внутри неё разрывается что-то тугое.
«Боже, какой же он красивый», — думала она, и эта мысль была привычной, как старая боль в пояснице. Глупо, конечно... Она ведь большая девочка, чтобы влюбляться за внешность. Конечно, это шло вместе с его харизмой, умом, безупречным джентльменским воспитанием. И всё-таки она не смогла устоять. Ценг был вутаец. Стройный, высокий, с красивым породистым лицом. Ей особенно нравились его чуть раскосые тёмные глаза. Нежно-задумчивые, с поволокой, которые делали взгляд неожиданно и предельно закрытым. Елена вспомнила тот день, когда они встретились впервые. Ей было двадцать, он — старше, солиднее, и когда он вошёл в комнату, она просто перестала дышать. Он даже не посмотрел на неё — просто прошёл мимо, бросив короткое «здравия желаю», и всё. А она уже всё поняла. Влюбилась с первого взгляда, как героиня дурацких романов, которые презирала. Идиотка.
За окном хлестнул ветер, прибив капли к стеклу, и Елена поёжилась. Холодно. Руфус вечно экономит. Давно пора включить отопление. Младший Шинра, может, и не самый плохой начальник, но пунктик экономии у него просто болезненный. Она энергично пошевелила ледяными ступнями. Как бы не заболеть, сидя в этом дурацком аквариуме.
Тем временем Ценг слегка коснулся ноутбука, и на экране за его спиной возникла карта. Такая старая и выцветшая, что Елена с трудом догадалась, что это дремучие окраины Мидгара. Пожалуй, она здесь никогда не была.
Ценг обвёл карту взглядом, будто проверяя, всё ли на месте, и заговорил. Голос его был ровным, без интонаций, как у человека, который уже тысячу раз говорил одно и то же и не собирается тратить слова на лишние украшения. Елена невольно удивилась, как он вообще здесь что-то различает? И что корпорации понадобилось на таких убогих задворках?
— В отдалённом секторе есть объект. Реактор. Старый. Построен ещё до объединения. Сейчас он в полуразрушенном состоянии. Там никого не было около двадцати лет. Шинра хочет понять: можно ли его довести до ума или лучше демонтировать.
Теперь понятно. Президент в своём репертуаре.
Елена едва заметно скривила губы. Конечно, куда ж без этого. Старый, никому не нужный реактор, который, скорее всего, рассыплется, если к нему прикоснуться, а Руфус уже видит в нём золотое дно. Или очередной способ сэкономить на новом оборудовании. «Довести до ума» — смешно. Там, наверное, даже стены плесенью поросли, а он думает, что можно вдохнуть в это жизнь. Типично. Выжать последние соки из любой рухляди, лишь бы не тратиться на что-то нормальное. Елена мысленно фыркнула, но тут же поймала себя на том, что ей, в общем-то, плевать. Пусть Руфус делает что хочет. Пусть хоть этот реактор в музей превращает. Какая разница. Она уже решила, что поедет. И то, что там завалялась какая-то древняя железяка, — уже не её проблема.
Она просто выполнит работу, получит деньги и, может быть, наконец-то перестанет чувствовать себя пустым местом. Или нет. Но хотя бы подальше от этого кабинета, от этого дождя, от этого… всего.
Ценг подождал, пока Руд запишет сведения в планшет, и продолжил:
— Итак, задача — провести полное обследование всех узлов и агрегатов. Проверить целостность обшивки, герметичность, уровень радиации. Снять показатели. Подсчитать стоимость ремонта. Заранее говорю — работа несложная, но нудная. Много расчётов, много ходьбы. Везде сыро, грязно, почти нет света. Условий проживания — ноль. Палатки. Полевая кухня. Дожди. Холодно. Если кто поедет — ни горячей воды, ни нормальной кровати.
Он обвёл взглядом зал, задержавшись на каждом лице ровно на секунду.
— Плюс: тройная оплата. Вертолёт высадит группу, потом раз в несколько дней будет прилетать с провизией и отвозить анализы. Время — пока не закончим. Вопрос: есть добровольцы?
Ценг замолчал и вопросительно поднял бровь. Больше он не сказал ни слова — ему и не требовалось.
Елена смотрела на него, и в груди росло странное чувство. Неужели это любовь? Да, наверное, но к ней примешивалось какое-то липкое, противное ощущение, странно похожее на ненависть. Она ненавидела его именно за то, за что когда-то полюбила. За его безупречность, за выдержку, за профессионализм. Но он никогда не смотрел на неё как на женщину. Вообще ни на кого не смотрел. Елена была для него просто хорошим сотрудником, удобной тенью, которая всегда рядом и ничего не требует. А она требовала. Молча, внутри, с каждым годом всё больше, и это уничтожало. Поначалу, когда Елена была моложе, то порой просто безмолвно кричала: «Ну посмотри же на меня. Обрати внимание! Ну что тебе стоит?!» И если бы у него была другая женщина...
Наверное, Елена сошла бы с ума от ревности. Но рядом с Ценгом было пусто. Вообще. Он не смотрел на других сотрудниц, не задерживался взглядом, не шутил, не кокетничал. И это добивало её сильнее всего. Потому что если бы он выбрал кого-то другого, это было бы понятно. Была бы причина. Была бы конкретная боль, которую можно пережить, можно обозвать соперницу, можно поплакать и попытаться забыть. А так — ничего. Пустота. И недоумение...
И вот сейчас, глядя на его безупречный профиль на фоне серого окна, Елена вдруг подумала: «А что, если он вообще не способен любить? Что, если я всё это время билась головой о стену, которая не чувствует ударов? Что, если он просто… не умеет? Не хочет? Не понимает, что это такое?»
Мысль была одновременно страшной и облегчающей. Страшной — потому что обесценивала потраченные годы. Облегчающей — потому что снимала с неё комплекс неполноценности. «Я не недостаточно хороша. Я просто… ему никто не нужен. Ни я, ни кто-то другой».
Она смотрела на его руки, на длинные пальцы, которые держали пульт, и думала о том, как хотела бы к ним прикоснуться. О том, что от этих прикосновений, если бы они случились, у неё бы бешенно заколотилось сердце... А что было бы с ним... ?
«Почему нет?» — мелькнула привычная, избитая до дыр мысль. Она грызла её изнутри уже который год. Она же старалась. Она была рядом. Она запоминала его привычки, его любимый чай, его жесты. Она была идеальной тенью. Но оказалось, что идеальная тень ему не нужна.
В стекло снова ударил дождь, и Елена поняла, что больше не может это терпеть. Физически не может. Её мучили головные боли, месячные сбились ещё полгода назад, а весы показывали цифры, которых она не видела со школы. Она устала. Она высохла изнутри, как старый реактор, о котором сейчас говорил Ценг. В ней не осталось тепла. Только боль и пустота.
Поэтому пришедшая в голову мысль показалась неожиданно ясной и трезвой.
«Надо уехать. Надо убраться отсюда. Хоть на время. Побыть одной. Без него. Да, ей будет трудно. Она настолько вошла в состояние зависимости, что её ждёт ломка. Но лучше пережить это сейчас, чем довести себя до крайности».
Она подняла голову и посмотрела на Ценга. Он стоял, ждал ответа, оглядывая собравшихся. Его взгляд скользнул по Елене — ровно, без интереса, как по стулу или по столу. И в этот момент она приняла решение.
— Я поеду, — сказала она, и голос прозвучал тихо, но твёрдо.
Ценг повернул голову, посмотрел на неё с лёгким удивлением — видимо, всё-таки не ожидал такого добровольца. Что ж... Тем лучше... Сама сказала. За язык никто не тянул...
— Елена, — сказал он, — ты уверена? Условия не самые комфортные.
Удивительно, что его озаботили такие пустяки.
— Уверена, — ответила она, и в её голосе ничего не дрогнуло. Елена помолчала и коротко пояснила:
— Очень нужны деньги.
Хотела добавить, что устала от Мидгара, но не стала. Вряд ли Ценг удивится или прочувствуется. Дело сделано!
Рено сидел в другом конце зала, чуть сзади и
чуть сбоку, чтобы видеть всех, но в основном Елену. Ему нравилось контролировать пространство, и сейчас его сердце невольно ёкнуло. Интересно, белобрысая окончательно сошла с ума? Что за фортель? В конце концов, истукан в миссию не поедет.
И опять она на него пялится. Не то чтобы открыто, но он же видит. У неё взгляд такой... прилипший. Будто она на икону молится. А тот стоит, как памятник самому себе, и даже не замечает.
Рено скрипнул зубами и постарался расслабить челюсть. Он прекрасно знал, что она любит эту восковую фигуру. Знал с того самого дня, как она появилась в отделе. Эта тихая, незаметная девочка, которая смотрела на Ценга так, будто он солнце, а она маленький глупый цветок. И Рено тогда подумал: «Блин, ну всё, приехали. Ещё одна дура с горящими глазами». А потом она заговорила с ним. Просто спросила, где найти архив. Он ответил и увидел, как она улыбнулась — робко, но тепло, — и у него внутри ёбнуло. С тех пор он и пропал. Лучше бы он тогда промолчал.
Рено видел всё. Как она приносила Ценгу чай с мятой, хотя её никто не просил. Как она подбирала за ним бумаги, когда он их ронял, и улыбалась так виновато, будто сама их уронила. Как она смотрела ему в спину, когда он уходил. И Рено каждый раз хотелось заорать: «Да смотри же ты на неё! Она же здесь! Живая, дурацкая, прекрасная! Она тебя любит, идиот деревянный!»
Но он молчал. Потому что это было не его дело. А ещё потому, что он знал: если он скажет хоть слово, Елена будет смотреть на него с недоумением. Или с жалостью. А жалость он терпеть не мог. Он лучше будет стоять рядом, пить чай, который она заварила для Ценга, и притворяться, что ему по фигу. Потому что это единственный способ быть рядом. Да, он знал, что это тупо. Что он сам себя наказывает. Что мог бы уже давно плюнуть и уйти искать нормальную девушку, которая не будет сохнуть по начальнику. Но Елена была не «нормальная». Она была — его. И он не мог с этим ничего поделать.
И самое паршивое состояло в том, что о её дурацкой влюблённости знала вся корпорация. Все эти ухмылки, перешёптывания за спиной, многозначительные взгляды, когда она в очередной раз приносила Ценгу чай или поправляла ему воротник. Кто-то называл это «смешным», кто-то — «жалким», а кто-то просто ржал в голос, когда она выходила из кабинета. И Рено каждый раз хотелось кому-нибудь набить лицо. Потому что никто не понимал, что она страдает. Практически все думали, что она просто дура, которая бегает за начальником, как щенок за костью. А он знал, что это не так. Она не бегала. Она просто хотела быть рядом. Ждала. Надеялась. И медленно сгорала изнутри.
Все считали это унизительным. Для неё. Для Ценга. Для всего отдела. И однажды Рено очень сильно повздорил с Эммой, сестрой Елены, которая решила выразить своё фи публично и громогласно.
Старшая Армстронг высказалась не много не мало в столовой во время обеда, и Рено еле удержался, чтобы не психануть.
— Ты вообще видишь, что происходит? Она позорится на глазах у всех, а ты стоишь и улыбаешься, как дурак. Ты же её друг, блин. Скажи ей что-нибудь. Или отвали. Она не твоя, Рено. Не твоя.
И эти слова, сказанные с противной, злорадной усмешкой, врезались в него глубже, чем любой нож. Он тогда не ответил. Как только не ударил. Просто сжал кулаки и ушёл, но внутри всё кипело. Потому что Эмма была права. Она была права, и он ненавидел её за эту правоту. За то, что он сам старался не замечать. За то, что она тыкала его носом в его же бессилие. Он ненавидел Эмму за провокацию.
Послушайся он Эмму и скажи Елене хоть слово — на дружбе можно поставить крест.
Между прочим, вскоре Эмма пропала без вести, и сочувствуя Елене, Рено всё-таки не мог удержаться от злорадства.
И да, он знал про неё всё. Что она живёт на другом конце города и ездит через весь Мидгар, потому что у неё нет денег на квартиру ближе к штабу. Что у неё часто болит спина, когда она сидит за столом больше трёх часов. Что она обожает шоколад с орехами, но никогда не покупает его себе — слишком дорого. Что она боится стрелять из крупнокалиберного оружия, потому что у неё ломкие запястья. И он старался всё это использовать, чтобы быть полезным. Подсовывал ей шоколадки на стол, делая вид, что конфисковал у кого-то. Провёл с ней несколько занятий по стрельбе. Поставил руку и научил не бояться оружия. И каждый раз, когда она улыбалась и говорила «спасибо, Рено», у него внутри разворачивалось что-то тёплое и тупое. И он ненавидел себя за это.
Ему тоже было больно. Он просто не показывал — улыбался, когда внутри всё разрывалось, шутил, когда хотелось выть, и терпел, потому что любить Елену для него было так же естественно, как дышать.
А сейчас она вдруг сказала «я поеду». И Рено почувствовал, как у него ёкает под ложечкой. Сначала он хотел заорать: «Ты с ума сошла? Там же жопа мира! Ни душа, ни воды, только дождь и старый хлам!». Но он увидел её лицо. Серое. Уставшее. Она выглядела так, будто пытается от кого-то сбежать. От города. От работы. От себя самой. И, возможно, от этого долбанутого идола с идеальной причёской.
«Ладно, — подумал Рено, — если она едет, я тоже поеду. Потому что там будет хреново, и потому что одна она будет грустить и тащить на себе всю эту нудятину. И кто ж её там прикроет? Руд? Да он только и умеет, что брови хмурить.
