— Не знаю… Но ведь пока не попробуешь, не узнаешь.
Бернард загасил сигару в пепельнице, посмотрел на притихших подростков — старший зыркал по сторонам, младший смотрел в пол.
— Эй!
Младший поднял голову. Темные, обрамленные пушистыми ресницами глаза, расширились от страха.
— Ты останешься… А этого дерзкого щенка запереть, оставить без воды и пищи.
Негритенок вздрогнул, посмотрел на брата, отчаянно уцепился за его руку, заплакал:
— Не оставляй меня здесь, Лу! Пожалуйста, Лу.
— Если вы мистер, посмеете его обидеть… — черные глаза вспыхнули бешенным огнем.
— О себе беспокойся, — пробурчал Бернард. Ловко орудуя ножом и вилкой, он отрезал кусок говядины, и запихал рот. Жуя, улыбнулся. — Тебе-то не скоро блаженствовать с набитым пузом.
— Да, я и не знаю, что это такое, — фыркнул негр, и обратившись к брату, сжал его руки. — Все будет нормально, Тембо. Я найду способ тебя вытащить.
Их долго не могли оторвать друг от друга, Тембо кричал и цеплялся за его одежду, в глазах старшего блестели слезы, он гладил Тембо по кудрявой голове, и что-то говорил. Наконец, их разлучили. Мальчишка посмотрел на Бернарда затравленным волчонком, когда брата вывели из комнаты.
— Мистер Бернард, может лучше, я вам подыщу кого-то менее… ммм… беспокойного… — предложил Абу.
Бернард отмахнулся:
— Помойте маленького голодранца, и накормите… Хорошо помойте. А то псиной воняет, хуже, чем от Бренди.
Пес, услышав имя, застучал хвостом по полу, лениво клацнул зубами, когда возле морды упала еще одна кость.
Бернард хмуро посмотрел вслед мальчишке, слуги вели его вверх по лестнице, и тут же отодвинул тарелку. Кусок в горло не лез. А сейчас и подавно. На кой-дьявол он решил оставить этого молокососа здесь? Бернард поймал на себе лукавый взгляд доктора, и удивленно вскинул брови. Джерарлд невозмутимо продолжил трапезу.
2.
Лу покорно терпел тычки в спину, но держался прямо, и головы не опустил: подбородок был приподнят, глаза воинственно горели, а на лице расползалась волчья усмешка. Это видели и рабы, и надсмотрщики: он вышел из поместья Бернарда по-прежнему свободным человеком. И пусть на руках кандалы, никому не поколебать его воли. Они могут решить пищи, могут бить, или даже убить, но свободы у него не отнимут. Негры отводили глаза, сталкиваясь с его взглядом, низко опускали голову, женщины в высоких тюрбанах старались спрятаться в тростниках, всех пугал его бесстрашный вид, надсмотрщики, что жевали табак у плантаций, при виде него сплевывали густую жижу, и глумливо улыбаясь. Попляшешь, еще сученок, говорили эти улыбки. Лу отвечал им тем же.
— Ах, ты черножопая вонючка! — замахнулся один из надсмотрщиков, Лу перехватил кнут. Сверкнул зубами.
— Не… Диего, не тронь его. Хозяин не давал разрешения бить, — сказал один из помощников Абу. Появился и сам, Абу, распоряжающийся делами хозяина. Кивнул надсмотрщику.
— Так и есть… Убери кнут.
— Почему? — удивился Диего. — Этот сученок только и делает, что баламутит воду! Даже работать не хочет. Всыпать бы ему, да так чтоб шкура клочьями болталась! Глядишь бы и мозги на место встали…
— Это не помогает, — не переставал скалиться Лу. — Прошлый хозяин сек меня раскаленным прутом, а на следующий день я сжег его амбар. Ох, и полыхало, скажу я вам! До небес.
— Вот дрянь! Вы слышали! Башку ему скрутить, и все дела!
— Мистер Бернард знает, что делает. Прочь с дороги.
Надсмотрщики расступились. Лу усмехнулся в их злые лица. Но это было лишь демонстрацией, ему хотелось кричать от отчаянья. В кой по счету раз, он пытался воззвать к духу борьбы в сердцах своих соплеменников? И вновь потерпел неудачу. Они не борются, не хотят… Их главный хозяин не Бернард, не белые люди, не система, а страх… Более того, кто-то из соплеменников сдал его. И никто не посмел вступиться.
Как одному выстоять против системы?
А брат… единственный на кого Лу мог положиться в своей бесконечной борьбе, исчез за стенами этого высокого, красивого дома. Лу боялся за него. Боялся, что встретив брата вновь, может его не узнать… Ведь Абу, и надсмотрщики тоже когда-то были забитыми рабами, в которых нет-нет, да вспыхивал огонек сопротивления.
— Давай, иди, иди, — приговаривал Абу в спину. — Какой а… Строптивый. Меньше скалься. Мистер Бернард не всегда такой добрый.
— Вонючий черномазый! — огрызнулся Лу, — Не смей меня учить! Пресмыкаешься, как жаба.
— Ах ты бойкий какой!
— Что…? Разве нет? Погляди на себе. В костюмчике, волосы блестят, руки как у белого… Ты хоть раз работал?
— Я заслужил свое положение. А вот ты даже не пытаешься улучшить свое.
— Мне не нужны вонючие объедки с богатого стола. Я хочу накрывать свой собственный, своими руками, и только для себя.
Абу раздул щеки, нахмурился:
— Ну хорош, уже… Если господин не добр, то по крайней мере не садюга, как некоторые. Благодари Пресвятую Деву Марию, что ты здесь, а не еще где-то.
— Плантации на Юге… Что может быть страшнее для раба?
— Сдохнуть от голода в Канаде.
— Да лучше сдохнуть в Канаде, но свободным, — окрысился Лу, и тут же добавил. — Сбегу.
— Куда?
— В Канаду.
— Сыромятным бы хлыстом тебе по черной сраке, чтоб не думал ерунды всякой, — вспыхнул Абу, ткнув ручкой хлыста в спину Лу.
— Страх худшее рабство, в каком мы оказались. Страх перед владельцем, страх за жизнь, за близких… — Лу раздул мясистые ноздри, пригнулся, шагнув в хижину. Там уже лежала подстилка из соломы, рядом валялась гнутая миска. — Помоги мне! — вдруг крикнул он в отчаянье, резко шагнув к Абу. Старый негр приоткрыл рот, вздрогнул, но не отпрянул. — Это в твоих силах…! Умоляю…!
— Ох и всыпать бы тебе! — заворчал Абу. — Слишком мягок хозяин… Ценить это надо, дурак, — и закрыл дверь. Тень упала на пол, слизнув квадрат света, Лу метнулся из угла в угол, ударил кулаком по стене, будто хотел проломить выход наружу. Ему не позволили прибывать в одиночестве, дверь вновь скрипнула, вошли надсмотрщики. Лу попятился в темноту.
— Что уже не такой смелый?
Удар в висок застиг его внезапно, в глазах будто взорвался китайский фейерверк — и темнота. Лу бросило на колени, он тряхнул головой, тут же ударом подбросило живот. Лу закашлял, рухнув носом в пол. Еще один удар в бок, снова выбил воздух из легких, во рту стало сладко и противно. Жгучая боль от плети полоснула плечо, Лу закричал. Кто-то схватил его за волосы, затолкал в рот тряпку.
— Заткнись… Мы тебя воспитаем.
Лу лежал на полу, и не мог пошевелиться от боли. Тело дрожало, Лу било как в лихорадке, шершавый пол царапал щеку, в нос забивался запах сырости и гнилой трухи. Лу пытаясь отвернуться от вони, уткнулся лицом в руки и застонал.
Ему было больно, горько и невыносимо тошно, оттого что свобода сузилась до этого ящика и компании надсмотрщиков, а ведь ее и раньше было немного.
3.
На Тембо одели костюмчик из зелено-красной шотландки, специально сшитый для маленьких лакеев. Из чумазого заморыша мальчишка превратился в бродячего щенка в дорогом ошейнике, худющий, глазенки так и зыркали затравленно по сторонам, любое движение Бернарда заставляла подростка отступать к стене, а потом боком отходить к окну.
— Прекрати пыль протирать, черномазый, — фыркнул Бернард, обсасывая веточку винограда. — После тебе прислуга будет баклуши бить. На вот, — кинул на пол дольку апельсина, и сплюнув кости в тарелку, кивнул на апельсин. — Бери… Что смотришь?
Мальчишка сглотнул, не подошел. Только попятился дальше по стене, и уперся плечом в столик. Бернард недовольно поджал губы, сцепил на груди руки и снова кивнул на дольку апельсина:
— Бери, говорю!
Мальчишка тяжело отлип от стены, лицо замкнуто, губы плотно сжаты, будто слова потянули его как канат, и осторожно отдергивая, и снова поднося руку, взял с пола апельсин, снова зыркнул на Бернарда.
— Что надо сказать?
— Спасибо, мистер.
— Хорошо. А ты смышлёный малый… А теперь ешь!
Мальчишка медленно поднес апельсин ко рту, сделал едва заметный укус, и то не мякоти, а кажется, откусил кожицу, поморщился от горькой кислоты. Черные глаза быстро взглянули на Бернарда. Мальчишка едва ли понимал, зачем здесь находится.
— Что… хорошо покормили? Не будешь жрать, да? Ну ладно… — Бернард вытер губы салфеткой, стащил через голову шерстяной жакет. — Иди сюда.
Мальчик снова шагнул, маленьким таким шажочком, будто его тащат, тянут к себе со всей силы, а он упирается.
— Иди, сказал!
Рывок словами, и мальчишка в три прыжка оказался возле Бернарда. Губешки трясутся, колени трясутся, на глазах слезы.
Бернард почесал волосатое пузо, поглядывая на пацаненка, фыркнул.
— Ну и размазня… Не собираюсь я с тобой ничего плохого делать. Я вообще добрый и хороший, но где-то очень глыбоко… Ха-ха! — рассмеялся он, довольный своей шуткой, и взъерошил черные кудри Тембо. Уж больно напуганный и жалкий у того был вид, как у собачонка, хотелось приободрить.
Бернард взял вино, подошел к низенькой кушетке. Улегся на живот.
— Давай-ка малый, потопчись мне по спине.
Подросток весь вытянулся, как тростинка. Глаза широко открылись.
— Да во имя дьявола, все черномазые такие тупые? Или ты особенное и уникальное создание? Залазь мне на спину, мартышка. Только разуйся сначала.
Мальчишка покорно стащил ботиночки, и вскарабкался на кушетку.
— Ты там что развалился? Пройдись.
Бернард почувствовал, как маленькие ноги вминают его в кушетку, и принялся потягивать вино, пока боль пульсировала под стопами, будто что-то живое и разумное.
— Сильней давай… Я не хрустальный, — прикрикнул Бернард. Его клонило в сон, глаза закрывались. Но Бернард снова и снова вспоминал разговор с другим негром. Его слова засели в мозгу как заноза, которую хотелось поскорее вытащить. Наверное, потому он заговорил с подростком, чтобы вытащить из себя слова, и мысли. Надеясь, что они больше не будут ему докучать.
— Твой брат… Глупый, понимаешь? Свобода! Свобода… Заладил же. Черт. Осторожнее, — рыкнул Бернард, вздрогнув от боли.
— Извините, мистер.
— Знаешь, почему глупый? Да потому что не видит дальше собственного носа. Что ждет его на свободе? Все люди равны! Долой рабство! А как они будут жить, эти рабы на свободе… Будут ли у них одинаковые права с белыми? Не бывать этому. Потому что вы грязь… Вот подумай сам, пока мы взводили города, воевали, изобретали порох, избирали губернаторов, вы прыгали по лианам. А теперь хотите наложить лапу на все готовенькое. Вы приматы… Примитивный, недоразвитые обезьяны и ваш удел прыгать по лианам, в листьях на голую задницу или прислуживать нам… Южанам! А Север… Эта белая рвань… О долой рабство! Да черт побери, срали они на черномазых, ими управляет не человеколюбие, а простая глупость и тщеславие. Они хотят не свободу неграм, а войны! Линкольн злиться, что мы нашли в себе мужество, пойти против глупости… Нам не хотят давать независимость, а лишь желают наложить на Конфедерацию свою загребущую лапу. Потому-то и говорят бог невесть что, науськивают, нашептывают. И при том, что слабоумному понятно, дать свободу черным равносильно тому, что выбросить на улице всех домашних собак. Представь, во что превратится весь мир, если выбросить всех собак? Это огромные стаи голодных тварей, бегающих по городу в поисках жратвы, плодящихся в непомерных количествах. Это факт… Чем хуже условия жизни, тем сильнее плодится скотина, чтобы было кому пережить трудные времена. Да какие права могут быть у ниггеров?
Бернард так разговорился, что и не заметил, что мальчишка уже не топчется по спине, а просто слушает, став ему на поясницу.
— Ну что застыл?
— Извините, мистер, — дрожащим голосом сказал он.
Бернард сжал губы, отпил глоток вина, поглядел на подростка через плечо. Он тихо шмыгал, и постоянно вытирал глаза. Просто черномазый детеныш… Мальчишка, который столкнулся с взрослыми проблемами. Бернард подумал об изнеженных детях белых, и нахмурился. В детстве, он не был избалованным. И жилось ему чуть лучше, чем этому детенышу. С ранних лет привыкал к труду. И хлопок обирал. Не было у его отца тогда рабов, все своими руками… А сейчас такой тучный и неподъемный сможет ли он работать? Сможет ли управлять хозяйством без рабов? Конечно же, нет. А отец мог…
— Не реви… Ты ж мужик. Разве мужики ревут?
— Нет, мистер Бернард.
— Как зовут? — Бернард не смог вспомнить имени.
— Тембо, мистер.
— Тембо… Хм… расскажи мне что-нибудь. И давай не спи… Ходи, давай.
Тембо снова стал топтаться, при этом пробормотал, всхлипывая:
— Что рассказывать, мистер?
— Сколько лет, а?
— Тринадцать, мистер.
— Ясно… А родители, чего?
— Не знаю, мистер. Последний раз я говорил с мамой в невольничьем бараке. В Новом Орлеане, на торгах, нас разлучили. Больше я ее не видел, — ответил он, спокойно. Даже на удивление спокойно, как человек, давно смирившийся с потерями.
Это было удивительно и странно, выслушивать откровение такого существа, как негр. Бернард обдумал его слова, спросил:
— У тебя есть желание… Ну кроме, как сбросить рабские цепи.
Тембо молчал, достаточно долго, потом тихо ответил:
— Я хотел бы получить музыкальное образование, мистер.
Бернард закашлял от смеха, а мальчишка сразу же окаменел. Это не трудно было почувствовать… Тембо закрылся, точно забился в свою конуру, как голодный щенок тянущийся к протянутому ему лакомству, к теплу и участию, которых маленький раб никогда не получал от взрослых людей, с тех пор как маму увел чужой хозяин — и получивший увесистый шлепок по морде.
— Вот что Тембо… Потопчись еще немного. И можешь лечь спать пораньше.
— Спасибо, мистер.
Бернард промолчал.
4.
Лу не ел почти шесть дней. Что такое шесть дней, когда всю жизнь перебиваешься с кукурузных лепешек на воду? Голова кружилась, болело все тело, губы и язык опухли и раздулись, как подушки, смертельная усталость тянула к лежаку. Больше всего хотелось пить, чем есть. Во рту все ссыхалось и слипалось, он с трудом раздирал губы, пытался облизывать сухим языком, и почти не вставал. Надсмотрщики после очередной бутылочки виски время от времени навещали его, и продолжали воспитывать — со знанием дела, стараясь не убить, и не покалечить.
Как-то вечером в дверь кто-то поскребся, Лу приоткрыл глаза. Снова шорох, кто-то дергал затвор, всхлип, шорох.
— Лу, — послышалось за дверью.
В груди что-то екнуло, Лу приподнялся, его зашатало. Он ухватился за стену, встал.
— Я не могу открыть. И тут надсмотрщики. Ты живой?
— Да, — язык еле ворочился.
— Я принес тебе поесть.
Лу с трудом подошел к двери, увидел, как в просвет у пола протискивается сверток. Быстро взял, развернул. Это был пирог, и фляжка с водой. Еще теплый. С курагой. Пахло так, что у Лу потемнело в глазах.
— Тебя не обижают? — спросил он, навалившись плечом на дверь. Его трясло, ноги дрожали. Он пытался открыть фляжку, получилось далеко не с первого раза.
