Зоя прошла в комнату, села на диван, положив рядом сумочку, оглядываясь вокруг. Потом вспомнив основную цель своего визита, сказала чеканным громким голосом:
- Пал Палыч! Я прошу вас прощения за резкие слова в ваш адрес, сказанные мною вчера. Я хочу сказать, что я уважаю вас, как знающего преподавателя, ученого, мастера своего дела и очень люблю ваши лекции. Я обидела вас несправедливо, это вырвалось у меня случайно и больше не повторится.
Афанасьев стоял как вкопанный, удивленный произошедшим. Лишенный солидного костюма и галстука, он в домашней обстановке сразу как-то похудел, помолодел, выглядел растерянно. Но тут же обрел себя и заговорил:
- Ну что вы, Калинова. Ну как можно? Какая обида? Я уже и забыл об этом вовсе. Вообще-то сейчас напряженная обстановка. Конец экзаменов, все уставшие, нервные… Обидных слов говорят много, конечно, да я не прислушиваюсь. Ко всему прислушиваться – жизни не хватит.
Зою немного огорчило что он забыл о том, что было вчера, но тут же, не сдержавшись, она спросила:
- Раз вас все ругают, значит, видимо, есть за что.
И тут же прикусила язык. Воистину: язык мой – враг мой!
- Выходит есть за что, - совсем не обиделся Афанасьев. – А бывает всякое… И по такому пустяковому поводу вы зашли ко мне, потратили драгоценное время…
- Ну, если вы считаете, что я забираю у вас время, то я, пожалуй, пойду, - вздохнув, сказала Зоя.
Но Павел Павлович тут же подскочил к ней:
- Ни в коем случае! Коль уж пришли – вы моя гостья. Никуда я вас не отпущу.
- То есть, как не отпустите? – поднялась со своего места Зоя.
- Сидите, сидите, я сейчас вам сварю вкуснейший кофе.
- Но я не хочу кофе, спасибо, - сказала Зоя. – Жара такая, а вы еще кофе напоить меня хотите! Видите, на мне новое платье, знаете, во что оно превратится, пока я доберусь домой. Хоть выжимай!
- Но должен же я вас чем-то угостить, - взмолился Афанасьев, пребывая в полной растерянности от такой непосредственной гостьи. – И все - таки, подождите. Вот можете посмотреть мои книги, я знаю, вы любите средневековье, а я сейчас.
И он исчез. А Зоя, действительно уже собиравшаяся уходить, после его слов передумала. Ей было приятно, что он помнит о ее любви к средневековью. Она полистала несколько книг. Издания были действительно интересные, а главное – редкие.
Зоя обратила внимание на обстановку вокруг. Женской руки здесь не было давно. Груды книг были навалены как попало, и все были в пыли. В общем, жилище было уютным, но захаращенное различными посторонними вещами: кипы журналов, разбросанная по стульям одежда, полусобранный велосипед…
На подоконнике на пыли легко можно было рисовать. Шторы жалко висели на покосившихся карнизах. Стены были украшены историческими полотнами, казавшимися Зое зловещими: всякие охоты первобытных людей на мамонтов, бои гладиаторов в римском цирке, морские сражения и штурмы крепостей, турниры рыцарей… В углах можно было заметить паутину, а старенький, но симпатичный половичок видимо уже с месяц не выбивался.
Зоя смотрела на все это строгим и практичным взглядом, и когда они принялись за кофе, она, отхлебнув душистого напитка и откусив твердого магазинного печенья, сказала:
- Пал, Палыч, как же вы живете в этой берлоге, простите за сравнение, тут жить нельзя…
- Отчего? – спросил Пал Палыч, в который раз изумляясь смелости девушки, властно вторгающейся в его жизнь.
- Это же вредно для здоровья. И эстетически - просто позорно! Вы же ученый человек!
- А, вы о порядке. Да просто времени нет взяться за всю эту суету. Лекции, семинары, конференции, заседания кафедры, партком, научные симпозиумы… Вечный бег по давно протоптанной дорожке. Мотаюсь, нет минуты даже книгу на полку поставить. А вот сегодня решил немного разобрать этот бардак, насколько позволят силы и время.
Он говорил и любовался ее движениями, как она ест, оглядывая все цепким неравнодушным взглядом.
Зоя уже очевидно приняла какое-то решение. Она встала и громко сказала:
- Пал Палыч. вы как хотите, обижайтесь или нет, но я вся в негодовании от такого беспорядка и антисанитарии, я понимаю, вы одиноки, но все же запускать квартиру до такой степени нельзя. Я помогу в уборке. Боюсь самостоятельно вам не справиться.
- Что вы говорите, Калинова. Я вполне в состоянии справиться … Зачем же вам тратить на меня время? – начал робко возражать Афанасьев.
- Вы сейчас не спешите? – спросила она прямо.
- У меня в общем-то сегодня свободный день.
- Прекрасно. Полтора часа, я думаю, вы уделите мне из вашего драгоценного времени. И не отказывайтесь! Иначе из грязи не выберетесь! Считайте, что это мой долг, как старосты курса, помочь вам.
- Зоя, да что же вы это…
- Это что за халат?
- Мамин, в прошлом году приезжала, оставила.
- Можно мне переодеться в него? Где у вас ванная? Вы не идите за мной, просто скажите и все…. Ага, поняла…
Она скрылась в ванной. Афанасьев был в состоянии легкого опьянения. Он суетился, не зная, что предпринять. И все же, ее справедливые упреки, и хлещущая через край энергия, сделали свое дело. Афанасьев побежал готовить веники, ведро, тряпки…
Зоя так решительно взялась за дело, что он не смог даже протестовать. Вместе развесили и разложили в шкафу вещи. Вытерли и расставили книги, оставшиеся сложили на шкафу и в кладовке. С журналами Зоя поступила безжалостно: связав их бечевками, она запихнула их в старый чемодан. Затем в ванной забурлила вода, в комнате зашуршал веник. Зоины руки работали четко и быстро, Афанасьев не успевал удивляться. Зоя отправила его выбивать половички, а сама занялась борьбой с пылью. Протерев подоконники и полки в шкафах, она вымыла пол и заставила Павла Павловича вынести из кухни мусорное ведро, убрала его рабочий стол, связав нестиранное белье, велела отнести в прачечную. Она подшила и повесила заново шторы, и – квартира засияла – проветренная, вымытая, чистая, словно новенькая шкатулка, где будут храниться драгоценности.
Афанасьев наблюдал за ее тонкими гибкими и быстрыми руками, решительным лицом с чуть прикушенной тоненькой губкой и думал: «Откуда взялось это чудо? Как я не замечал ее раньше? Временами он ловил на себе ее взгляд, и ему становилось неудобно за свой вид. Уйдя в другую комнату, он привел в порядок прическу, надел чистую рубашку и долго благодарил Зою.
- Зоя, вы чудо! Огромное – преогромное спасибо! Просто не знаю, что и делал бы без вас. Вы прямо преобразили мою жизнь, будто из бездны вытащили…
И он пожал ее маленькую, узкую и честную ладошку.
Когда она ушла, взяв у него почитать пару книг, он еще долго помнил ее, брал те вещи, которых касалась она, и, казалось, вся комната была озарена теперь какой-то радостью. Вещи, к которым прикасалась она, излучали волшебство, и жизнь казалась краше, обретала новый смысл.
Он проснулся, по-новому посмотрел на себя в зеркало, побрился, погладил вещи, сходил в парикмахерскую, с получки купил себе джинсы и как будто помолодел, вспомнил, что ему лишь тридцать пять, и вся жизнь еще впереди, а мысли о чудесной девушке, его студентке, не выходили из его головы.
Афанасьев сознавал, что до этого поворота в своей жизни он жил равнодушным эгоистом. Он не видел людей, забросил самого себя, забросил жилье, жил исключительно наукой. Он по - быстрому и нехотя питался, жил только идеей написания собственного учебника, работал до изнеможения.
Зоя что-то сдвинула в его жизни с мертвой точки. Он начал понимать, что жизнь — это не только наука, стал замечать себя и других. Он вдруг увидел синее и бездонное небо, темные массивы деревьев, огни цветов на клумбах.
Он искал с ней встречи, но без успеха. Стояло лето, студенты разъехались. Он так хотел, чтобы она увидела, как он изменился.
И все - таки ему удалось ее встретить! Это произошло в центре города. Зоя гордо и легко шла в светлом платье, темных очках, размахивая сумочкой. Она увидела его раньше, но не подала и виду. Афанасьев приветливо, чуть волнуясь, махнул ей рукой. Она слабо улыбнулась и сухо поздоровалась с ним, осаждая его этой сухостью. Внутри она была несколько смущена. Афанасьев действительно стал другим: сбрил усы, коротко постригся, снял очки и сильно помолодел, лишь легкая седина напоминала о возрасте.
Он робко пригласил ее в маленькое летнее кафе-ресторан. В это время заведение было полупустым. Молчаливый официант по их заказу принес лимонад и мороженое, но Афанасьев даже не заметил этого, любуясь Зоей во все глаза. Она была очень красива в своем белом платье - легкая, как перышко. Васильковые глаза поглядывали строго и одновременно нежно. Сквозь легкую ткань платья виднелась маленькая грудь крошечной точкой. Ему нравилось, что Зоя не кокетничала, вела себя спокойно и ровно. Но внутри ее все бурлило, просто она не хотела показывать своего волнения. Серьезно и строго она рассказала ему о прочитанных книгах, будто бы сдавала экзамен, выслушала его мнение.
Он пригласил ее вечером сходить в кино, и она согласилась.
За весь вечер они говорили не так уж много. Зоя казалась серьезной, замкнутой и Афанасьев быстро привык к этому. Вечером он проводил ее, пригласив провести вместе и следующий вечер.
Они пошли к реке, долго гуляли, пока огни и звезды не заплясали в темно-синей воде. Когда они стояли на мосту и глядели на блеск огней в реке, Зоя сказала:
- Ну, вот и все. Спасибо за вашу прогулку Пал Палыч, мне пора домой.
Она сказала таким безапелляционным тоном, что он растерялся, почувствовал какую-то горечь и холод одиночества. Он сказал:
- Зоинька, вы извините, но я хочу сказать о том, что происходит у меня внутри. За последние дни вы переворошили мою жизнь, встряхнули меня. Я многое увидел другими глазами… И я осмелюсь предложить вам поехать совместно отдыхать на море. Ну, например, в Евпаторию. Я понимаю, вам нужно подумать, да и трудно вам, студентке, молодой девушке, ехать со мной вот так вот сразу, неизвестно куда… Это может показаться неудобным, но я со своей стороны обещаю полнейшую неприкосновенность вашей особы, безопасность и покровительство. Извините за казенные слова, но я сделаю все, чтобы вам было хорошо, чтобы вы ни в чем не нуждались.
Зоя молчала, глядя куда-то вдаль.
- Я не требую от вас немедленного ответа, – мягко сказал Афанасьев. – Подумайте.
- Вы хотите положить к моим ногам вашу жизнь и сердце, - вдруг сказала Зоя. Затем, волнуясь, добавила:
- Это сложно Павел Павлович.
Афанасьев хотел что-то сказать, но мог, грудь сжало, слова застряли в горле.
- Это сложно, учитывая тот факт, что вы уже были женаты, - сказала Зоя. Это как плетью ударило Афанасьева, он поморщился и опустил глаза, бессмысленно глядя на серебристо-золотые сполохи в вечерней воде.
- Да, был, - кивнул он. – Жена ушла от меня. Прямо скажу – она разочаровалась во мне.
- Ну, вот видите, - с укором сказала Зоя. – А вы уже решились взять на себя ответственность за новую жизнь и судьбу.
Афанасьев нахмурился, а Зоя еще больше волновалась, думая, не обидела ли она его, не сказала ли лишнего, упрекая саму себя за строгость и сухость. Все - таки решалась ее судьба, и Афанасьев не был ей безразличен.
Она взяла его за руку:
- Ну ладно, не волнуйтесь, Павел Павлович. Все - таки я уже самостоятельный человек и могу принимать решения. Я принимаю ваше предложение. Но прошу вас учесть и помнить всегда, что эта поездка ровно ничего не значит.
Они распрощались. Афанасьев ушел, ликуя в душе, а Зоя, вернувшись, долго не могла уснуть. Вспоминала подробности встречи, мельчайшие детали, оттенки разговора. Но почему он так сковывает ее, почему она не может быть с ним романтичнее, лиричнее, проще? За два года учебы она встречалась только лишь с одним парнем и то лишь затем, чтобы зарубцевать рану после разлуки с Сергеем. Но в душе он был для нее никто, простой «пацан». С его помощью она распрощалась с девственностью, не почувствовав никакого удовольствия, и вскоре рассталась с ним, почувствовав в душе освобождение от какого-то тяготившего ее бремени. Недостатка в парнях она не испытывала, чувствовала, что ей симпатизируют, но близкую дружбу ни с кем не заводила, обламывая всех «охотников». Ее просто никто не интересовал, и она заслужила славу неприступной и гордой. И когда на втором курсе у них начал читать «средние века» Павел Павлович Афанасьев, она почувствовала, что могла бы влюбиться в этого человека. Ей импонировала его скромность, тактичность ум и мужественность в облике. Он был старше, опытнее, чем сидящие рядом «маменькины сыночки». За его плечами уже стояла сложная жизнь. Когда он говорил, Зоя замирала, и мороз пробегал по коже. Как он умел рассказывать!
Чувствовалось, что такой человек будет верен своей избраннице. Одно только останавливало ее – его прошлое… Но он нравился ей и все тут! Остальному она старалась не придавать значения! И поэтому предложение совместной поездки обрадовало и насторожило ее одновременно. Она совершенно его не боялась, но все - таки положение ее было несколько щекотливым. Ведь они будут вместе какое-то количество дней, будут ехать в поезде, вероятно, жить в каком-либо санатории или отеле. Он будет видеть ее не всегда нарядно и изысканно одетой. И кроме всего прочего это будет испытание характеров. Вдруг он обидится на нее или разочаруется в ней. А вдруг он все - таки совершит что-то такое, чего она не будет хотеть… Все- таки он мужчина! Да, положение сложное, но такой шанс упускать нельзя. Жить в этом душном и пыльном городе и все каникулы провести с мамой на кухне ей никак не хотелось.
И она решилась, несмотря ни на что, бросилась в этот вихрь жизни с храбростью и безрассудством чайки, парящей над неистово бушующим океаном. Утонет она в этих волнах или воспарит над ними? Все – таки, во многом молодость безрассудна, и другой она быть просто не может!
Когда они пустились в путь, Зоя как будто преобразилась. То ли Павел Павлович способствовал росту ее настроения, потому что казался теперь помолодевшим лет на десять – ловким и удачным, но сама Зоя стала оживленной, немного лукавой, кокетливой. Глаза ее блестели, а настроение било ослепительной энергией бодрости и веселья. Никакой робости и зажатости не было и в помине.
Зоя немного понукала Афанасьевым, как бы чуть подсмеивалась над ним, но когда наступал вечер, и она, глядя в окно на проносившиеся темные леса и поля, на мелькание огней, вслушиваясь в его рассказ – она была в его власти.
Они долго оттягивали время отхода ко сну, просто сидели, говорили и не могли наговориться. В открытое окно доносились свежие запахи полей и лесов, теплого летнего дождя. Свежие струи воздуха вызвали дрожь в ее теле, и он накрыл ее плечи своим свитером и обнял. Когда он сделал и завладел ее рукой, она сама прижалась к его щеке, и они так ехали очень долго и молчали. И одного Афанасьев сейчас хотел, чтобы никто не потревожил их это состояние, и чтобы сидеть так долго, ибо такое не повторится…
Но через время в дверь постучали. Афанасьев не хотел открывать, ожидая, что стучавший уйдет, подумав, что в купе давно спят, но Зоя сама попросила открыть. Сосед просил спичек. Идиллия была нарушена, но все - таки происшедшее не слишком их огорчило. Они улеглись и неизвестно спали ли, прислушиваясь, друг к другу и думая, друг о друге. Утром оба встали свежие и отдохнувшие.
- Пал Палыч! Я прошу вас прощения за резкие слова в ваш адрес, сказанные мною вчера. Я хочу сказать, что я уважаю вас, как знающего преподавателя, ученого, мастера своего дела и очень люблю ваши лекции. Я обидела вас несправедливо, это вырвалось у меня случайно и больше не повторится.
Афанасьев стоял как вкопанный, удивленный произошедшим. Лишенный солидного костюма и галстука, он в домашней обстановке сразу как-то похудел, помолодел, выглядел растерянно. Но тут же обрел себя и заговорил:
- Ну что вы, Калинова. Ну как можно? Какая обида? Я уже и забыл об этом вовсе. Вообще-то сейчас напряженная обстановка. Конец экзаменов, все уставшие, нервные… Обидных слов говорят много, конечно, да я не прислушиваюсь. Ко всему прислушиваться – жизни не хватит.
Зою немного огорчило что он забыл о том, что было вчера, но тут же, не сдержавшись, она спросила:
- Раз вас все ругают, значит, видимо, есть за что.
И тут же прикусила язык. Воистину: язык мой – враг мой!
- Выходит есть за что, - совсем не обиделся Афанасьев. – А бывает всякое… И по такому пустяковому поводу вы зашли ко мне, потратили драгоценное время…
- Ну, если вы считаете, что я забираю у вас время, то я, пожалуй, пойду, - вздохнув, сказала Зоя.
Но Павел Павлович тут же подскочил к ней:
- Ни в коем случае! Коль уж пришли – вы моя гостья. Никуда я вас не отпущу.
- То есть, как не отпустите? – поднялась со своего места Зоя.
- Сидите, сидите, я сейчас вам сварю вкуснейший кофе.
- Но я не хочу кофе, спасибо, - сказала Зоя. – Жара такая, а вы еще кофе напоить меня хотите! Видите, на мне новое платье, знаете, во что оно превратится, пока я доберусь домой. Хоть выжимай!
- Но должен же я вас чем-то угостить, - взмолился Афанасьев, пребывая в полной растерянности от такой непосредственной гостьи. – И все - таки, подождите. Вот можете посмотреть мои книги, я знаю, вы любите средневековье, а я сейчас.
И он исчез. А Зоя, действительно уже собиравшаяся уходить, после его слов передумала. Ей было приятно, что он помнит о ее любви к средневековью. Она полистала несколько книг. Издания были действительно интересные, а главное – редкие.
Зоя обратила внимание на обстановку вокруг. Женской руки здесь не было давно. Груды книг были навалены как попало, и все были в пыли. В общем, жилище было уютным, но захаращенное различными посторонними вещами: кипы журналов, разбросанная по стульям одежда, полусобранный велосипед…
На подоконнике на пыли легко можно было рисовать. Шторы жалко висели на покосившихся карнизах. Стены были украшены историческими полотнами, казавшимися Зое зловещими: всякие охоты первобытных людей на мамонтов, бои гладиаторов в римском цирке, морские сражения и штурмы крепостей, турниры рыцарей… В углах можно было заметить паутину, а старенький, но симпатичный половичок видимо уже с месяц не выбивался.
Зоя смотрела на все это строгим и практичным взглядом, и когда они принялись за кофе, она, отхлебнув душистого напитка и откусив твердого магазинного печенья, сказала:
- Пал, Палыч, как же вы живете в этой берлоге, простите за сравнение, тут жить нельзя…
- Отчего? – спросил Пал Палыч, в который раз изумляясь смелости девушки, властно вторгающейся в его жизнь.
- Это же вредно для здоровья. И эстетически - просто позорно! Вы же ученый человек!
- А, вы о порядке. Да просто времени нет взяться за всю эту суету. Лекции, семинары, конференции, заседания кафедры, партком, научные симпозиумы… Вечный бег по давно протоптанной дорожке. Мотаюсь, нет минуты даже книгу на полку поставить. А вот сегодня решил немного разобрать этот бардак, насколько позволят силы и время.
Он говорил и любовался ее движениями, как она ест, оглядывая все цепким неравнодушным взглядом.
Зоя уже очевидно приняла какое-то решение. Она встала и громко сказала:
- Пал Палыч. вы как хотите, обижайтесь или нет, но я вся в негодовании от такого беспорядка и антисанитарии, я понимаю, вы одиноки, но все же запускать квартиру до такой степени нельзя. Я помогу в уборке. Боюсь самостоятельно вам не справиться.
- Что вы говорите, Калинова. Я вполне в состоянии справиться … Зачем же вам тратить на меня время? – начал робко возражать Афанасьев.
- Вы сейчас не спешите? – спросила она прямо.
- У меня в общем-то сегодня свободный день.
- Прекрасно. Полтора часа, я думаю, вы уделите мне из вашего драгоценного времени. И не отказывайтесь! Иначе из грязи не выберетесь! Считайте, что это мой долг, как старосты курса, помочь вам.
- Зоя, да что же вы это…
- Это что за халат?
- Мамин, в прошлом году приезжала, оставила.
- Можно мне переодеться в него? Где у вас ванная? Вы не идите за мной, просто скажите и все…. Ага, поняла…
Она скрылась в ванной. Афанасьев был в состоянии легкого опьянения. Он суетился, не зная, что предпринять. И все же, ее справедливые упреки, и хлещущая через край энергия, сделали свое дело. Афанасьев побежал готовить веники, ведро, тряпки…
Зоя так решительно взялась за дело, что он не смог даже протестовать. Вместе развесили и разложили в шкафу вещи. Вытерли и расставили книги, оставшиеся сложили на шкафу и в кладовке. С журналами Зоя поступила безжалостно: связав их бечевками, она запихнула их в старый чемодан. Затем в ванной забурлила вода, в комнате зашуршал веник. Зоины руки работали четко и быстро, Афанасьев не успевал удивляться. Зоя отправила его выбивать половички, а сама занялась борьбой с пылью. Протерев подоконники и полки в шкафах, она вымыла пол и заставила Павла Павловича вынести из кухни мусорное ведро, убрала его рабочий стол, связав нестиранное белье, велела отнести в прачечную. Она подшила и повесила заново шторы, и – квартира засияла – проветренная, вымытая, чистая, словно новенькая шкатулка, где будут храниться драгоценности.
Афанасьев наблюдал за ее тонкими гибкими и быстрыми руками, решительным лицом с чуть прикушенной тоненькой губкой и думал: «Откуда взялось это чудо? Как я не замечал ее раньше? Временами он ловил на себе ее взгляд, и ему становилось неудобно за свой вид. Уйдя в другую комнату, он привел в порядок прическу, надел чистую рубашку и долго благодарил Зою.
- Зоя, вы чудо! Огромное – преогромное спасибо! Просто не знаю, что и делал бы без вас. Вы прямо преобразили мою жизнь, будто из бездны вытащили…
И он пожал ее маленькую, узкую и честную ладошку.
Когда она ушла, взяв у него почитать пару книг, он еще долго помнил ее, брал те вещи, которых касалась она, и, казалось, вся комната была озарена теперь какой-то радостью. Вещи, к которым прикасалась она, излучали волшебство, и жизнь казалась краше, обретала новый смысл.
Он проснулся, по-новому посмотрел на себя в зеркало, побрился, погладил вещи, сходил в парикмахерскую, с получки купил себе джинсы и как будто помолодел, вспомнил, что ему лишь тридцать пять, и вся жизнь еще впереди, а мысли о чудесной девушке, его студентке, не выходили из его головы.
***
Афанасьев сознавал, что до этого поворота в своей жизни он жил равнодушным эгоистом. Он не видел людей, забросил самого себя, забросил жилье, жил исключительно наукой. Он по - быстрому и нехотя питался, жил только идеей написания собственного учебника, работал до изнеможения.
Зоя что-то сдвинула в его жизни с мертвой точки. Он начал понимать, что жизнь — это не только наука, стал замечать себя и других. Он вдруг увидел синее и бездонное небо, темные массивы деревьев, огни цветов на клумбах.
Он искал с ней встречи, но без успеха. Стояло лето, студенты разъехались. Он так хотел, чтобы она увидела, как он изменился.
И все - таки ему удалось ее встретить! Это произошло в центре города. Зоя гордо и легко шла в светлом платье, темных очках, размахивая сумочкой. Она увидела его раньше, но не подала и виду. Афанасьев приветливо, чуть волнуясь, махнул ей рукой. Она слабо улыбнулась и сухо поздоровалась с ним, осаждая его этой сухостью. Внутри она была несколько смущена. Афанасьев действительно стал другим: сбрил усы, коротко постригся, снял очки и сильно помолодел, лишь легкая седина напоминала о возрасте.
Он робко пригласил ее в маленькое летнее кафе-ресторан. В это время заведение было полупустым. Молчаливый официант по их заказу принес лимонад и мороженое, но Афанасьев даже не заметил этого, любуясь Зоей во все глаза. Она была очень красива в своем белом платье - легкая, как перышко. Васильковые глаза поглядывали строго и одновременно нежно. Сквозь легкую ткань платья виднелась маленькая грудь крошечной точкой. Ему нравилось, что Зоя не кокетничала, вела себя спокойно и ровно. Но внутри ее все бурлило, просто она не хотела показывать своего волнения. Серьезно и строго она рассказала ему о прочитанных книгах, будто бы сдавала экзамен, выслушала его мнение.
Он пригласил ее вечером сходить в кино, и она согласилась.
За весь вечер они говорили не так уж много. Зоя казалась серьезной, замкнутой и Афанасьев быстро привык к этому. Вечером он проводил ее, пригласив провести вместе и следующий вечер.
Они пошли к реке, долго гуляли, пока огни и звезды не заплясали в темно-синей воде. Когда они стояли на мосту и глядели на блеск огней в реке, Зоя сказала:
- Ну, вот и все. Спасибо за вашу прогулку Пал Палыч, мне пора домой.
Она сказала таким безапелляционным тоном, что он растерялся, почувствовал какую-то горечь и холод одиночества. Он сказал:
- Зоинька, вы извините, но я хочу сказать о том, что происходит у меня внутри. За последние дни вы переворошили мою жизнь, встряхнули меня. Я многое увидел другими глазами… И я осмелюсь предложить вам поехать совместно отдыхать на море. Ну, например, в Евпаторию. Я понимаю, вам нужно подумать, да и трудно вам, студентке, молодой девушке, ехать со мной вот так вот сразу, неизвестно куда… Это может показаться неудобным, но я со своей стороны обещаю полнейшую неприкосновенность вашей особы, безопасность и покровительство. Извините за казенные слова, но я сделаю все, чтобы вам было хорошо, чтобы вы ни в чем не нуждались.
Зоя молчала, глядя куда-то вдаль.
- Я не требую от вас немедленного ответа, – мягко сказал Афанасьев. – Подумайте.
- Вы хотите положить к моим ногам вашу жизнь и сердце, - вдруг сказала Зоя. Затем, волнуясь, добавила:
- Это сложно Павел Павлович.
Афанасьев хотел что-то сказать, но мог, грудь сжало, слова застряли в горле.
- Это сложно, учитывая тот факт, что вы уже были женаты, - сказала Зоя. Это как плетью ударило Афанасьева, он поморщился и опустил глаза, бессмысленно глядя на серебристо-золотые сполохи в вечерней воде.
- Да, был, - кивнул он. – Жена ушла от меня. Прямо скажу – она разочаровалась во мне.
- Ну, вот видите, - с укором сказала Зоя. – А вы уже решились взять на себя ответственность за новую жизнь и судьбу.
Афанасьев нахмурился, а Зоя еще больше волновалась, думая, не обидела ли она его, не сказала ли лишнего, упрекая саму себя за строгость и сухость. Все - таки решалась ее судьба, и Афанасьев не был ей безразличен.
Она взяла его за руку:
- Ну ладно, не волнуйтесь, Павел Павлович. Все - таки я уже самостоятельный человек и могу принимать решения. Я принимаю ваше предложение. Но прошу вас учесть и помнить всегда, что эта поездка ровно ничего не значит.
Они распрощались. Афанасьев ушел, ликуя в душе, а Зоя, вернувшись, долго не могла уснуть. Вспоминала подробности встречи, мельчайшие детали, оттенки разговора. Но почему он так сковывает ее, почему она не может быть с ним романтичнее, лиричнее, проще? За два года учебы она встречалась только лишь с одним парнем и то лишь затем, чтобы зарубцевать рану после разлуки с Сергеем. Но в душе он был для нее никто, простой «пацан». С его помощью она распрощалась с девственностью, не почувствовав никакого удовольствия, и вскоре рассталась с ним, почувствовав в душе освобождение от какого-то тяготившего ее бремени. Недостатка в парнях она не испытывала, чувствовала, что ей симпатизируют, но близкую дружбу ни с кем не заводила, обламывая всех «охотников». Ее просто никто не интересовал, и она заслужила славу неприступной и гордой. И когда на втором курсе у них начал читать «средние века» Павел Павлович Афанасьев, она почувствовала, что могла бы влюбиться в этого человека. Ей импонировала его скромность, тактичность ум и мужественность в облике. Он был старше, опытнее, чем сидящие рядом «маменькины сыночки». За его плечами уже стояла сложная жизнь. Когда он говорил, Зоя замирала, и мороз пробегал по коже. Как он умел рассказывать!
Чувствовалось, что такой человек будет верен своей избраннице. Одно только останавливало ее – его прошлое… Но он нравился ей и все тут! Остальному она старалась не придавать значения! И поэтому предложение совместной поездки обрадовало и насторожило ее одновременно. Она совершенно его не боялась, но все - таки положение ее было несколько щекотливым. Ведь они будут вместе какое-то количество дней, будут ехать в поезде, вероятно, жить в каком-либо санатории или отеле. Он будет видеть ее не всегда нарядно и изысканно одетой. И кроме всего прочего это будет испытание характеров. Вдруг он обидится на нее или разочаруется в ней. А вдруг он все - таки совершит что-то такое, чего она не будет хотеть… Все- таки он мужчина! Да, положение сложное, но такой шанс упускать нельзя. Жить в этом душном и пыльном городе и все каникулы провести с мамой на кухне ей никак не хотелось.
И она решилась, несмотря ни на что, бросилась в этот вихрь жизни с храбростью и безрассудством чайки, парящей над неистово бушующим океаном. Утонет она в этих волнах или воспарит над ними? Все – таки, во многом молодость безрассудна, и другой она быть просто не может!
***
Когда они пустились в путь, Зоя как будто преобразилась. То ли Павел Павлович способствовал росту ее настроения, потому что казался теперь помолодевшим лет на десять – ловким и удачным, но сама Зоя стала оживленной, немного лукавой, кокетливой. Глаза ее блестели, а настроение било ослепительной энергией бодрости и веселья. Никакой робости и зажатости не было и в помине.
Зоя немного понукала Афанасьевым, как бы чуть подсмеивалась над ним, но когда наступал вечер, и она, глядя в окно на проносившиеся темные леса и поля, на мелькание огней, вслушиваясь в его рассказ – она была в его власти.
Они долго оттягивали время отхода ко сну, просто сидели, говорили и не могли наговориться. В открытое окно доносились свежие запахи полей и лесов, теплого летнего дождя. Свежие струи воздуха вызвали дрожь в ее теле, и он накрыл ее плечи своим свитером и обнял. Когда он сделал и завладел ее рукой, она сама прижалась к его щеке, и они так ехали очень долго и молчали. И одного Афанасьев сейчас хотел, чтобы никто не потревожил их это состояние, и чтобы сидеть так долго, ибо такое не повторится…
Но через время в дверь постучали. Афанасьев не хотел открывать, ожидая, что стучавший уйдет, подумав, что в купе давно спят, но Зоя сама попросила открыть. Сосед просил спичек. Идиллия была нарушена, но все - таки происшедшее не слишком их огорчило. Они улеглись и неизвестно спали ли, прислушиваясь, друг к другу и думая, друг о друге. Утром оба встали свежие и отдохнувшие.
