Данное действие не ускользнуло от Худоярова, и последний, усевшись рядом, поинтересовался, что такого веселого Ян рассмотрел в списке предоставляемых блюд.
– Обрати внимание, действия кассирши сравнимы с походом по минному полю. Обсчёт ровно на одну копейку, – пояснил товарищ полковник.
Рашид Ибрагимович хотел, было, возмутиться, но Ян серьёзно сказал:
– Оставь бабу в покое, трёх детей кормить как-то надо… и делиться тоже, у них ведь с кассы основной навар.
Наконец, успокоив нервную систему, и, отяготив работой желудок, Худояров решил прояснить для себя самый животрепещущий вопрос:
– Ну, а кто Самого-то остужать будет…
– Мессинг пусть, – пожал плечами начальник Особого отдела. Этот вопрос его интересовал меньше всего.
Заслуженный артист РСФСР, Вольф Гершкович Мессинг, прославивший своё имя психологическими опытами по «чтению мысли» родился в Варшавской губернии необъятной Российской империи в десятых числах сентября 1899 года.
Из воспоминаний Алексея Полякова нам известно, как ранней весной 1962 года его навестили два генерала. Время было напряжённое, и остро стоял вопрос возможного начала войны. Мессинг впал в каталептическое состояние и дал два ответа. Один общий, для всех: «Мир будет», и второй лично для Хрущёва: «Ты не воин». Он страшно боялся, этот, уже не молодой и уставший человек. Впав в неконтролируемую панику – решился бежать. Приехав на советско-иранскую границу, Мессинг находит проводника… и через две недели появляется в Москве, снова приступив к выступлениям в Росконцерте…
Он сможет навсегда уйти только 8 ноября 1974 года. Известны его слова:
– Я очень устал. Поверьте, нет ничего страшнее, чем быть обречённым слышать чужие мысли. У меня нет больше сил…
Судьба записки, переданной Мессингом Никите Сергеевичу, не известна. Но его сын Сергей записал мнение отца о провидце:
– Странный человечек! Но! Что-то в нём есть!
Есть ещё одно озвученное мнение.
На вопрос посетившего выступление гения Ильи: «Почему Вольф Мессинг не трудится в Особом отделе», присутствовавшие за обедом услышали:
– Нам только не хватает, чтобы дух Йехуда Льва бен Бецалеля, (1), которого в Старой Праге каждая собака знает под именем «Высокий рабби Лев» у нас поселился…
Привыкшая всегда задавать вопросы Елена Дмитриевна решилась выяснить, какая существует связь между чьим-то духом и Мессингом?
– Так он его праправнук, – не замедлил с ответом Ян.
С утра засев в Ленинской библиотеке, Борис перерыл горы литературы о несущем свет сыне утренней зари. Не выяснив ничего толкового, он остановился лишь на описании шестикрылого серафима, вмёрзшего в лёд где-то в самом малодоступном районе Ада.
В средневековой литературе покровителя планеты Венеры представляли с тремя огромными зубастыми пастями – ими он грыз предателей и изменников. Впечатлительный Бернагард даже слегка замёрз, представив существо в действии. В желудке забурчало, и белый маг спохватился – время-то! Посмотрев на часы, заторопился за Машей.
После истории с «немецкими женщинами» уже прошло некоторое время, и родители решили снять запрет на посещение детского сада, сделав вид, что праздник уже прошел… и кому он там на самом деле посвящён, можно начать выяснять только на следующий год.
Ровно в шесть родитель открыл тяжёлые двери и переступил порог необходимого для любого строителя коммунистического будущего общеобразовательного учреждения.
Зайдя в группу, отец, близоруко щурясь, поискал своё чадо в кучке таких же, как она, девочек с одинаковыми косичками, ленточками и коричневыми платьицами, которые продавались в «Детском мире» и широко применялись мамами для ежедневного использования в детском саду.
– Маша, – позвал он, так и не вычленив из группы своего ребёнка.
Одна из девочек подняла голову и, дёрнув себя за косичку, сообщила:
– Маша в туалете стоит в углу. Она буржуинка.
Борис вздрогнул. Отчего-то детская реплика до боли напомнила ему нехорошее прошлое. Такая… безапелляционность. Он поспешил по указанному адресу. Там, среди собранных в весёлый кружок больших белых горшков, стояла его заплаканная дочь.
Пока они обнимались, пытаясь успокоить друг друга, помещение заполнили нянечка, воспитательница, старшая воспитательница и ещё кто-то, с грозным выражением лица.
– Борис Янович, – громко окликнули его. – Наш воспитательный совет решил поставить вопрос о необходимости наблюдения за вашей семьёй, как неблагополучной, и обращении к вам на работу – в вашу партийную организацию. Вы в курсе, что говорит ваш ребенок?
Борис тяжело вздохнул и полез за служебным удостоверением…
Господи, как хорошо, что сегодня за дочерью не зашла Ксения!
Через полчаса отец и дочь бежали к метро, весело измеряя глубину грязных мартовских луж. Маша смеялась и громко кричала разлетающимся в испуге голубям:
– Окончательное эмбарго на детский сад! Ура!
———————————
Рабби Лев ( Йехуда Лев бен Бецалель ), авторитетный исследователь Каббалы и изобретатель Глиняного Голема. (1).
Рашид Ибрагимович смотрел на бумаги, лежащие на столе, и, как никогда, чувствовал вопиющую нелепость происходящего.
«Я, коммунист, (стаж 26 лет), Полойко Анастасия Дмитриевна, директор воспитательного учреждения ясли-сад №16 Фрунзенского района города Москвы, вынуждена информировать отдел семейной политики районного комитета коммунистической партии о выявленных мной фактах ненадлежащего воспитания и ухода родителями за воспитанницей детского сада Кесслеровой Марией, пяти с половиной лет...».
Он читал письмо и недоумевал: каким образом оно оказалось у него в кабинете? Почему он не должен отправить его сейчас в мусор? «Вынуждена информировать…».
Утром сей документ передал САМ Семичастный. И не просто передал. Точно издеваясь над чувствами подчинённого, выговаривал: «Видимо, у вас там не хватает разума, и вы уже не в состоянии разобраться в делах, которыми Партия вам доверила заниматься! Ребёнок проживает в секретнейшем отделе страны! И в яслях – вы вдумайтесь! – рассуждает о возможной центаврианской интервенции… Мои приказы не обсуждаются, товарищ генерал, их выполняют! Ребёнка в интернат! Пока родители находятся на задании Родины… вы не справились – так там правильно научат!..»
Генерал резко встал. Бледнея, подошёл к окну и, ослабив узел галстука, на ходу стал расстегивать верхние пуговицы рубашки. Губы затряслись, а шея пошла пятнами, наливаясь тёмно-багровой кровью. Зато холод влез между пальцами, упорный холод… щеколда форточки, промёрзшая за зиму, не хотела открываться.
Рашид Ибрагимович зло упёрся в стекло кулаками, словно хотел разбить его и выйти, выйти в окно, наконец, забыть о своём вечном, липком, обволакивающем всё тело страхе.
«Сдать Машу в интернат.
Точка. Приказ.
Нет. Невозможно.
Он не станет этого делать. Никогда. Там, дома, в Серебряном бору, живёт ещё одна девочка. Его! Даша. Её тоже? Если что – её тоже?! Нет. Никогда…».
Он всегда боялся за семью, твёрдо зная, что с такой службой – семьи быть не может. Никто не смог бы сосчитать, сколько дум, сколько бессонных ночей прожил он за все эти годы. Почему-то вспомнил сообщение о смерти дочери и новорожденную внучку, лежащую в люльке. Её пальчик, высунувшийся из кокона тугих пелёнок…
Генерал выпрямил спину, развернулся. Стукнули о натёртый мастикой паркетный пол ботинки. Вернулся к столу и достал из бокового ящичка обжёгший холодным металлом его горячую руку пистолет.
В груди нарастала тяжесть.
Подержав его с минуту, и, выровняв дыхание, Худояров уже совершенно спокойно проверил табельное оружие, щёлкнув предохранителем и…
– Я те чо, карета скорой психиатрической помощи? – сквозь звон в голове услышал он.
Генерал поднял голову. Перед глазами плыло.
– Уходи, – хрипло попросил он.
Неутомимый полковник, выросший, как из-под земли, буравил его мозг чёрными злыми глазами.
– За истину платят, – шипел он. – За правду сражаются. Правда слаба! Но сила всегда на её стороне.
О чём он?..
По серому лицу Худоярова волной прокатилась обжигающая волна, в груди заломило, и он, охнув, развалился на кресле. В глазах остались непонимание, боль… и какая-то детская обида.
Злость, смешанная с раздражением, мгновенно стерлась с лица стоящего перед ним начальника Особого отдела:
– Рашид, – сквозь вату и гул чужих, лишних, ненужных голосов, с трудом, расслышал Худояров, – Я те не Асклепий, (мать его…), я те инфаркты лечить не умею. Ну, какая ты сволочь, а?!
…Он медленно плавал в густом бесцветном киселе. Мысли так же неспешно перемещались следом, и он даже видел их образы, почему-то аккуратно напечатанные… будто на пишущей машинке научились печатать рисунки...
«Что удержало от выстрела? Неужели, страх?»
Он представил, как Ян стоит рядом с его обитым кумачовой тряпкой гробом и, с презрением, не скрывая своего обычного неуважения, даже к покойникам, сообщает: «Дурак. Самая большая глупость – лишить себя удовольствия узнать, что завтра снова взойдёт солнце!» И эта его вечная кривая улыбочка на лице… как всегда, непочтительная…
Потом наступила темнота, и Рашид Ибрагимович стал мучительно раздумывать: зачем он так сказал?
…За окном, одуревшие от весеннего тепла, радостно орали воробьи.
«Раскрыл фрамугу-то!», – подумал Худояров удовлетворённо. И, решив, наконец, возмутиться: «О покойниках хорошо, или никак!», – открыл глаза.
В кабинете пахло камфарой. Суетилась, охая, мёдсестра. Серый, от ответственности и страха, секретарь громко и радостно сообщал:
– Доктор уже на подъезде!
Он медленно приподнял голову, с удивлением, отметив, что лежит на диване. Оглядел свой кабинет. В окно водопадом лилось живое светлое тепло весеннего мартовского солнца. Этот животворящий свет растопил тяжесть в его груди. Дышалось легко, и в голове, впервые за много дней, наступил мир и порядок.
Начальник особого отдела стоял к нему спиной и, читая пасквильный документ из детского сада, тихо хихикал.
«Паршивец», – улыбнулся Рашид Ибрагимович.
Он посмотрел на стол и увидел сиротливую веточку вербы, воткнутую им самим в пустую чернильницу ещё в прошлом году. Ни воды, ни даже чернил за это время в стеклянную посудину так и не налили, и ветка была засохшей.
Была.
Сейчас маленькая сухая палочка, источая нежное, едва заметное мерцание, пила солнечный свет. Из таинственной, ставшей масляно-клейкой, глубины чернильницы что-то мягко блеснуло… а в следующую минуту на ветке показалась большая серая почка, и хрупкий светло-зелёный листок!
Они прилетели в Австрию ранним утром и долго добирались до Вены из пригорода, где построенный во время аншлюса аэропорт неторопливо и чётко принимал воздушные суда со всего мира.
В воздухе висел серый туман, характерный для промозглой погоды конца марта. И эти мелкие капли воды старательно забирались ещё немногочисленным пешеходам под воротники. Люди вздрагивали, ёжились и ускоряли шаг.
Ксения из окна рейсового автобуса, с удовольствием, наблюдала, как молодое послевоенное поколение венцев спешит на учебу. Сидящий рядом Борис ностальгически вздыхал, при виде пожилых господ в шляпах и длинных ратиновых пальто, которые выводили своих собак, таких же уверенных в себе, как и их хозяева.
В этот раз государство, (в лице начальника особого отдела), предоставило им отличный номер в дорогом отеле. «Официальным представителям Советского Союза по ночлежкам таскаться не по чину!», – сообщил на прощание Ян и отправил в Европу, вручив объёмистый кошелёк,
Кесслеровы летели, не скрываясь, под своей фамилией, и эта ситуация удивляла Ксению. Как-то сомнительно было, что родная страна так беспокоилась о них – недавно проваливших тщательно замаскированную для иезуитов мышеловку. Открытое прибытие, дорогая гостиница, да ещё и куча денег.
Муж, как всегда, летел, не задавая вопросов. Чёрная паучиха давно и надёжно запеленала историка своей прочной нитью. Иногда у жены создавалось впечатление, что супругу всё равно, чего делать и куда идти – лишь бы рядом с ней!
Для Ксении же приказ звучал чётко: «Прелатура Святого Креста и Опус Деи,(1), обязана переехать в Ватикан. Мы не в состоянии контролировать разбросанные по всей Европе отделения».
В Вене долго искать её расположение не требовалось, святые отцы ещё в XIX веке облюбовали Миноритенкирхе. А потому, оставив вещи, пара сразу отправилась в расположенное рядом с храмом кафе «Централ».
– Тебе что заказать, дорогая? – спросил Борис, отодвигая тяжёлый стул для Ксении.
– Штрудель и кофе «Меланж», – откликнулась она.
Стоящий недалеко от столика официант, с грустью, смотрел на пару типичных обеспеченных австрийцев, понимая – чаевых не будет. Но, услышав французский акцент у ответившей по-немецки своему спутнику дамы, парень воспрял душой и решил провести небольшую экскурсию.
– Мадам, знает, в какое место её привёл господин? – с надеждой, начал он.
Пара подняла глаза и познавательно закивала. Воодушевлённый данным фактом, народный экскурсовод продолжил:
– Вы, конечно, даже не догадываетесь, что может объединять Адольфа Гитлера с Владимиром Лениным, а также с Львом Троцким, бароном Ротшильдом, Иосифом Сталиным, последним правителем династии Габсбургов, Зигмундом Фрейдом и Иосифом Брос Тито?
– Я полагаю, что все они бывали в Вене, – улыбнулась предприимчивому распорядителю Ксения.
– Я поражён вашей проницательностью, мадам, – хитро сощурился тот. – Но не только в Вене. Все эти господа побывали у нас в кафе, причём, в одно и то же время! Все они жили и, несомненно, встречались здесь – в 1913 году!
Приободрённый официант отправился выполнять заказ, а Борис снял очки и, близоруко сощурившись, зачем-то добавил:
– Действительный член Союза художников Эмма Ловенстрамм давала уроки в 1909 году своему приятелю и начинающему художнику Адольфу Гитлеру. Ею был начертан офорт, изображающий двух молодых людей, увлечённо играющих в этом кафе в шахматы. На обратной стороне картона стоят собственноручные карандашные подписи: её, Ульянова-Ленина и Адольфа Гитлера! Так что эта пара побывала в кафе не только в тринадцатом, но ещё и в девятом году…
Кстати, Иосиф Сталин приехал в Вену сразу после участия в партийной конференции в Кракове, которую проводили во флигеле kosciol panny Maryi в декабре 1912 года. В первых числах января он перебрался в столицу Австро-Венгрии и встретился здесь с Троцким и Лениным…
Тебе не кажется, дорогая, что это очень странное место, расположенное так близко от интересующего нас заведения.
Для Маши наступили тяжёлые дни. Она узнала из книжки про слепого мальчика страшное слово «сирота» и, проведя параллель, загрустила. «Сложно остаться в свои пять лет без родителей!» – пояснила она Яну на вопрос о «состоянии души». Он согласился и покивал головой.
Но на следующий день серые тучи исчезли с московского неба. Маленькие растрёпанные белые облака кудрявым стадом овец собрались на появившихся сине-голубых проплешинах, и настроение у девочки немного улучшилось. Гуляющий с ней Харлампий задорно дёргал перья у недоумевающих строгих ворон, и последние явственно морщились от его прикосновений. Мрак гавкал на высунувших к солнцу мордочки полёвок. В доме хлопали двери, и дребезжали ставни. Тропарево готовилось к весне!
– Обрати внимание, действия кассирши сравнимы с походом по минному полю. Обсчёт ровно на одну копейку, – пояснил товарищ полковник.
Рашид Ибрагимович хотел, было, возмутиться, но Ян серьёзно сказал:
– Оставь бабу в покое, трёх детей кормить как-то надо… и делиться тоже, у них ведь с кассы основной навар.
Наконец, успокоив нервную систему, и, отяготив работой желудок, Худояров решил прояснить для себя самый животрепещущий вопрос:
– Ну, а кто Самого-то остужать будет…
– Мессинг пусть, – пожал плечами начальник Особого отдела. Этот вопрос его интересовал меньше всего.
***
Заслуженный артист РСФСР, Вольф Гершкович Мессинг, прославивший своё имя психологическими опытами по «чтению мысли» родился в Варшавской губернии необъятной Российской империи в десятых числах сентября 1899 года.
Из воспоминаний Алексея Полякова нам известно, как ранней весной 1962 года его навестили два генерала. Время было напряжённое, и остро стоял вопрос возможного начала войны. Мессинг впал в каталептическое состояние и дал два ответа. Один общий, для всех: «Мир будет», и второй лично для Хрущёва: «Ты не воин». Он страшно боялся, этот, уже не молодой и уставший человек. Впав в неконтролируемую панику – решился бежать. Приехав на советско-иранскую границу, Мессинг находит проводника… и через две недели появляется в Москве, снова приступив к выступлениям в Росконцерте…
Он сможет навсегда уйти только 8 ноября 1974 года. Известны его слова:
– Я очень устал. Поверьте, нет ничего страшнее, чем быть обречённым слышать чужие мысли. У меня нет больше сил…
Судьба записки, переданной Мессингом Никите Сергеевичу, не известна. Но его сын Сергей записал мнение отца о провидце:
– Странный человечек! Но! Что-то в нём есть!
Есть ещё одно озвученное мнение.
На вопрос посетившего выступление гения Ильи: «Почему Вольф Мессинг не трудится в Особом отделе», присутствовавшие за обедом услышали:
– Нам только не хватает, чтобы дух Йехуда Льва бен Бецалеля, (1), которого в Старой Праге каждая собака знает под именем «Высокий рабби Лев» у нас поселился…
Привыкшая всегда задавать вопросы Елена Дмитриевна решилась выяснить, какая существует связь между чьим-то духом и Мессингом?
– Так он его праправнук, – не замедлил с ответом Ян.
***
С утра засев в Ленинской библиотеке, Борис перерыл горы литературы о несущем свет сыне утренней зари. Не выяснив ничего толкового, он остановился лишь на описании шестикрылого серафима, вмёрзшего в лёд где-то в самом малодоступном районе Ада.
В средневековой литературе покровителя планеты Венеры представляли с тремя огромными зубастыми пастями – ими он грыз предателей и изменников. Впечатлительный Бернагард даже слегка замёрз, представив существо в действии. В желудке забурчало, и белый маг спохватился – время-то! Посмотрев на часы, заторопился за Машей.
После истории с «немецкими женщинами» уже прошло некоторое время, и родители решили снять запрет на посещение детского сада, сделав вид, что праздник уже прошел… и кому он там на самом деле посвящён, можно начать выяснять только на следующий год.
Ровно в шесть родитель открыл тяжёлые двери и переступил порог необходимого для любого строителя коммунистического будущего общеобразовательного учреждения.
Зайдя в группу, отец, близоруко щурясь, поискал своё чадо в кучке таких же, как она, девочек с одинаковыми косичками, ленточками и коричневыми платьицами, которые продавались в «Детском мире» и широко применялись мамами для ежедневного использования в детском саду.
– Маша, – позвал он, так и не вычленив из группы своего ребёнка.
Одна из девочек подняла голову и, дёрнув себя за косичку, сообщила:
– Маша в туалете стоит в углу. Она буржуинка.
Борис вздрогнул. Отчего-то детская реплика до боли напомнила ему нехорошее прошлое. Такая… безапелляционность. Он поспешил по указанному адресу. Там, среди собранных в весёлый кружок больших белых горшков, стояла его заплаканная дочь.
Пока они обнимались, пытаясь успокоить друг друга, помещение заполнили нянечка, воспитательница, старшая воспитательница и ещё кто-то, с грозным выражением лица.
– Борис Янович, – громко окликнули его. – Наш воспитательный совет решил поставить вопрос о необходимости наблюдения за вашей семьёй, как неблагополучной, и обращении к вам на работу – в вашу партийную организацию. Вы в курсе, что говорит ваш ребенок?
Борис тяжело вздохнул и полез за служебным удостоверением…
Господи, как хорошо, что сегодня за дочерью не зашла Ксения!
Через полчаса отец и дочь бежали к метро, весело измеряя глубину грязных мартовских луж. Маша смеялась и громко кричала разлетающимся в испуге голубям:
– Окончательное эмбарго на детский сад! Ура!
———————————
Рабби Лев ( Йехуда Лев бен Бецалель ), авторитетный исследователь Каббалы и изобретатель Глиняного Голема. (1).
Прода от 26.06.2021, 09:03 Глава 4. На грани третьей мировой. Часть 7
Рашид Ибрагимович смотрел на бумаги, лежащие на столе, и, как никогда, чувствовал вопиющую нелепость происходящего.
«Я, коммунист, (стаж 26 лет), Полойко Анастасия Дмитриевна, директор воспитательного учреждения ясли-сад №16 Фрунзенского района города Москвы, вынуждена информировать отдел семейной политики районного комитета коммунистической партии о выявленных мной фактах ненадлежащего воспитания и ухода родителями за воспитанницей детского сада Кесслеровой Марией, пяти с половиной лет...».
Он читал письмо и недоумевал: каким образом оно оказалось у него в кабинете? Почему он не должен отправить его сейчас в мусор? «Вынуждена информировать…».
Утром сей документ передал САМ Семичастный. И не просто передал. Точно издеваясь над чувствами подчинённого, выговаривал: «Видимо, у вас там не хватает разума, и вы уже не в состоянии разобраться в делах, которыми Партия вам доверила заниматься! Ребёнок проживает в секретнейшем отделе страны! И в яслях – вы вдумайтесь! – рассуждает о возможной центаврианской интервенции… Мои приказы не обсуждаются, товарищ генерал, их выполняют! Ребёнка в интернат! Пока родители находятся на задании Родины… вы не справились – так там правильно научат!..»
Генерал резко встал. Бледнея, подошёл к окну и, ослабив узел галстука, на ходу стал расстегивать верхние пуговицы рубашки. Губы затряслись, а шея пошла пятнами, наливаясь тёмно-багровой кровью. Зато холод влез между пальцами, упорный холод… щеколда форточки, промёрзшая за зиму, не хотела открываться.
Рашид Ибрагимович зло упёрся в стекло кулаками, словно хотел разбить его и выйти, выйти в окно, наконец, забыть о своём вечном, липком, обволакивающем всё тело страхе.
«Сдать Машу в интернат.
Точка. Приказ.
Нет. Невозможно.
Он не станет этого делать. Никогда. Там, дома, в Серебряном бору, живёт ещё одна девочка. Его! Даша. Её тоже? Если что – её тоже?! Нет. Никогда…».
Он всегда боялся за семью, твёрдо зная, что с такой службой – семьи быть не может. Никто не смог бы сосчитать, сколько дум, сколько бессонных ночей прожил он за все эти годы. Почему-то вспомнил сообщение о смерти дочери и новорожденную внучку, лежащую в люльке. Её пальчик, высунувшийся из кокона тугих пелёнок…
Генерал выпрямил спину, развернулся. Стукнули о натёртый мастикой паркетный пол ботинки. Вернулся к столу и достал из бокового ящичка обжёгший холодным металлом его горячую руку пистолет.
В груди нарастала тяжесть.
Подержав его с минуту, и, выровняв дыхание, Худояров уже совершенно спокойно проверил табельное оружие, щёлкнув предохранителем и…
– Я те чо, карета скорой психиатрической помощи? – сквозь звон в голове услышал он.
Генерал поднял голову. Перед глазами плыло.
– Уходи, – хрипло попросил он.
Неутомимый полковник, выросший, как из-под земли, буравил его мозг чёрными злыми глазами.
– За истину платят, – шипел он. – За правду сражаются. Правда слаба! Но сила всегда на её стороне.
О чём он?..
По серому лицу Худоярова волной прокатилась обжигающая волна, в груди заломило, и он, охнув, развалился на кресле. В глазах остались непонимание, боль… и какая-то детская обида.
Злость, смешанная с раздражением, мгновенно стерлась с лица стоящего перед ним начальника Особого отдела:
– Рашид, – сквозь вату и гул чужих, лишних, ненужных голосов, с трудом, расслышал Худояров, – Я те не Асклепий, (мать его…), я те инфаркты лечить не умею. Ну, какая ты сволочь, а?!
***
…Он медленно плавал в густом бесцветном киселе. Мысли так же неспешно перемещались следом, и он даже видел их образы, почему-то аккуратно напечатанные… будто на пишущей машинке научились печатать рисунки...
«Что удержало от выстрела? Неужели, страх?»
Он представил, как Ян стоит рядом с его обитым кумачовой тряпкой гробом и, с презрением, не скрывая своего обычного неуважения, даже к покойникам, сообщает: «Дурак. Самая большая глупость – лишить себя удовольствия узнать, что завтра снова взойдёт солнце!» И эта его вечная кривая улыбочка на лице… как всегда, непочтительная…
Потом наступила темнота, и Рашид Ибрагимович стал мучительно раздумывать: зачем он так сказал?
…За окном, одуревшие от весеннего тепла, радостно орали воробьи.
«Раскрыл фрамугу-то!», – подумал Худояров удовлетворённо. И, решив, наконец, возмутиться: «О покойниках хорошо, или никак!», – открыл глаза.
***
В кабинете пахло камфарой. Суетилась, охая, мёдсестра. Серый, от ответственности и страха, секретарь громко и радостно сообщал:
– Доктор уже на подъезде!
Он медленно приподнял голову, с удивлением, отметив, что лежит на диване. Оглядел свой кабинет. В окно водопадом лилось живое светлое тепло весеннего мартовского солнца. Этот животворящий свет растопил тяжесть в его груди. Дышалось легко, и в голове, впервые за много дней, наступил мир и порядок.
Начальник особого отдела стоял к нему спиной и, читая пасквильный документ из детского сада, тихо хихикал.
«Паршивец», – улыбнулся Рашид Ибрагимович.
Он посмотрел на стол и увидел сиротливую веточку вербы, воткнутую им самим в пустую чернильницу ещё в прошлом году. Ни воды, ни даже чернил за это время в стеклянную посудину так и не налили, и ветка была засохшей.
Была.
Сейчас маленькая сухая палочка, источая нежное, едва заметное мерцание, пила солнечный свет. Из таинственной, ставшей масляно-клейкой, глубины чернильницы что-то мягко блеснуло… а в следующую минуту на ветке показалась большая серая почка, и хрупкий светло-зелёный листок!
***
Они прилетели в Австрию ранним утром и долго добирались до Вены из пригорода, где построенный во время аншлюса аэропорт неторопливо и чётко принимал воздушные суда со всего мира.
В воздухе висел серый туман, характерный для промозглой погоды конца марта. И эти мелкие капли воды старательно забирались ещё немногочисленным пешеходам под воротники. Люди вздрагивали, ёжились и ускоряли шаг.
Ксения из окна рейсового автобуса, с удовольствием, наблюдала, как молодое послевоенное поколение венцев спешит на учебу. Сидящий рядом Борис ностальгически вздыхал, при виде пожилых господ в шляпах и длинных ратиновых пальто, которые выводили своих собак, таких же уверенных в себе, как и их хозяева.
***
В этот раз государство, (в лице начальника особого отдела), предоставило им отличный номер в дорогом отеле. «Официальным представителям Советского Союза по ночлежкам таскаться не по чину!», – сообщил на прощание Ян и отправил в Европу, вручив объёмистый кошелёк,
Кесслеровы летели, не скрываясь, под своей фамилией, и эта ситуация удивляла Ксению. Как-то сомнительно было, что родная страна так беспокоилась о них – недавно проваливших тщательно замаскированную для иезуитов мышеловку. Открытое прибытие, дорогая гостиница, да ещё и куча денег.
Муж, как всегда, летел, не задавая вопросов. Чёрная паучиха давно и надёжно запеленала историка своей прочной нитью. Иногда у жены создавалось впечатление, что супругу всё равно, чего делать и куда идти – лишь бы рядом с ней!
Для Ксении же приказ звучал чётко: «Прелатура Святого Креста и Опус Деи,(1), обязана переехать в Ватикан. Мы не в состоянии контролировать разбросанные по всей Европе отделения».
В Вене долго искать её расположение не требовалось, святые отцы ещё в XIX веке облюбовали Миноритенкирхе. А потому, оставив вещи, пара сразу отправилась в расположенное рядом с храмом кафе «Централ».
– Тебе что заказать, дорогая? – спросил Борис, отодвигая тяжёлый стул для Ксении.
– Штрудель и кофе «Меланж», – откликнулась она.
Стоящий недалеко от столика официант, с грустью, смотрел на пару типичных обеспеченных австрийцев, понимая – чаевых не будет. Но, услышав французский акцент у ответившей по-немецки своему спутнику дамы, парень воспрял душой и решил провести небольшую экскурсию.
– Мадам, знает, в какое место её привёл господин? – с надеждой, начал он.
Пара подняла глаза и познавательно закивала. Воодушевлённый данным фактом, народный экскурсовод продолжил:
– Вы, конечно, даже не догадываетесь, что может объединять Адольфа Гитлера с Владимиром Лениным, а также с Львом Троцким, бароном Ротшильдом, Иосифом Сталиным, последним правителем династии Габсбургов, Зигмундом Фрейдом и Иосифом Брос Тито?
– Я полагаю, что все они бывали в Вене, – улыбнулась предприимчивому распорядителю Ксения.
– Я поражён вашей проницательностью, мадам, – хитро сощурился тот. – Но не только в Вене. Все эти господа побывали у нас в кафе, причём, в одно и то же время! Все они жили и, несомненно, встречались здесь – в 1913 году!
Приободрённый официант отправился выполнять заказ, а Борис снял очки и, близоруко сощурившись, зачем-то добавил:
– Действительный член Союза художников Эмма Ловенстрамм давала уроки в 1909 году своему приятелю и начинающему художнику Адольфу Гитлеру. Ею был начертан офорт, изображающий двух молодых людей, увлечённо играющих в этом кафе в шахматы. На обратной стороне картона стоят собственноручные карандашные подписи: её, Ульянова-Ленина и Адольфа Гитлера! Так что эта пара побывала в кафе не только в тринадцатом, но ещё и в девятом году…
Кстати, Иосиф Сталин приехал в Вену сразу после участия в партийной конференции в Кракове, которую проводили во флигеле kosciol panny Maryi в декабре 1912 года. В первых числах января он перебрался в столицу Австро-Венгрии и встретился здесь с Троцким и Лениным…
Тебе не кажется, дорогая, что это очень странное место, расположенное так близко от интересующего нас заведения.
***
Для Маши наступили тяжёлые дни. Она узнала из книжки про слепого мальчика страшное слово «сирота» и, проведя параллель, загрустила. «Сложно остаться в свои пять лет без родителей!» – пояснила она Яну на вопрос о «состоянии души». Он согласился и покивал головой.
Но на следующий день серые тучи исчезли с московского неба. Маленькие растрёпанные белые облака кудрявым стадом овец собрались на появившихся сине-голубых проплешинах, и настроение у девочки немного улучшилось. Гуляющий с ней Харлампий задорно дёргал перья у недоумевающих строгих ворон, и последние явственно морщились от его прикосновений. Мрак гавкал на высунувших к солнцу мордочки полёвок. В доме хлопали двери, и дребезжали ставни. Тропарево готовилось к весне!
