Да и лопнешь здесь.
И не нужен гроб…
Так этого несчастного потом и звали. Боб Ненасытный Клоп. За глаза, естественно. Он отличался очень хорошей памятью на лица, а также имена, фамилии, профессии, статусы, действия… Проще говоря, был «стукачом». Писал доносы, жалобы, предложения по ужесточению мер безопасности. Была бы его воля – кроты работали бы без выходных и праздников. Он даже придумал систему, ограничивающую отношения полов до необходимого для воспроизводства потомства минимума. Слава Богу, Старшина Совета ещё не совсем выжил из ума…
— Все приличные кроты уже спят, — начал он своим вечно дребезжащим, как испорченная грампластинка, голосом, — а вы всё смеётесь. Нехорошо. Я, наверное, подам на вас жалобу Старейшинам. Это очень серьёзное нарушение Правил: крот должен спать ночью, чтобы утром идти на работу и трудиться в поте лица на благо Кротовьего Братства. Вот так. А как крот может спать, когда так громко смеются? Нет, я всё-таки подам на вас жалобу. А смеяться громко нельзя. Особенно ночью.
Он сам закрыл окно и ушёл, покряхтывая что-то себе под нос.
Джиндж отвернулась от окна и упала бы, если бы я не поймал её. Слёзы текли по её щекам, словно дождь
Дождь… А если Небо не будет голубым, когда я поднимусь наверх? Что тогда? Нет, оно обязательно будет голубым и чистым. Оно всегда такое. Оно не меняется. Оно не должно меняться!
10.
Этот день, как и миллионы других, был рабочим днём. Начинался он, как всегда, с завтрака, и я знал, что закончится он долгим и сладким сном после обильного ужина. Какая-то часть меня хотела, чтобы всё так и осталось, но другая, более сильная, жаждала перемен. И я снова шёл к небу.
Полдня в тоннелях, вечер, посвящённый мечте и, наконец, долгожданный путь домой. Опять что-то случилось. Неспокойно кротовьей душе… Что же стряслось?
Кухня. Десятки глаз смотрят на меня, как на экспонат в музее или экзотическое растение, ждут чего-то… И я, как идиот, застыл с кислой улыбкой на губах. Машу рукой, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.
— Здравствуйте…
Входит Джиндж. Улыбаясь, кидается мне на шею. Спрашиваю её шёпотом, не переставая улыбаться гостям: «Что случилось? Кого хороним?» Нервный смешок жены, говорит громко, чтобы услышали все: «Дорогой, у тебя сегодня день рождения!».
Если бы кто-то из гостей не подставил вовремя стул, я бы рухнул замертво. Как можно забыть о своём дне рождения. Это же всё равно, что признать свою досрочную смерть, безвременную кончину, перечеркнуть жирной чёрной лентой собственную жизнь, вырвать себя с корнем из этого мира, сжечь свою сущность на алтаре мечты. Мечта. Всё из-за неё. Небо… Из-за него меня больше нет!
Слёзы неудержимо льются из глаз. Понимаю, что не вызываю ничего кроме жалости и недоумения, но ничего не могу с собой поделать.
«Извините, но мне придётся оставить вас на несколько мгновений. Искренне прошу меня простить, но мне нужно привести себя в порядок. Джиндж, не стой столбом! Угощай гостей. Сделай так, чтобы они не разочаровались в нас!», — с этими словами я покинул это странное сборище, в общем-то, чужих мне лиц.
Добравшись до спальни, я рухнул на кровать и минут двадцать пытался прийти в себя. Просто осознать происходящее всеми органами чувств, свыкнуться с мыслью о собственной несущественности, ненужности… Перед внутренним взором явился облик Джинджер, той Джинджер, что я когда-то любил, да и сейчас не испытываю к ней ничего кроме нежности и захороненной в глубине сердца страсти, стыд алой краской залил лицо… Я решительно встал с постели, переоделся в свой лучший костюм, причесался у зеркала, нацепил безучастную ко всему происходящему улыбку и вышел к гостям.
Вот только взгляд, выражение глаз не сумел изменить. Они остались двумя иссушенными колодцами среди цветущего сада… Я чувствовал себя скорее на поминках, чем на именинах…
11.
Как быстро можно потерять всё! Как быстро можно сжечь всё, что имел ради странной, размытой цели!
Эту быстротечность я ощутил на себе особенно остро в день моего рождения. Лица друзей, знакомых, коллег как-то странно сжимались, наталкиваясь на мой взгляд. На всех них читалась жалость, они превращались в холодные маски сострадания. Шутки повисали в воздухе, разговор не клеился, все отводили глаза и вымученно улыбались мне. Я отвечал безучастной улыбкой, одинаково доброжелательной ко всем, пытался поддержать разговор, создать видимость раскованности и радости от встречи. К сожалению, я плохой актёр…
В тот вечер я окончательно был отторгнут своим домом, миром и был волен делать всё, что мне заблагорассудится. Я был свободен, моя мечта практически осуществилась. Радости не было. Почему?..
12.
— Что с тобой случилось? – сразу после ухода гостей набросилась на меня Джиндж, с облегчением сбросив надоевшую маску счастливой жены и матери семейства, — Ты решил опозорить нас на всю Кротовью Республику?! Разом обрубить все канаты?! Разрубить Гордиев Узел, связывающий тебя по рукам и ногам, и отправиться в вольное плавание, свободный полёт?!
— Нет, — ответил я слабым и уставшим голосом, настолько слабым, что испугался самого себя, — И не спрашивай меня ни о чём. Умоляю. У меня очень болит голова, я дико устал и меньше всего настроен сейчас на полоскание грязного белья…
— Извини, — более спокойным тоном ответила Джиндж, — Ты даже не откроешь подарки?
— Нет. Пока нет. Оставь их здесь. Я пойду спать.
— Как? Ты даже не поужинаешь? Я так старалась…
Я взглянул на неё: она стояла, как девочка-школьница, опустив глаза. Во всём этом было столько детской непосредственности, невинности, чистоты, что отказать было невозможно. К тому же, я действительно проголодался от всех этих треволнений.
— Конечно, поужинаю. Как я могу добровольно отказаться от твоих кулинарных изысков? Сейчас приду на кухню.
Радость зажгла её потускневший было взгляд, застенчивый румянец зарделся на белоснежных щёчках, и Джинджер с детской улыбкой на губах отправилась к плите разогревать ужин.
13.
Почему я не могу её бросить? Ведь дороги назад нет, а объяснить я ничего не смогу. Ноги работают быстрее головы. Я на кухне. В царстве изысканных запахов, ласкающих мозг, вызывающих самые странные и приятные ассоциации, убивающих мысли. Здесь запрещено думать, сомневаться, грустить. Здесь можно только смеяться, наслаждаясь мастерски подобранным ассортиментом блюд…
— Ешь, дорогой, ешь. Тебе нужны силы. Я не хотела говорить, но…
— Договаривай. Сказала «А», будь добра сказать «Б».
— Хорошо. Ты теперь член штаба СКС нашего города.
Кусок мяса застревает в горле, вызывая яростный приступ кашля.
— Кто я?
— Член штаба СКС. Ты рад?
— Конечно, — опускаю в тарелку глаза.
— Вот и славно.
Всю ночь я не мог заснуть: жена ушла к детям, но дело было не в этом (в конце концов, она поступает так практически каждую ночь). Главной же причиной был терзающий меня вопрос, извечный как смена дня и ночи: «Что делать?» На одной чаше весов была карьера и открывающиеся с новым титулом перспективы: членство в СКС позволяло моим детям получить лучшее в Кротовьей Республике образование, в ближайшие лет двадцать не волноваться о следующем дне, не сводить концы с концами, купить автомобиль, расширить дом, завязать необходимые связи и кататься как сыр в масле до самой смерти с обязательным троекратным ружейным залпом над могилой. На другой чаше было Небо – пустой клок голубой материи, который невозможно ни съесть, ни продать… Выбор казался очевидным. Для вас. Не для меня. Обе чаши для меня были в том хрупком состоянии равновесия, в котором, чёрт возьми, и возникает проблема выбора, ибо от этого выбора и зависит вся твоя дальнейшая короткая или не очень жизнь…
К утру у меня поднялась температура, и я не вышел к завтраку. Джинджер ворвалась, словно торнадо в комнату.
«Дорогой, ты опоздаешь на работу. Джад, ты меня слышишь? Что с тобой?», — её нежные мягки ладони начали ощупывать мой лоб, — «Да ты весь горишь! Лежи. Я сейчас».
Не знаю сколько длилась пытка ожидания, но в награду за терпение я получил жаропонижающую таблетку и стакан воды. Потом не помню ничего, кроме обрывочных вспышек сознания и… Неба. Пронзительно голубого, залитого мягкой позолотой солнечного света. Оно звало, кричало, протягивало ко мне руки, а меня что-то держало в этом ненавистном мире и я в ярости кричал: «Отпусти!», затем оборачивался и видел Джиндж…
14.
Медленно открыл глаза, было ощущение, что в них насыпали песок и для верности положили на веки по камню. Сколько сейчас времени? Утро или вечер? Где Джиндж? Почему так тихо? Ещё и голова раскалывается… Нужно найти жену. У неё есть таблетки. Она знает где аптечка, я — нет.
Два часа бесплодных поисков. Джиндж я не нашёл, детей тоже, зато нашёл аптечку и воду. То, что нужно. В голове хоть немного прояснилось, болевой туман рассеялся. Вернулся в спальню. Открыл шкаф, чтобы взять чистую рубашку, бросил взгляд на вешалки и поразился – они были девственно пусты. Осматриваюсь вокруг. На столе записка: «Я тебя отпускаю. Джиндж». Отхожу к стене и плавно скатываюсь по ней на пол. Плачу.
И всё это ради Неба?!
Машинально съедаю пару червячков (спасибо жене – позаботилась) и ухожу копать. Другого пути у меня теперь нет.
15.
Тоннель № 47АЯ. Путь наверх. Путь к Небу. Путь к Смерти…
Мечта. А нужна ли она? До того, как я начал мечтать о Небе, у меня было всё: Джиндж, дети, дом, любимая работа, карьерный рост… А теперь не осталось ничего. Никакого будущего. Никакого настоящего, а о прошлых заслугах забудут очень быстро… Всё, что осталось – Мечта. Тот самый воздушный замок, возведённый на изменчивой глади реки. Но я горд этим. Я знал, что всё закончится именно так, я всегда понимал, на что иду, начиная путь, мы всегда знаем его конец, но не всегда хотим признавать это…
Лапы работают с удвоенной силой, прорываюсь всё выше и выше…
А мечта нужна, чтобы жить. Чтобы не останавливаться ни на мгновение, чтобы заставлять сердце биться, а ноги идти, чтобы обрести, наконец, истинное счастье.
Морда чувствует ветер, задираю голову и вижу Небо. Синь, бездонная, безжалостная, безбрежная, до боли режет глаза, золотые прожилки Солнца, словно весенние ручейки. Небо чистое и вечное. Я улыбаюсь ему. Вдруг Тьма. Я растворяюсь в ней и становлюсь частью Неба…
Свинцовое небо нависает над оголёнными нервами обнищавших деревьев, злой осенний ветер вырывает из их скрюченных пальцев последнее золото листвы и легко проникает сквозь одежду…
По дороге медленно движется телега.
— Что-то холодновато, Ганс.
— Так октябрь…
— Н-да…
Хруст под колёсами, никто не обращает внимания. Повозка удаляется всё дальше и дальше, постепенно превращаясь в точку, сливаясь с белёсой линией горизонта. Начинается дождь. Вода смывает кровь с раздавленной головы Джада…
