Последний переулок, дом 13.
И дальше уже некуда идти.
Е. Евтушенко
Поезд остановился. Очень резко. Я проснулся от сильного толчка. Голова была будто налита свинцом. Смутно помню, что вчера сел в поезд, а что было дальше?.. Пустота. Сплошная белёсая, непроницаемая пустота. Где я, что я?..
Свесил ноги с верхней полки, ощупал себя. Понял, что одет. Спрыгнул вниз. На столике стоял чай. Выпил. Вспомнил, что обычно люди умываются по утрам, но не найдя ничего подходящего, махнул рукой. Но что-то же надо делать!
Нетвёрдой походкой выбрался из вагона. Обдало каким-то странным ветром. Он был затхлым и меньше всего напоминал воздух любого города. Скорее это был воздух кладбища, в нём чувствовалась неутолимая печаль, слышались стоны, плач, виделись изувеченные лица и окровавленные руки… Голова кругом. Где я, чёрт побери?!
Глаза понемногу привыкли к темноте, немного разбавленной чадящим светом белёсого фонаря. Я мог уже различить контуры зданий, а поезд всё стоял и стоял… И ни души. Может дойти до машиниста? И что я ему скажу? «Извините, я не помню, кто я и куда еду, вы случайно меня не помните?», — бред. Билеты! Как же я сразу не догадался! Билеты и паспорт. Всё должно лежать в сумке. Чёрная сумка с тряпичными ручками, нашивка «Marlboro» на боку… Пора в купе.
Гудок, и поезд уходит, не оставляя мне никакой надежды на то, чтобы узнать, кто я и что произошло. Благо, рядом скамейка. Сажусь и, сам не понимаю как, засыпаю.
Проснулся от пристального взгляда, приоткрыл один глаз, второй, повернулся на девяносто градусов и увидел… темноту. Темноту и пустоту. А на уровне моих глаз слегка вытянутые миндалевидные влажные женские глазки кокетливо подмигивают мне…
Покрутил головой в разные стороны, зажмурился, посмотрел снова. Глаза приблизились ко мне, послышался смех… Ощущение, скажу вам, не из приятных. Я, конечно, читал в детстве «Алису в зазеркалье» Кэрролла, но то, что было передо мной, имело мало общего с чеширским котом. Вроде бы не пил вчера… А на плече уже невидимая ручка. Нежная такая, маленькая, будто детская… И глаза всё улыбаются и слышен звонкий смех, и ветра нет… А язык как будто примёрз к нёбу — сказать ничего не могу… Что же это творится?!
— Ничего, — голосок как будто колокольчик или весенний ручеёк. — Просто ты. Просто я. Просто время. Просто станция…
— Как у тебя всё просто… А, как ты считаешь, я сошёл с ума? И вообще, кто я?
— С ума ты не сошёл, это точно, а кто ты я сказать не могу.
— Слушай, почему ты хотя бы не назовёшь своё имя?
— Катя.
— Катя? Вот уж не думал.
— Не нравится? Можешь называть меня как хочешь, — на коленях почувствовал её вес, руки обвили мою шею, наши губы слились в долгом поцелуе… Очень странно целовать призрака… В том, что это призрак я уже не сомневался, сомневался я в другом: не призрак ли я?..
— Скажи-ка мне, Катя, почему я вижу только твои глаза?
— Потому что не хочешь видеть ничего другого.
— А если хочу?
— Закрой глаза. Что видишь?
— Старая фотография. Станция. На рельсах, раскинув руки, стоит девушка в платье в горошек. Длинные волосы до плеч… Красиво развеваются на ветру…
— Это я.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Смотри внимательнее…
Полуденное солнце. Здание вокзала с облупившейся краской. Медленно идёт девушка, русыми волосами искусно играет ветер, куда-то за горизонт, в слепую бесконечность уходит железная дорога. Она очень любила эту дорогу, казалось, что по ней можно было уйти, улететь туда, где никто, никогда не найдёт, где будет всегда тепло и солнечно…
Сегодня она отправится туда. Шагнёт за грань. Шагнёт, чтобы не вернуться, чтобы забыть и захлопнуть за собой дверь без ручки…
Поезд приходил точно по расписанию. В полдень она встала на пути и, раскинув руки, засмеялась в небо.
Искажённое лицо машиниста, мокрый звук удара, изящная головка отлетает на несколько метров… В изувеченном лице можно узнать мою случайную знакомую… Её миндалевидные, распахнутые глаза кажется смеются надо мной и всем этим суетным миром…
— Что за чертовщина, что происходит, кто ты? И где я, чёрт возьми?
— Пойдём со мной.
— Куда?
— Ты задаёшь слишком много вопросов. Идём. Хочу тебя кое с кем познакомить.
Что мне было делать? Я пошёл за странными глазами, плывущими в темноте. Странным было то, что на этой станции никого не было, казалось, что городок вымер. Когда мы покинули здание вокзала, мне показалось, что я давным-давно уже был здесь. Почему-то вспомнилось детство. Маленький городок, затерянный среди вековых кедров, пение птиц по утрам, мамины руки, любящие работу, но при этом остающиеся нежными и невообразимо женственными. Старый домик, слегка покосившийся, конура Тишки, отец, колющий на заднем дворике дрова для печки; братья и сестрёнка, маленькая, доверчивая, её смех пробуждал нас раньше птиц. Она радовалась Солнцу, дождю, тучки напоминали ей медведей, осликов, даже обезьянок, про которых она читала в детской книжке.
Как жаль, что всё это было давно, слишком давно… И ничего уже не вернуть. А маленькие дети никогда не ценят своего счастья.
— Ничего не кажется знакомым?
— Всё.
— Правильно. А кто я ты знаешь?
— Знаю. Ты Катя.
— Правильно. Катя. Но какая Катя?
— Откуда мне знать, какая Катя? Катя, бросившаяся под поезд по непонятным мне причинам. Может, наконец, объяснишь, что здесь происходит, и куда мы идём?
— Когда придём, узнаешь.
— Хорошо, а придём мы скоро?
— Скоро. Мы уже пришли.
— Но…
— С возвращением домой, братишка.
Она засмеялась. Казалось бы, что такого в смехе: смех он и есть смех, но у каждого человека смех свой, как отпечаток пальца, узор сетчатки глаза… И я узнал этот смех. Я узнал бы его из тысячи… И этот голос… Как же я раньше не догадался?..
— Так вот значит, как всё бывает после смерти…
— Пойдём. Мама ждёт. Она устала ждать, думала, что ты никогда не придёшь…
Мы, не торопясь, двинулись по тропинке к обветшавшему за время моего отсутствия дому. Я взял её за руку: теперь я мог видеть свою сестрёнку целиком. Она очень изменилась с того дня, как я уехал: стала взрослой, по-настоящему взрослой (многие люди, не смотря на течение лет, остаются детьми), складки сложились в углах губ, взгляд стал немного отрешённым, как у человека, постоявшего на последнем пороге и шагнувшего вниз…
— Как отец?
— Ты многого не знаешь. Поговорим, когда будем дома. Надо торопиться — утро скоро.
— А что случится утром?
— Ничего. Давай наперегонки!
Боже, как прекрасно здесь, как спокойно. Я наконец-то вернулся туда, куда моё сердце рвалось все эти долгие-долгие годы… Наверное, это Рай… Хотя почему тогда здесь Катя, и почему она бросилась под поезд?.. Очень много вопросов и никаких ответов. Благо, что пришли.
Может быть, время здесь щадит людей, но не вещи… Полусгнившая крыша угрожающе нависала над тем, что когда-то было моим домом; медовые брёвна стен стали зелёными, а кое-где и вовсе почернели; вместо окон зияли дыры, ощерившиеся осколками недобитых стёкол; рассохшаяся, заплесневелая, влажная дверь открылась со страшным, непередаваемым скрежетом, за ней не было ничего кроме тьмы…
— Проходи, я сейчас, — послышались удаляющиеся шаги.
— Я боюсь.
— Чего? — прямо передо мной неожиданно выросло её лицо. В изменчивом свете керосинки оно отливало то кроваво-красным, то землисто-жёлтым, а то и вовсе белым с чёрными кругами под глубокими пропастями глаз… Стало не по себе.
— Н-н-ничего.
— А раз ничего — идём.
Медленно и неуверенно я последовал за Катей… В конце концов, больше идти было некуда. Да и увидеть маму после двадцати (неужели целых двадцати? Это же целая жизнь) лет разлуки очень хотелось… Мне нужно ей так много сказать… А керосиновая звёздочка выхватывала из плотного одеяла тьмы моё — наше — прошлое: пожелтевшие от времени фотоснимки — застывшая в Вечности, как во льдах Антарктиды, память.
Маленький мальчик за видавшим виды столом корпит над чем-то, наверное, очень важным. Задумчивый, напряжённый взгляд, сведённые в одну линию брови, морщины, прорезавшие невинный, юный, не по возрасту высокий лоб… А на заднем плане дети забавляются с пушистым комочком. Мальчик за столом — я, пушистый комочек — Пуся (котёнок, которого нам подарил дядя Ваня: у него кошка принесла девятерых, семерых он утопил, одного себе оставил, а Пусю нам подарил). Дети на заднем плане — мои братья и Катя. Я всегда считался самым умным из нашей семьи, учился на «отлично» и не доставлял родителям никаких хлопот… А в семнадцать лет никого, не предупредив, собрал свой нехитрый скарб и первым поездом уехал в Москву… С тех самых пор я никого из своей семьи не видел.
Мать без меня хоронили, братья потом разъехались кто куда, про Катю я вообще ничего не знал, как впрочем и про отца… Была телеграмма, на похороны матери приглашали, но студенческие годы — годы весёлые… В тот день как раз пикник был, выехали на природу развлечься. Шашлыки, дешёвое вино, песни под гитару у костра. В ту ночь я наконец-то стал мужчиной. А утром узнал, что мамы нет…
Мне бы тогда рвануть в родные пенаты, но… Можно придумывать разные отговорки. На самом же деле я боялся, боялся и чувствовал себя виноватым: если бы я тогда не уехал, то всё было бы в порядке. Если бы я тогда не уехал.
— Голоден?
— Прости?
— Я спрашиваю, есть хочешь?
— Не откажусь.
— Держи.
— Что это?
— Еда.
— А больше нет ничего?
— Послушай, это тебе не Москва. Здесь всё, как всегда… Не нравится — не ешь!
Она отвернулась, начали подрагивать плечи. Я не люблю, когда плачут женщины: неважно любимая девушка это, случайная незнакомка в троллейбусе или метро, девочка, у которой соседский мальчишка отобрал любимую куклу или сестра… Она плакала, а я ел. Было стыдно, хотелось броситься к ней, обнять, прижаться всем телом, порвать глотку тому, кто её обидел… Поскольку глотку по логике вещей нужно было рвать самому себе, я продолжал есть. Отдельно следует отметить то, что было предложено: в рыжеватой воде с металлическим привкусом плавало что-то отдалённо напоминающее мясо, пахло всё это просто непередаваемо, а вкус отсутствовал — создавалось ощущение, что поглощаешь резину, обильно сдобренную бензином…
— Очень вкусно.
— Не ври, — даже в свете керосиновой лампы были видны припухшие от слёз веки, подрагивающие, надутые губки, шмыгающий нос.
— Правда.
— Правда? — улыбка озарила её лицо, а глаза наполнились надеждой — в колодцах зрачков заиграли озорные звёзды. Я как будто перенёсся лет на тридцать назад. Неожиданно пришёл покой… — Я очень рада, теперь пора спать. Дорогу найдёшь?
— Думаю, да.
— Тогда спокойного утра. Маму я не хочу будить, но завтра вы с ней обязательно встретитесь.
— Нам давно надо было встретиться, нам столько нужно сказать друг другу…
— Обязательно скажешь, обязательно. Но завтра…
Спать почему-то не хотелось. Наверное, надо было заснуть, но не спалось. Накатывали воспоминания, наворачивались слёзы, заглушаемые мягкой тканью подушки, может быть сказывался эффект нового места… В любом случае, я никак не мог заснуть и решил прогуляться. На мою беду в доме очень скрипели половицы. Скорее всего, из-за неизбежного скрипа я и натолкнулся на Катю, преграждавшую мне путь.
— Ты куда?
— Заснуть не могу. Пройтись надо.
— Даже не думай. Я тебя не отпущу.
— Кать, не смеши меня. Я не маленький, смогу себя защитить.
— Ты снова уйдёшь.
— Нет.
— Да.
— Послушай, этот разговор заходит в тупик. Я волен принимать любые решения и никто — слышишь меня?! — никто не может запретить мне делать то, что я захочу!
— Ты снова уходишь… Ты… Ты… — она безвольно опускает руки, поворачивается ко мне спиной, открывает дверь, за дверью Солнце разбивается радугой в каждой капле свежей росы, — Иди… Только… что я скажу маме, когда она проснётся?
Она придирчиво изучала трещины на полу, держась правой рукой за дверь. На улице было раннее утро, и Катя зябко ёжилась в лёгкой ночной сорочке, перебирая босыми ногами по полу. Если бы она буравила меня взглядом этих карих миндалевидных глаз, если бы на её лице я прочитал хотя бы намёк на упрёк, то, скорее всего, выбросил бы своё тело за дверь, стараясь убежать от беспощадного Цербера вины и призрачного клинка фразы «Если бы…». Но она стояла, потупив взор, тёрла ступни друг о друга, чтобы хоть немного согреться и держала открытой дверь… Я подошёл к ней, она обхватила меня своими тонкими ручками, мягко закрылась дверь. Сквозь беспрерывный поток слёз и всхлипываний я разобрал только одну фразу: «Не уходи». Было видно, что она ждала ответа, но я промолчал. Просто обнял её чуть крепче, и она прижалась ко мне всем телом. Я поднял сестрёнку на руки и отнёс в её комнату, затем вернулся к себе. Как только моя голова коснулась подушки, милосердный Гипнос набросил на меня свою волшебную сеть и увёл мою душу или то, что принято называть душой, в одному ему известную страну за дверью без ручки…
Утро не утро, день не день. В общем, я проснулся — это было фактом, а всё остальное просто видимость… Ещё мгновение назад я плыл по мягким и нежным волнам своих снов, пересекал моря на пиратском бриге, а сейчас стою на деревянном полу и двигаюсь к выходу из дома.
Ледяное прикосновение проточной воды отрезвило, смыло осколки снов, на губах заиграла улыбка — я наконец-то вернулся! Задрожали волосы на затылке, спинным мозгом я почувствовал, что за мной кто-то наблюдает. Рефлексы сработали наверняка — я резко обернулся, готовый в любую секунду рвать, грызть, бить, крошить… В проёме двери, облокотившись на косяк стояла сестрёнка — дружелюбная, нежная улыбка сменилась надутым, обиженным бантиком и недоумённым взглядом запуганного зверька.
— Извини.
— Н-н-ничего.
— Правда, извини. Я не хотел… Просто не подходи ко мне сзади, ладно?
— Ладно, — она склонила головку и, засмеявшись, вернулась в дом. Я растолковал это как приглашение и последовал за Катей.
— Мама уже проснулась, сейчас будем завтракать, — она неожиданно прижала меня к стене и буквально впилась в мои губы, я почувствовал её влажный язык во рту и ответил на поцелуй… — Кать, что мы делаем? — она через голову скинула свою сорочку, не переставая целовать моё полуобнажённое тело, спускаясь всё ниже и ниже, — Не надо, Катя, не на…
— Молчи…
— Что здесь происходит?!
— Мама?! — вскрикнули мы оба от неожиданности.
— Одевайтесь и быстро завтракать. Всё готово.
Разговор за столом не клеился, в воздухе витала напряжённость, ещё я не мог смотреть на Катю. По большей части я занимался тем, что поглощал пищу и иногда поддерживал игру в словесный пинг-понг.
А мама почти не изменилась: та же королевская осанка, тот же нос с благородным изгибом, которым она очень гордилась, тот же блеск серо-голубых глаз. Разве что волосы поседели, но остались такими же густыми, как и двадцать лет назад, и руки до сих пор уверенно держали в руках чашку. В присутствии мамы невольно выпрямлялась спина, взгляд становился отрешённо высокомерным, а движения — степенными и плавными.
Наконец, поклонившись и поблагодарив мать, Катя встала из-за стола, бросив на меня взгляд, полный зажженного пороха страсти. Право, если бы человек мог сгореть от взгляда, я бы вспыхнул, словно сухая спичка, жаждущая огня…
И дальше уже некуда идти.
Е. Евтушенко
Поезд остановился. Очень резко. Я проснулся от сильного толчка. Голова была будто налита свинцом. Смутно помню, что вчера сел в поезд, а что было дальше?.. Пустота. Сплошная белёсая, непроницаемая пустота. Где я, что я?..
Свесил ноги с верхней полки, ощупал себя. Понял, что одет. Спрыгнул вниз. На столике стоял чай. Выпил. Вспомнил, что обычно люди умываются по утрам, но не найдя ничего подходящего, махнул рукой. Но что-то же надо делать!
Нетвёрдой походкой выбрался из вагона. Обдало каким-то странным ветром. Он был затхлым и меньше всего напоминал воздух любого города. Скорее это был воздух кладбища, в нём чувствовалась неутолимая печаль, слышались стоны, плач, виделись изувеченные лица и окровавленные руки… Голова кругом. Где я, чёрт побери?!
Глаза понемногу привыкли к темноте, немного разбавленной чадящим светом белёсого фонаря. Я мог уже различить контуры зданий, а поезд всё стоял и стоял… И ни души. Может дойти до машиниста? И что я ему скажу? «Извините, я не помню, кто я и куда еду, вы случайно меня не помните?», — бред. Билеты! Как же я сразу не догадался! Билеты и паспорт. Всё должно лежать в сумке. Чёрная сумка с тряпичными ручками, нашивка «Marlboro» на боку… Пора в купе.
Гудок, и поезд уходит, не оставляя мне никакой надежды на то, чтобы узнать, кто я и что произошло. Благо, рядом скамейка. Сажусь и, сам не понимаю как, засыпаю.
***
Проснулся от пристального взгляда, приоткрыл один глаз, второй, повернулся на девяносто градусов и увидел… темноту. Темноту и пустоту. А на уровне моих глаз слегка вытянутые миндалевидные влажные женские глазки кокетливо подмигивают мне…
Покрутил головой в разные стороны, зажмурился, посмотрел снова. Глаза приблизились ко мне, послышался смех… Ощущение, скажу вам, не из приятных. Я, конечно, читал в детстве «Алису в зазеркалье» Кэрролла, но то, что было передо мной, имело мало общего с чеширским котом. Вроде бы не пил вчера… А на плече уже невидимая ручка. Нежная такая, маленькая, будто детская… И глаза всё улыбаются и слышен звонкий смех, и ветра нет… А язык как будто примёрз к нёбу — сказать ничего не могу… Что же это творится?!
— Ничего, — голосок как будто колокольчик или весенний ручеёк. — Просто ты. Просто я. Просто время. Просто станция…
— Как у тебя всё просто… А, как ты считаешь, я сошёл с ума? И вообще, кто я?
— С ума ты не сошёл, это точно, а кто ты я сказать не могу.
— Слушай, почему ты хотя бы не назовёшь своё имя?
— Катя.
— Катя? Вот уж не думал.
— Не нравится? Можешь называть меня как хочешь, — на коленях почувствовал её вес, руки обвили мою шею, наши губы слились в долгом поцелуе… Очень странно целовать призрака… В том, что это призрак я уже не сомневался, сомневался я в другом: не призрак ли я?..
— Скажи-ка мне, Катя, почему я вижу только твои глаза?
— Потому что не хочешь видеть ничего другого.
— А если хочу?
— Закрой глаза. Что видишь?
— Старая фотография. Станция. На рельсах, раскинув руки, стоит девушка в платье в горошек. Длинные волосы до плеч… Красиво развеваются на ветру…
— Это я.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Смотри внимательнее…
***
Полуденное солнце. Здание вокзала с облупившейся краской. Медленно идёт девушка, русыми волосами искусно играет ветер, куда-то за горизонт, в слепую бесконечность уходит железная дорога. Она очень любила эту дорогу, казалось, что по ней можно было уйти, улететь туда, где никто, никогда не найдёт, где будет всегда тепло и солнечно…
Сегодня она отправится туда. Шагнёт за грань. Шагнёт, чтобы не вернуться, чтобы забыть и захлопнуть за собой дверь без ручки…
Поезд приходил точно по расписанию. В полдень она встала на пути и, раскинув руки, засмеялась в небо.
Искажённое лицо машиниста, мокрый звук удара, изящная головка отлетает на несколько метров… В изувеченном лице можно узнать мою случайную знакомую… Её миндалевидные, распахнутые глаза кажется смеются надо мной и всем этим суетным миром…
***
— Что за чертовщина, что происходит, кто ты? И где я, чёрт возьми?
— Пойдём со мной.
— Куда?
— Ты задаёшь слишком много вопросов. Идём. Хочу тебя кое с кем познакомить.
Что мне было делать? Я пошёл за странными глазами, плывущими в темноте. Странным было то, что на этой станции никого не было, казалось, что городок вымер. Когда мы покинули здание вокзала, мне показалось, что я давным-давно уже был здесь. Почему-то вспомнилось детство. Маленький городок, затерянный среди вековых кедров, пение птиц по утрам, мамины руки, любящие работу, но при этом остающиеся нежными и невообразимо женственными. Старый домик, слегка покосившийся, конура Тишки, отец, колющий на заднем дворике дрова для печки; братья и сестрёнка, маленькая, доверчивая, её смех пробуждал нас раньше птиц. Она радовалась Солнцу, дождю, тучки напоминали ей медведей, осликов, даже обезьянок, про которых она читала в детской книжке.
Как жаль, что всё это было давно, слишком давно… И ничего уже не вернуть. А маленькие дети никогда не ценят своего счастья.
— Ничего не кажется знакомым?
— Всё.
— Правильно. А кто я ты знаешь?
— Знаю. Ты Катя.
— Правильно. Катя. Но какая Катя?
— Откуда мне знать, какая Катя? Катя, бросившаяся под поезд по непонятным мне причинам. Может, наконец, объяснишь, что здесь происходит, и куда мы идём?
— Когда придём, узнаешь.
— Хорошо, а придём мы скоро?
— Скоро. Мы уже пришли.
— Но…
— С возвращением домой, братишка.
Она засмеялась. Казалось бы, что такого в смехе: смех он и есть смех, но у каждого человека смех свой, как отпечаток пальца, узор сетчатки глаза… И я узнал этот смех. Я узнал бы его из тысячи… И этот голос… Как же я раньше не догадался?..
— Так вот значит, как всё бывает после смерти…
— Пойдём. Мама ждёт. Она устала ждать, думала, что ты никогда не придёшь…
Мы, не торопясь, двинулись по тропинке к обветшавшему за время моего отсутствия дому. Я взял её за руку: теперь я мог видеть свою сестрёнку целиком. Она очень изменилась с того дня, как я уехал: стала взрослой, по-настоящему взрослой (многие люди, не смотря на течение лет, остаются детьми), складки сложились в углах губ, взгляд стал немного отрешённым, как у человека, постоявшего на последнем пороге и шагнувшего вниз…
— Как отец?
— Ты многого не знаешь. Поговорим, когда будем дома. Надо торопиться — утро скоро.
— А что случится утром?
— Ничего. Давай наперегонки!
Боже, как прекрасно здесь, как спокойно. Я наконец-то вернулся туда, куда моё сердце рвалось все эти долгие-долгие годы… Наверное, это Рай… Хотя почему тогда здесь Катя, и почему она бросилась под поезд?.. Очень много вопросов и никаких ответов. Благо, что пришли.
***
Может быть, время здесь щадит людей, но не вещи… Полусгнившая крыша угрожающе нависала над тем, что когда-то было моим домом; медовые брёвна стен стали зелёными, а кое-где и вовсе почернели; вместо окон зияли дыры, ощерившиеся осколками недобитых стёкол; рассохшаяся, заплесневелая, влажная дверь открылась со страшным, непередаваемым скрежетом, за ней не было ничего кроме тьмы…
— Проходи, я сейчас, — послышались удаляющиеся шаги.
— Я боюсь.
— Чего? — прямо передо мной неожиданно выросло её лицо. В изменчивом свете керосинки оно отливало то кроваво-красным, то землисто-жёлтым, а то и вовсе белым с чёрными кругами под глубокими пропастями глаз… Стало не по себе.
— Н-н-ничего.
— А раз ничего — идём.
Медленно и неуверенно я последовал за Катей… В конце концов, больше идти было некуда. Да и увидеть маму после двадцати (неужели целых двадцати? Это же целая жизнь) лет разлуки очень хотелось… Мне нужно ей так много сказать… А керосиновая звёздочка выхватывала из плотного одеяла тьмы моё — наше — прошлое: пожелтевшие от времени фотоснимки — застывшая в Вечности, как во льдах Антарктиды, память.
Маленький мальчик за видавшим виды столом корпит над чем-то, наверное, очень важным. Задумчивый, напряжённый взгляд, сведённые в одну линию брови, морщины, прорезавшие невинный, юный, не по возрасту высокий лоб… А на заднем плане дети забавляются с пушистым комочком. Мальчик за столом — я, пушистый комочек — Пуся (котёнок, которого нам подарил дядя Ваня: у него кошка принесла девятерых, семерых он утопил, одного себе оставил, а Пусю нам подарил). Дети на заднем плане — мои братья и Катя. Я всегда считался самым умным из нашей семьи, учился на «отлично» и не доставлял родителям никаких хлопот… А в семнадцать лет никого, не предупредив, собрал свой нехитрый скарб и первым поездом уехал в Москву… С тех самых пор я никого из своей семьи не видел.
Мать без меня хоронили, братья потом разъехались кто куда, про Катю я вообще ничего не знал, как впрочем и про отца… Была телеграмма, на похороны матери приглашали, но студенческие годы — годы весёлые… В тот день как раз пикник был, выехали на природу развлечься. Шашлыки, дешёвое вино, песни под гитару у костра. В ту ночь я наконец-то стал мужчиной. А утром узнал, что мамы нет…
Мне бы тогда рвануть в родные пенаты, но… Можно придумывать разные отговорки. На самом же деле я боялся, боялся и чувствовал себя виноватым: если бы я тогда не уехал, то всё было бы в порядке. Если бы я тогда не уехал.
***
— Голоден?
— Прости?
— Я спрашиваю, есть хочешь?
— Не откажусь.
— Держи.
— Что это?
— Еда.
— А больше нет ничего?
— Послушай, это тебе не Москва. Здесь всё, как всегда… Не нравится — не ешь!
Она отвернулась, начали подрагивать плечи. Я не люблю, когда плачут женщины: неважно любимая девушка это, случайная незнакомка в троллейбусе или метро, девочка, у которой соседский мальчишка отобрал любимую куклу или сестра… Она плакала, а я ел. Было стыдно, хотелось броситься к ней, обнять, прижаться всем телом, порвать глотку тому, кто её обидел… Поскольку глотку по логике вещей нужно было рвать самому себе, я продолжал есть. Отдельно следует отметить то, что было предложено: в рыжеватой воде с металлическим привкусом плавало что-то отдалённо напоминающее мясо, пахло всё это просто непередаваемо, а вкус отсутствовал — создавалось ощущение, что поглощаешь резину, обильно сдобренную бензином…
— Очень вкусно.
— Не ври, — даже в свете керосиновой лампы были видны припухшие от слёз веки, подрагивающие, надутые губки, шмыгающий нос.
— Правда.
— Правда? — улыбка озарила её лицо, а глаза наполнились надеждой — в колодцах зрачков заиграли озорные звёзды. Я как будто перенёсся лет на тридцать назад. Неожиданно пришёл покой… — Я очень рада, теперь пора спать. Дорогу найдёшь?
— Думаю, да.
— Тогда спокойного утра. Маму я не хочу будить, но завтра вы с ней обязательно встретитесь.
— Нам давно надо было встретиться, нам столько нужно сказать друг другу…
— Обязательно скажешь, обязательно. Но завтра…
***
Спать почему-то не хотелось. Наверное, надо было заснуть, но не спалось. Накатывали воспоминания, наворачивались слёзы, заглушаемые мягкой тканью подушки, может быть сказывался эффект нового места… В любом случае, я никак не мог заснуть и решил прогуляться. На мою беду в доме очень скрипели половицы. Скорее всего, из-за неизбежного скрипа я и натолкнулся на Катю, преграждавшую мне путь.
— Ты куда?
— Заснуть не могу. Пройтись надо.
— Даже не думай. Я тебя не отпущу.
— Кать, не смеши меня. Я не маленький, смогу себя защитить.
— Ты снова уйдёшь.
— Нет.
— Да.
— Послушай, этот разговор заходит в тупик. Я волен принимать любые решения и никто — слышишь меня?! — никто не может запретить мне делать то, что я захочу!
— Ты снова уходишь… Ты… Ты… — она безвольно опускает руки, поворачивается ко мне спиной, открывает дверь, за дверью Солнце разбивается радугой в каждой капле свежей росы, — Иди… Только… что я скажу маме, когда она проснётся?
Она придирчиво изучала трещины на полу, держась правой рукой за дверь. На улице было раннее утро, и Катя зябко ёжилась в лёгкой ночной сорочке, перебирая босыми ногами по полу. Если бы она буравила меня взглядом этих карих миндалевидных глаз, если бы на её лице я прочитал хотя бы намёк на упрёк, то, скорее всего, выбросил бы своё тело за дверь, стараясь убежать от беспощадного Цербера вины и призрачного клинка фразы «Если бы…». Но она стояла, потупив взор, тёрла ступни друг о друга, чтобы хоть немного согреться и держала открытой дверь… Я подошёл к ней, она обхватила меня своими тонкими ручками, мягко закрылась дверь. Сквозь беспрерывный поток слёз и всхлипываний я разобрал только одну фразу: «Не уходи». Было видно, что она ждала ответа, но я промолчал. Просто обнял её чуть крепче, и она прижалась ко мне всем телом. Я поднял сестрёнку на руки и отнёс в её комнату, затем вернулся к себе. Как только моя голова коснулась подушки, милосердный Гипнос набросил на меня свою волшебную сеть и увёл мою душу или то, что принято называть душой, в одному ему известную страну за дверью без ручки…
***
Утро не утро, день не день. В общем, я проснулся — это было фактом, а всё остальное просто видимость… Ещё мгновение назад я плыл по мягким и нежным волнам своих снов, пересекал моря на пиратском бриге, а сейчас стою на деревянном полу и двигаюсь к выходу из дома.
Ледяное прикосновение проточной воды отрезвило, смыло осколки снов, на губах заиграла улыбка — я наконец-то вернулся! Задрожали волосы на затылке, спинным мозгом я почувствовал, что за мной кто-то наблюдает. Рефлексы сработали наверняка — я резко обернулся, готовый в любую секунду рвать, грызть, бить, крошить… В проёме двери, облокотившись на косяк стояла сестрёнка — дружелюбная, нежная улыбка сменилась надутым, обиженным бантиком и недоумённым взглядом запуганного зверька.
— Извини.
— Н-н-ничего.
— Правда, извини. Я не хотел… Просто не подходи ко мне сзади, ладно?
— Ладно, — она склонила головку и, засмеявшись, вернулась в дом. Я растолковал это как приглашение и последовал за Катей.
— Мама уже проснулась, сейчас будем завтракать, — она неожиданно прижала меня к стене и буквально впилась в мои губы, я почувствовал её влажный язык во рту и ответил на поцелуй… — Кать, что мы делаем? — она через голову скинула свою сорочку, не переставая целовать моё полуобнажённое тело, спускаясь всё ниже и ниже, — Не надо, Катя, не на…
— Молчи…
— Что здесь происходит?!
— Мама?! — вскрикнули мы оба от неожиданности.
— Одевайтесь и быстро завтракать. Всё готово.
***
Разговор за столом не клеился, в воздухе витала напряжённость, ещё я не мог смотреть на Катю. По большей части я занимался тем, что поглощал пищу и иногда поддерживал игру в словесный пинг-понг.
А мама почти не изменилась: та же королевская осанка, тот же нос с благородным изгибом, которым она очень гордилась, тот же блеск серо-голубых глаз. Разве что волосы поседели, но остались такими же густыми, как и двадцать лет назад, и руки до сих пор уверенно держали в руках чашку. В присутствии мамы невольно выпрямлялась спина, взгляд становился отрешённо высокомерным, а движения — степенными и плавными.
Наконец, поклонившись и поблагодарив мать, Катя встала из-за стола, бросив на меня взгляд, полный зажженного пороха страсти. Право, если бы человек мог сгореть от взгляда, я бы вспыхнул, словно сухая спичка, жаждущая огня…
