— Доедай, сынок. Я буду у себя. Доешь — зайди: нам нужно о многом поговорить.
В полном одиночестве, доедая машинально то, что было выложено на тарелке, мыслями я блуждал где-то далеко отсюда, вспоминал детство и купался в этих воспоминаниях, словно в ласковых волнах Средиземного Моря… Но всё хорошее рано или поздно заканчивается, сходит на нет, теряется в потоке дней, лиц, событий… Ложка ударилась о керамическое дно тарелки и мне, с горьким вздохом, пришлось в стать из-за стола…
***
Осторожно, почти неслышно я постучался к маме, тихий, нежный голос из-за двери прошептал: «Открыто», и я зашёл.
Странно, но в комнате за двадцать лет ровным счётом ничего не изменилось, казалось, что Время совершило круг, и я чудесным, загадочным образом оказался там, откуда начал свой извилистый и не всегда успешный путь… Ма сидела за изящным журнальным столиком, поставленным у окна, из которого открывался прекрасный вид на поле и реку. Она всегда любила смотреть на реку и говорила мне, что, когда умрёт, станет ручейком, впадающим в неё, и душа её каждую весну будет бегать босиком по колосящемуся полю, ветром поглаживая радостные лица трав и цветов на речном берегу…
Стену занимал ковёр, сотканный ещё моей прабабушкой. Это, собственно, был не ковёр, а созданная из маленьких ниточек-штришков картина: залитая лунным светом дорога, проложенная в густой чаще, и несущаяся по этой дороге карета, а из кареты — женская ручка, держащая платок. Я всегда представлял себя случайным прохожим, поднявшим этот платочек, впитавшим в себя лёгкий, едва уловимый аромат духов его обладательницы и влюбившимся в неё с первого взгляда. Каждую ночь я рисовал во сне её образ, искал её в толпе и, как ни странно, находил, но, как назло, в самый неподходящий момент наступало утро…
Вообще, комната была решена в спартанском стиле: здесь всегда, сколько я себя помню, было только всё самое необходимое — кровать, тумбочка, журнальный столик с видом на реку и пара стульев. Единственным украшением служил вышеупомянутый ковёр. Я оседлал стул по старой привычке и стал смотреть на мать, она долго не оборачивалась — смотрела в окно — а когда обернулась, я заметил слезу в уголке глаза, которую она поспешно смахнула тыльной стороной ладони.
— Может, хоть обнимешь свою мамочку? Всё-таки двадцать лет не виделись.
Встав со стула, я подошёл к маме и нагнулся, чтобы обнять её, но неожиданно получил увесистую пощёчину.
— Почему ты тогда уехал?! Это тебе за то, что забыл меня! Могилка моя чертополохом заросла, крест покосился… Хоть бы кто скамеечку вбил, цветочек посадил, сорняки выполол… Хотя… Всё, что там нас волнует мало.
— Мам… Я… Я умер?
— А что в этом такого?
— Но… Я не мог, я не мог умереть… Не мог. Я ехал на поезде.
— Правильно, а куда этот поезд ехал ты знаешь?
— Нет.
— Он к нам ехал, к нам…
— А где папа, Васька, Петька, Лёшка?
— Папка был да сплыл, а братцы твои ещё не появлялись — срок не пришёл.
— Какой срок, мама, какой срок?! У меня же работа горит — я материал не сдал! Дашка волнуется, наверное…
— Что за Дашка?
— Жена моя… Да, мам, ты же стала бабушкой, аж трижды (улыбка коснулась её сжатых в тонкую нить губ). У меня два сына и дочка.
— И как их зовут?
— Старшего Данькой, как папу, другого в мою честь Алексашкой прозвали, а младшенькую Анной, в твою. Она на тебя и похожа. Ей всего три годика, а уже спину держит, головку задирает, даже на меня свысока смотрит… Дашка её так любит…
— Я всё понимаю, милый мой (она встала со стула, прижала меня к плечу, стала мягко поглаживать по голове), но ты нам нужен, очень нужен… Дом без мужчины всё равно, что человек без воды — долго не протянет: ты ведь всё видел, когда с Катенькой сюда шёл. Ты должен остаться здесь.
Она говорила долго, сумбурно, я уже не следил за её мыслью, в висках стучало кровью одно только имя: «ДАША». Я начал кричать, кричать это имя, как будто хватаясь за единственную соломинку, связывающую меня с реальным миром, миром живых, миром, который я не хотел и не мог отпустить… Начали рушиться стены, стал таять облик мамы, словно свеча, бессильная против страсти пламени. Вот уже стал виден только силуэт размазанный по палитре неба, заслоняющего собой всё вокруг, ослепительно блеснуло Солнце и наступила тьма…
***
— Даша…
— Я здесь, милый, я здесь.
— Где я?
— В больнице. Я сейчас, дорогой, сейчас вернусь.
— Не уходи. Будь рядом. Будь всегда рядом… Не уходи!
— Успокойся. Я за доктором. Туда и обратно. Ну и напугал ты нас, Сашка. Врачи и все остальные думали, что не выкарабкаешься. А я верила, я всем кричала, что ты у меня сильный, что ты справишься… Кстати, Чуркин звонил, спрашивал, всё ли в порядке, может ли он чем-нибудь помочь…
— Кто такой Чуркин?
— Неважно. Отдыхай. Теперь всё самое страшное позади… Я сейчас.
Захлопнулась дверь, я сделал свой выбор.
6 месяцев спустя
Как оказывается близко детство: три часа на электричке и ты уже там. Есть ещё такие места на карте, где ничего никогда не меняется, остаётся веками на своих местах. Одним из таких мест и была моя деревушка Никонеевка…
Я приехал сюда, как только смог, как только разрешили врачи, как только встал на ноги… Чуркин, мой главред, по своим каналам нашёл моих братьев и отца, с которыми я не виделся уже двадцать лет, мы созвонились и решили встретиться.
Так совпало, что приехали мы в один и тот же день со своими многочисленными семьями. День этот пришёлся на годовщину смерти матери и Катькин день рождения… Странно, но после стольких лет разлуки мы очень быстро нашли общий язык и поняли друг друга…
Наш дом мы нашли быстро, он осуждающе смотрел на нас выбитыми стёклами окон, прохудившейся крышей и сорванной с петель дверью… Женщин и детей мы оставили там готовить стол, а сами пешочком отправились на кладбище за лесок.
Проплутав по тесным кладбищенским аллеям несколько часов, ужасно уставшие, мы всё же нашли и Катю, и маму. Надо сказать, что Катина могилка была ухожена, стоял крепкий деревянный крест, на нём была фотография, с которой на нас смотрела радующаяся жизни весёлая девочка с забавными хвостиками на голове, отец тихо всплакнул, мы тяжело отвели взгляд… Каждый задумался о чём-то своём, но все мы думали, а что бы произошло, если бы…
Могилу мамы найти было очень трудно — она заросла травой, осела, покосился и прогнил крест… Ни ограды, ни скамеечки… Стоя выпили водки, закусили пирожком, взялись за лопаты…
Кто-то выравнивал могилу, кто-то краской выписывал на кресте имя, кто-то выпалывал сорняки… Мы были вместе и как никогда чувствовали себя единым целым, семьёй…
На следующий день все разъехались по домам, даже отец, помявшись у порога, ушёл, пожав мне на прощанье руку и хлопнув по плечу. Мы обменялись телефонами, адресами, как всегда, оказавшись гораздо ближе, чем думали: с Лёхой я жил на соседних улицах, но никогда не видел его — это вполне возможно в таком городе как Москва, где порой ты не знаешь даже людей, живущих с тобой на одной лестничной клетке…
А я с Дашкой остался. Мы наконец-то нашли свой дом…
