– Извини, не догнал, – обманывает Панкратов Краузе. – Как сквозь землю провалился.
– Ничего, – говорит Краузе. – И его возьмём.
Панкратов и Краузе вместе отводят пойманных преступников к машине и усаживают их в специальный отсек.
– Обратно со мной поедешь? – спрашивает Краузе, закрывая двери машины снаружи на замок.
– Поздно уже, – отказывается Панкратов. – И отсюда домой на трамвае ближе.
– Тогда спасибо, – благодарит Краузе. – А я ещё тут задержусь. Выясню, что с кассиршей. Но к нашему разговору мы ещё вернёмся.
– Исключено, Виктор, – решительно отказывается Панкратов. – Вы уж там как-нибудь без меня.
Пожав Краузе на прощание руку, Панкратов возвращается к дому, возле которого он догнал Духа. Дух в том же подъезде, сидит на ступеньке лестницы, тихо стонет и покачивает головой. Видно, что он не пришёл ещё в нормальное состояние после падения. Панкратов подбирает шапку и нахлобучивает её на голову Духа.
– А-а, Панкрат, так это ты меня сцапал, – глядя на Панкратова и узнав его, произносит Дух. – Я всегда знал, что ты легавым заделаешься. Ну, и куда ты сейчас меня потащишь, в мусарню свою?
– Ошибаешься, – говорит Панкратов. – В гости домой к себе пригласить хочу. Для того и поймал.
– Ни хрена себе, приглашение, – ворчит Дух. – Чуть башку не отшиб.
– Вот и пойдём, полечим её.
Панкратов помогает Духу подняться, и они уходят.
Зайдя в квартиру, Панкратов знакомит мать с Духом.
– Вот, мама, тот, с которым мы много лет назад вместе на стройке работали. И даже в армии встречались, представляешь. Пожалуйста, приготовь нам чего-нибудь на закусон.
– А как хоть зовут твоего друга? – интересуется мать.
– Как тебя зовут? – спрашивает у Духа Панкратов. – В ответ Дух молча закатывает глаза, будто вспоминает своё имя, и делает вид, что не может вспомнить. – Ладно, мама, не обращай внимания, он сегодня головой ушибся. На память, видать, подействовало.
– Но ты-то помнишь, как его зовут?
– Разумеется. Его зовут Дух.
– А с твоей головой всё в порядке, сынок? – опять спрашивает мать. – И ты действительно знаешь, кого домой к себе привёл?
– Знаю, мама, знаю. Просто что-то в сердце ёкнуло, когда его встретил. Посидеть, поговорить захотелось, стройку вспомнить, армию.
– Ну, смотри, – говорит мать и уходит на кухню.
Панкратов заводит Духа в свою комнату и усаживает его в кресло.
– Подожди тут, – говорит он Духу. – А я пока за горючим сгоняю, как Загвозкин говорил, помнишь?
Дух один в комнате Панкратова, не сидит на месте, а встаёт и начинает осматривать её так, будто выбирает, что можно украсть. Дух шарит по полкам на стене, заглядывает в ящики комода, в письменный стол, под кровать, вытаскивает из-под неё чемодан, открывает его и читает названия документов. В руках у Духа устав союза ради свободы и обращение к гражданам СССР. Дух закрывает чемодан, берёт его и незаметно для матери Панкратова выходит из квартиры на улицу.
Краузе и Панкратов в следственном изоляторе Управления Комитета государственной безопасности СССР по Свердловской области.
– Чемодан твой принёс к нам этот самый Дух, судимый пару раз по мелочи, – говорит Краузе. – Шестёрка уголовная. Он давно уже у одного нашего сотрудника осведомителем числится и регулярно сдаёт ему своих дружков. Представляешь, что с ним будет, когда они узнают об этом. А они узнают, я позабочусь. И этот сотрудник сразу, ни с кем не посоветовавшись, передал всё содержимое чемодана в КГБ. Я сам узнал об этом случайно. Чекисты же накануне шестидесятилетия октября рвут и мечут, всего боятся, на воду дуют и готовы раскрутить тебя и твой союз или как его там на всю катушку. Надо искать выход, Александр, не садится же тебе по семидесятой за антисоветскую агитацию и пропаганду. Во-первых, по уголовному кодексу за такое до семи лет схлопотать можно. А, во-вторых, как с такой судимостью дальше-то жить, это же государственное преступление. Лучше уж за банальную кражу отсидеть. Да ты сам юрист и понимаешь всё не хуже меня. Ну, чего ты молчишь. Вот где, например, ты взял пишущую машинку?
– В том же гастрономе, – отвечает Панкратов. – Машинка была сломана и валялась как хлам на складе в подвале. Я взял её с разрешения директрисы отремонтировать, попользоваться какое-то время и вернуть. И вернул бы обязательно.
– Тогда предлагаю так, – немного подумав, говорит Краузе. – Ты специально сознаешься, будто пишущую машинку украл с целью продажи. То есть действовал, как обычный воришка, деньги нужны были. Директриса твоя кражу подтвердит, я ей всё объясню, что к чему. И больше вообще ни в чём и ни под каким предлогом сознаваться не будешь. С госбезопасностью я тоже договорюсь, чтобы по их линии ничего не проходило. Расскажу им, как ты спас меня когда-то.
Зал заседаний районного суда. Судья оглашает приговор Панкратову:
– Приговорить Панкратова Александра Сергеевича к лишению свободы сроком на два года по части первой статьи 89 УК РСФСР, хищение государственного или общественного имущества, совершенное путём кражи, с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии общего режима.
После оглашения приговора Краузе первым подходит к Панкратову.
– Иначе не вышло, – словно оправдываясь, говорит он. – Комитетчики условие поставили, только лишение свободы на пару лет как минимум. Да ещё эта твоя московская история повлияла. Стало известно, почему ты уволился.
– Да уж, впечатления потрясающие, век помнить буду, – с иронией говорит Панкратов. – Всё равно, спасибо тебе, Виктор.
В это время к Панкратову подходит мать. Она не плачет, грустно смотрит на сына, слегка качает головой и произносит:
– Я ведь предупреждала, что добром это не кончится. Не напрасно, выходит, всё время боялась, что ты попадёшь туда же. – При этом в голосе матери слышится какая-то безысходность и глубокая тревога. – И что же теперь будет с тобой, сынок?
– На рожон там зря не лезь, – наставляет Краузе. – Про отца твоего на зонах знают. По крайней мере, старые авторитеты и те, кто давно и не по одному разу сидит, его помнят или слышали о нём. Я поинтересовался уже. Но с кем попало не корешись.
– Да не переживайте вы за меня, – говорит Панкратов и обнимает мать. – Ты же меня знаешь, мамочка. Я всегда жил по своему разумению и никогда ни под кем не буду. А что касается пребывания на зоне, то на Руси любой опыт пригодиться может. Умных и сильных людей у нас в стране всегда либо садили, либо они сами кого-то садили. И неизвестно ещё, кто кем будет. Никто никуда не денется.
Конец семидесятых
Территория колонии, сугробы снега, забор с колючей проволокой, вышки с охранниками в тулупах, помещение для заключенных. В углу на койке сидит Панкратов с гитарой, перебирает простые аккорды и что-то невнятно поёт, как бы сам для себя. Рядом на других койках тоже заключенные, тоже сидят или лежат, двое в карты играют. Видно, что все они не новички на зоне, люди бывалые.
– Панкрат, оставь ты её в покое, – просит один из картёжников, который заметно старше других, на вид почти старик. – Отец твой лучше играл, в натуре, сам слышал, – и после короткой паузы добавляет. – Кстати, молва была, будто он под указ какой-то попал. А что за указ, не знаешь, ты же юрист?
– Да был такой, направленный на искоренение преступности, – отвечает Панкратов. – Просто решили самых авторитетных воров физически устранить, вот и придумали его. По действующей статье за какое-нибудь конкретное преступление нельзя было применить смертную казнь, а по указу можно.
– Да, жил когда-то правильный человек и сгинул, земля ему пухом. Только где она, – вздыхает старый зек. – Зона домом ему была, а могила где. Ладно, не стоит прошлое ворошить. У тебя зато всё впереди ещё. Правда, ты что-то долго катил к нам.
– Образование получал, – шутливым тоном поясняет Панкратов. – Чтобы грамотным вором быть. А, если серьёзно, то просто пробовал по-другому пожить. И мать жалко было. Очень она не хотела отцовской судьбы для меня.
– Ну, ты даёшь! А тебя не научили профессора в институтах, что судьбу не обманешь, сколько не пробуй. Это не карты. Многих заносит сюда по случаю, как мусор во двор. А ты не такой, масть держишь, сразу видно. Люди тебя уважают, мужики боятся. Так что, если захочешь, в память об отце тебя и короновать могут. Так бывает. Косяков у тебя нет, тюремный опыт имеется, службу в армии не утаил. А родительницу твою понять можно, сама всё про нас знает. Короче, Санёк, на роду у тебя написано, и масть и власть. А пока считай, что отец за тебя вроде как мазу держит. На том и покончим, присоединяйся.
– Нет уж, тогда без меня, – отказывается второй игрок в карты, кивая в сторону Панкратова. – У него же всегда очко. Пусть лучше сбацает чего-нибудь, как умеет.
– А я всегда готов, – пожимая плечами, охотно соглашается Панкратов и провозглашает. – Премьера для избранных.
После этих слов он усаживается с гитарой поудобнее и поёт:
Вот опять я вдали
От излюбленных мест,
И опять давит ночь беспокойная.
Будто душу свезли
За кладбищенский крест
Или бросили в яму помойную.
Все мечты мои здесь
Превращаются в прах.
Всё мне в тягость, как в тягость и я всему.
Прямо в петлю хоть лезь,
Так мне плохо впотьмах.
Где же ты, моё солнышко ясное.
Что же гонит меня
По дорогам чужим,
Что ищу я в краю неприветливом.
Разве светлого дня
Мне под кровом родным
Не хватает для счастья заветного.
Погулял и пора
Возвращаться домой
К тихим снам, охраняемым матерью.
В путь отправлюсь с утра
Я с пустою сумой.
Пусть мне будет дороженька скатертью.
Отбыв весь срок заключения и покинув колонию, Панкратов едет домой на поезде. Вагоны старые, холодные, пассажиров немного, почти все они угрюмого вида, мало разговаривают. Панкратов часто выходит в тамбур вагона. Стоит один, не курит, а просто смотрит в окно, за которым проносится унылый северный пейзаж.
Весенний солнечный день, железнодорожный вокзал Свердловска. На привокзальной площади Панкратов садится в автобус. Через какое-то время по маршруту автобуса открывается панорама городских новостроек. Автобус проезжает мимо одного из строящихся многоэтажных домов. Вагончики строителей стоят вблизи дороги. Панкратов задумчиво смотрит на них, потом вдруг срывается с места, подходит к водителю и просит его:
– Останови здесь, братан, очень нужно.
Автобус останавливается. Панкратов выходит из автобуса и направляется к строительным вагончикам. За несколько шагов до них Панкратова обгоняет молодой парень в рабочей одежде и с бухтой провода на плече.
– Эй, пацан, – окликает его Панкратов. – Ты электрик?
– Не электрик, а электромонтажник, – обернувшись, уточняет парень.
– Ну, извини, – улыбается Панкратов и спрашивает. – А не знаешь ли ты случайно бригадира Сергея Загвозкина?
– Знаю, – отвечает парень.
– А где он сейчас, на каком участке?
– Да здесь он, вон в том вагончике. Я туда и иду.
– Позови его, будь другом, – просит Панкратов. – Скажи ему, что Панкрат вернулся.
– Ладно, сейчас позову, – соглашается парень.
Через минуту дверь указанного вагончика широко открывается и на ступеньках появляется Сергей Загвозкин, заметно поседевший, ещё более ссутулившийся, в расстёгнутой телогрейке, в сапогах с загнутыми голенищами. Какое-то мгновение он всматривается в стоящего чуть поодаль Панкратова, узнаёт его и прямо по грязной луже быстро идёт к нему. Загвозкин и Панкратов молча по-мужски обнимают друг друга. При этом на безымянном пальце левой руки у Панкратова видна наколка – перстень с трефовым крестом.
Начало двадцатых двадцать первого века
В просторном кабинете Главного управления МВД России по Москве: генерал-лейтенант полиции, полковник из Следственного комитета, сотрудник Федеральной службы безопасности, майор с протокольной папкой в руках и капитан со студийной видеокамерой на плече. Напротив стоит пожилой импозантный мужчина лет семидесяти, в дорогом костюме, коротко подстриженный, абсолютно седой, но с крепкой спортивной выправкой и с уверенным спокойным взглядом. Без охраны и без наручников.
– Назовите вашу фамилию, имя и отчество, – обратился к мужчине офицер с папкой.
– Панкратов Александр Сергеевич.
– Скажите, вы являетесь вором в законе?
– Я гражданин Российской Федерации.
– Извольте отвечать прямо на поставленный вопрос, – потребовал полковник из Следственного комитета.
– Прямого ответа на кривой вопрос быть не может.
– Тогда спрашиваем так, как записано в уголовном кодексе, – снова заговорил майор. – Вы занимаете высшее положение в преступной иерархии?
– Никакого положения ни в какой епархии я не занимаю. Отвечаю так, потому что знаю, что такое епархия.
– Не надо, Александр Сергеевич, – вмешался генерал-лейтенант. – Это не смешно. Вы же понимаете, что участвуете в необходимой процедуре.
– А я не шучу, – с серьёзным видом возразил мужчина. – Я просто не понимаю, почему вы не спрашиваете меня, занимаю ли я высшее положение в сообществе голубятников, например. Или в другом объединении людей по интересам, да тех же любителей орхидей. Вы вначале объясните, что это такое преступная иерархия, а потом спрашивайте.
– А мы думали, что ни в каком толковании закона вы не нуждаетесь. Поскольку сами имеете юридическое образование и общаетесь со многими специалистами в этой сфере.
– Именно потому и нуждаюсь. Уж растолкуйте, пожалуйста. Только повразумительнее, как это делали в советские годы. Тогда некоторые рецидивисты признавались по суду особо опасными преступниками с соответствующими негативными последствиями в случае чего. И всё. За сам такой статус людей не сажали. А уж за положение в иерархии тем более, будь ты хоть трижды вором в законе, как вы выражаетесь. Получается, коммунисты грамотнее и гуманнее были.
– Не обращайте внимания, майор, – заметил полковник. – Продолжайте.
– Ваша кличка Панкрат?
– Нет уж, так не пойдёт, – опять возразил мужчина. – Это кто же, когда и на каком основании признал некие абсолютно неформальные отношения в среде заключённых преступными, а негласно установленную в ней внутреннюю иерархию уголовно наказуемой! Даже теоретически это ни в какие правовые ворота не лезет. Выходит, что уважаемого голубятника или орхидейщика тоже можно закрыть. Стоит только признать иерархию в их среде преступной, а их положение высшим.
– Так вы будете отвечать на вопросы или нет? – спросил генерал-лейтенант.
– На первый вопрос обязательно отвечу, Виктор Викторович, как надо, а то люди не поймут, – согласился мужчина. – Хотя вы от отца своего и по службе давным-давно про меня всё знаете. Я ведь ещё с прошлого века прохожу у вас чуть ли не главным. Конечно, я же потомственный, так сказать, на зоне деланный. Только про кличку не надо, майор. Клички собакам дают. Короче, давайте сначала. А ты, капитан, не дрожи и снимай красиво, как в Голливуде.
– Скажите, вы являетесь вором в законе?
– Да, я вор.
– Просто вор или вор в законе?
– Ничего, – говорит Краузе. – И его возьмём.
Панкратов и Краузе вместе отводят пойманных преступников к машине и усаживают их в специальный отсек.
– Обратно со мной поедешь? – спрашивает Краузе, закрывая двери машины снаружи на замок.
– Поздно уже, – отказывается Панкратов. – И отсюда домой на трамвае ближе.
– Тогда спасибо, – благодарит Краузе. – А я ещё тут задержусь. Выясню, что с кассиршей. Но к нашему разговору мы ещё вернёмся.
– Исключено, Виктор, – решительно отказывается Панкратов. – Вы уж там как-нибудь без меня.
Пожав Краузе на прощание руку, Панкратов возвращается к дому, возле которого он догнал Духа. Дух в том же подъезде, сидит на ступеньке лестницы, тихо стонет и покачивает головой. Видно, что он не пришёл ещё в нормальное состояние после падения. Панкратов подбирает шапку и нахлобучивает её на голову Духа.
– А-а, Панкрат, так это ты меня сцапал, – глядя на Панкратова и узнав его, произносит Дух. – Я всегда знал, что ты легавым заделаешься. Ну, и куда ты сейчас меня потащишь, в мусарню свою?
– Ошибаешься, – говорит Панкратов. – В гости домой к себе пригласить хочу. Для того и поймал.
– Ни хрена себе, приглашение, – ворчит Дух. – Чуть башку не отшиб.
– Вот и пойдём, полечим её.
Панкратов помогает Духу подняться, и они уходят.
Зайдя в квартиру, Панкратов знакомит мать с Духом.
– Вот, мама, тот, с которым мы много лет назад вместе на стройке работали. И даже в армии встречались, представляешь. Пожалуйста, приготовь нам чего-нибудь на закусон.
– А как хоть зовут твоего друга? – интересуется мать.
– Как тебя зовут? – спрашивает у Духа Панкратов. – В ответ Дух молча закатывает глаза, будто вспоминает своё имя, и делает вид, что не может вспомнить. – Ладно, мама, не обращай внимания, он сегодня головой ушибся. На память, видать, подействовало.
– Но ты-то помнишь, как его зовут?
– Разумеется. Его зовут Дух.
– А с твоей головой всё в порядке, сынок? – опять спрашивает мать. – И ты действительно знаешь, кого домой к себе привёл?
– Знаю, мама, знаю. Просто что-то в сердце ёкнуло, когда его встретил. Посидеть, поговорить захотелось, стройку вспомнить, армию.
– Ну, смотри, – говорит мать и уходит на кухню.
Панкратов заводит Духа в свою комнату и усаживает его в кресло.
– Подожди тут, – говорит он Духу. – А я пока за горючим сгоняю, как Загвозкин говорил, помнишь?
Дух один в комнате Панкратова, не сидит на месте, а встаёт и начинает осматривать её так, будто выбирает, что можно украсть. Дух шарит по полкам на стене, заглядывает в ящики комода, в письменный стол, под кровать, вытаскивает из-под неё чемодан, открывает его и читает названия документов. В руках у Духа устав союза ради свободы и обращение к гражданам СССР. Дух закрывает чемодан, берёт его и незаметно для матери Панкратова выходит из квартиры на улицу.
Краузе и Панкратов в следственном изоляторе Управления Комитета государственной безопасности СССР по Свердловской области.
– Чемодан твой принёс к нам этот самый Дух, судимый пару раз по мелочи, – говорит Краузе. – Шестёрка уголовная. Он давно уже у одного нашего сотрудника осведомителем числится и регулярно сдаёт ему своих дружков. Представляешь, что с ним будет, когда они узнают об этом. А они узнают, я позабочусь. И этот сотрудник сразу, ни с кем не посоветовавшись, передал всё содержимое чемодана в КГБ. Я сам узнал об этом случайно. Чекисты же накануне шестидесятилетия октября рвут и мечут, всего боятся, на воду дуют и готовы раскрутить тебя и твой союз или как его там на всю катушку. Надо искать выход, Александр, не садится же тебе по семидесятой за антисоветскую агитацию и пропаганду. Во-первых, по уголовному кодексу за такое до семи лет схлопотать можно. А, во-вторых, как с такой судимостью дальше-то жить, это же государственное преступление. Лучше уж за банальную кражу отсидеть. Да ты сам юрист и понимаешь всё не хуже меня. Ну, чего ты молчишь. Вот где, например, ты взял пишущую машинку?
– В том же гастрономе, – отвечает Панкратов. – Машинка была сломана и валялась как хлам на складе в подвале. Я взял её с разрешения директрисы отремонтировать, попользоваться какое-то время и вернуть. И вернул бы обязательно.
– Тогда предлагаю так, – немного подумав, говорит Краузе. – Ты специально сознаешься, будто пишущую машинку украл с целью продажи. То есть действовал, как обычный воришка, деньги нужны были. Директриса твоя кражу подтвердит, я ей всё объясню, что к чему. И больше вообще ни в чём и ни под каким предлогом сознаваться не будешь. С госбезопасностью я тоже договорюсь, чтобы по их линии ничего не проходило. Расскажу им, как ты спас меня когда-то.
Зал заседаний районного суда. Судья оглашает приговор Панкратову:
– Приговорить Панкратова Александра Сергеевича к лишению свободы сроком на два года по части первой статьи 89 УК РСФСР, хищение государственного или общественного имущества, совершенное путём кражи, с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии общего режима.
После оглашения приговора Краузе первым подходит к Панкратову.
– Иначе не вышло, – словно оправдываясь, говорит он. – Комитетчики условие поставили, только лишение свободы на пару лет как минимум. Да ещё эта твоя московская история повлияла. Стало известно, почему ты уволился.
– Да уж, впечатления потрясающие, век помнить буду, – с иронией говорит Панкратов. – Всё равно, спасибо тебе, Виктор.
В это время к Панкратову подходит мать. Она не плачет, грустно смотрит на сына, слегка качает головой и произносит:
– Я ведь предупреждала, что добром это не кончится. Не напрасно, выходит, всё время боялась, что ты попадёшь туда же. – При этом в голосе матери слышится какая-то безысходность и глубокая тревога. – И что же теперь будет с тобой, сынок?
– На рожон там зря не лезь, – наставляет Краузе. – Про отца твоего на зонах знают. По крайней мере, старые авторитеты и те, кто давно и не по одному разу сидит, его помнят или слышали о нём. Я поинтересовался уже. Но с кем попало не корешись.
– Да не переживайте вы за меня, – говорит Панкратов и обнимает мать. – Ты же меня знаешь, мамочка. Я всегда жил по своему разумению и никогда ни под кем не буду. А что касается пребывания на зоне, то на Руси любой опыт пригодиться может. Умных и сильных людей у нас в стране всегда либо садили, либо они сами кого-то садили. И неизвестно ещё, кто кем будет. Никто никуда не денется.
Глава 6.
Конец семидесятых
Территория колонии, сугробы снега, забор с колючей проволокой, вышки с охранниками в тулупах, помещение для заключенных. В углу на койке сидит Панкратов с гитарой, перебирает простые аккорды и что-то невнятно поёт, как бы сам для себя. Рядом на других койках тоже заключенные, тоже сидят или лежат, двое в карты играют. Видно, что все они не новички на зоне, люди бывалые.
– Панкрат, оставь ты её в покое, – просит один из картёжников, который заметно старше других, на вид почти старик. – Отец твой лучше играл, в натуре, сам слышал, – и после короткой паузы добавляет. – Кстати, молва была, будто он под указ какой-то попал. А что за указ, не знаешь, ты же юрист?
– Да был такой, направленный на искоренение преступности, – отвечает Панкратов. – Просто решили самых авторитетных воров физически устранить, вот и придумали его. По действующей статье за какое-нибудь конкретное преступление нельзя было применить смертную казнь, а по указу можно.
– Да, жил когда-то правильный человек и сгинул, земля ему пухом. Только где она, – вздыхает старый зек. – Зона домом ему была, а могила где. Ладно, не стоит прошлое ворошить. У тебя зато всё впереди ещё. Правда, ты что-то долго катил к нам.
– Образование получал, – шутливым тоном поясняет Панкратов. – Чтобы грамотным вором быть. А, если серьёзно, то просто пробовал по-другому пожить. И мать жалко было. Очень она не хотела отцовской судьбы для меня.
– Ну, ты даёшь! А тебя не научили профессора в институтах, что судьбу не обманешь, сколько не пробуй. Это не карты. Многих заносит сюда по случаю, как мусор во двор. А ты не такой, масть держишь, сразу видно. Люди тебя уважают, мужики боятся. Так что, если захочешь, в память об отце тебя и короновать могут. Так бывает. Косяков у тебя нет, тюремный опыт имеется, службу в армии не утаил. А родительницу твою понять можно, сама всё про нас знает. Короче, Санёк, на роду у тебя написано, и масть и власть. А пока считай, что отец за тебя вроде как мазу держит. На том и покончим, присоединяйся.
– Нет уж, тогда без меня, – отказывается второй игрок в карты, кивая в сторону Панкратова. – У него же всегда очко. Пусть лучше сбацает чего-нибудь, как умеет.
– А я всегда готов, – пожимая плечами, охотно соглашается Панкратов и провозглашает. – Премьера для избранных.
После этих слов он усаживается с гитарой поудобнее и поёт:
Вот опять я вдали
От излюбленных мест,
И опять давит ночь беспокойная.
Будто душу свезли
За кладбищенский крест
Или бросили в яму помойную.
Все мечты мои здесь
Превращаются в прах.
Всё мне в тягость, как в тягость и я всему.
Прямо в петлю хоть лезь,
Так мне плохо впотьмах.
Где же ты, моё солнышко ясное.
Что же гонит меня
По дорогам чужим,
Что ищу я в краю неприветливом.
Разве светлого дня
Мне под кровом родным
Не хватает для счастья заветного.
Погулял и пора
Возвращаться домой
К тихим снам, охраняемым матерью.
В путь отправлюсь с утра
Я с пустою сумой.
Пусть мне будет дороженька скатертью.
Отбыв весь срок заключения и покинув колонию, Панкратов едет домой на поезде. Вагоны старые, холодные, пассажиров немного, почти все они угрюмого вида, мало разговаривают. Панкратов часто выходит в тамбур вагона. Стоит один, не курит, а просто смотрит в окно, за которым проносится унылый северный пейзаж.
Весенний солнечный день, железнодорожный вокзал Свердловска. На привокзальной площади Панкратов садится в автобус. Через какое-то время по маршруту автобуса открывается панорама городских новостроек. Автобус проезжает мимо одного из строящихся многоэтажных домов. Вагончики строителей стоят вблизи дороги. Панкратов задумчиво смотрит на них, потом вдруг срывается с места, подходит к водителю и просит его:
– Останови здесь, братан, очень нужно.
Автобус останавливается. Панкратов выходит из автобуса и направляется к строительным вагончикам. За несколько шагов до них Панкратова обгоняет молодой парень в рабочей одежде и с бухтой провода на плече.
– Эй, пацан, – окликает его Панкратов. – Ты электрик?
– Не электрик, а электромонтажник, – обернувшись, уточняет парень.
– Ну, извини, – улыбается Панкратов и спрашивает. – А не знаешь ли ты случайно бригадира Сергея Загвозкина?
– Знаю, – отвечает парень.
– А где он сейчас, на каком участке?
– Да здесь он, вон в том вагончике. Я туда и иду.
– Позови его, будь другом, – просит Панкратов. – Скажи ему, что Панкрат вернулся.
– Ладно, сейчас позову, – соглашается парень.
Через минуту дверь указанного вагончика широко открывается и на ступеньках появляется Сергей Загвозкин, заметно поседевший, ещё более ссутулившийся, в расстёгнутой телогрейке, в сапогах с загнутыми голенищами. Какое-то мгновение он всматривается в стоящего чуть поодаль Панкратова, узнаёт его и прямо по грязной луже быстро идёт к нему. Загвозкин и Панкратов молча по-мужски обнимают друг друга. При этом на безымянном пальце левой руки у Панкратова видна наколка – перстень с трефовым крестом.
Глава 7.
Начало двадцатых двадцать первого века
В просторном кабинете Главного управления МВД России по Москве: генерал-лейтенант полиции, полковник из Следственного комитета, сотрудник Федеральной службы безопасности, майор с протокольной папкой в руках и капитан со студийной видеокамерой на плече. Напротив стоит пожилой импозантный мужчина лет семидесяти, в дорогом костюме, коротко подстриженный, абсолютно седой, но с крепкой спортивной выправкой и с уверенным спокойным взглядом. Без охраны и без наручников.
– Назовите вашу фамилию, имя и отчество, – обратился к мужчине офицер с папкой.
– Панкратов Александр Сергеевич.
– Скажите, вы являетесь вором в законе?
– Я гражданин Российской Федерации.
– Извольте отвечать прямо на поставленный вопрос, – потребовал полковник из Следственного комитета.
– Прямого ответа на кривой вопрос быть не может.
– Тогда спрашиваем так, как записано в уголовном кодексе, – снова заговорил майор. – Вы занимаете высшее положение в преступной иерархии?
– Никакого положения ни в какой епархии я не занимаю. Отвечаю так, потому что знаю, что такое епархия.
– Не надо, Александр Сергеевич, – вмешался генерал-лейтенант. – Это не смешно. Вы же понимаете, что участвуете в необходимой процедуре.
– А я не шучу, – с серьёзным видом возразил мужчина. – Я просто не понимаю, почему вы не спрашиваете меня, занимаю ли я высшее положение в сообществе голубятников, например. Или в другом объединении людей по интересам, да тех же любителей орхидей. Вы вначале объясните, что это такое преступная иерархия, а потом спрашивайте.
– А мы думали, что ни в каком толковании закона вы не нуждаетесь. Поскольку сами имеете юридическое образование и общаетесь со многими специалистами в этой сфере.
– Именно потому и нуждаюсь. Уж растолкуйте, пожалуйста. Только повразумительнее, как это делали в советские годы. Тогда некоторые рецидивисты признавались по суду особо опасными преступниками с соответствующими негативными последствиями в случае чего. И всё. За сам такой статус людей не сажали. А уж за положение в иерархии тем более, будь ты хоть трижды вором в законе, как вы выражаетесь. Получается, коммунисты грамотнее и гуманнее были.
– Не обращайте внимания, майор, – заметил полковник. – Продолжайте.
– Ваша кличка Панкрат?
– Нет уж, так не пойдёт, – опять возразил мужчина. – Это кто же, когда и на каком основании признал некие абсолютно неформальные отношения в среде заключённых преступными, а негласно установленную в ней внутреннюю иерархию уголовно наказуемой! Даже теоретически это ни в какие правовые ворота не лезет. Выходит, что уважаемого голубятника или орхидейщика тоже можно закрыть. Стоит только признать иерархию в их среде преступной, а их положение высшим.
– Так вы будете отвечать на вопросы или нет? – спросил генерал-лейтенант.
– На первый вопрос обязательно отвечу, Виктор Викторович, как надо, а то люди не поймут, – согласился мужчина. – Хотя вы от отца своего и по службе давным-давно про меня всё знаете. Я ведь ещё с прошлого века прохожу у вас чуть ли не главным. Конечно, я же потомственный, так сказать, на зоне деланный. Только про кличку не надо, майор. Клички собакам дают. Короче, давайте сначала. А ты, капитан, не дрожи и снимай красиво, как в Голливуде.
– Скажите, вы являетесь вором в законе?
– Да, я вор.
– Просто вор или вор в законе?
