Она не подошла к окну, чтобы понять, что скрывалось за этим ритмом. Просто закрыла глаза и стала ждать. Ждать, когда пройдет внутренний холод, который зародился в лифте и теперь заполнял ее всю изнутри.
Хотя уже знала наперед, что не пройдет. Холод пришел, чтобы остаться, занять все пространство, которое еще вчера принадлежало ей, и теперь будет обживать его — медленно, основательно, навсегда. Вера чувствовала, как он прорастает внутри — не как болезнь, а как второе сердце. Холодное сердце, бьющееся в такт дождю, в ритм шагов того, кто стоял сейчас за дверью.
А на самой границе слышимости, за шумом воды, зарождался звук — тихий, почти неразличимый. На другом конце города, в мокрой витрине, зеркальной луже или запотевшем оконном стекле, кто-то загадочно улыбался и прижимал палец к губам.
Москва, утопающая в дожде, шептала одно и то же по мокрым улицам, темным подъездам и пустым квартирам с зеркалами, в которых люди больше не отражались:
— Тсс…
Вера не знала, сколько прошло времени — минут десять или целая вечность, — прежде чем в кармане завибрировал телефон.
Даже не сразу поняла, что это за звук. Просто механическая дрожь, отдающаяся в бедро, — чужая, инородная, пришедшая из мира, который только что перестал существовать. Потом дошло. Достала. На экране высветилось: «Илья Штормов». Бывший. Полгода тишины — с того самого дня, когда он собрал вещи и ушел, не выдержав ее горя, бесконечных вопросов без ответов, ночных бдений над картой города с отмеченными точками, где в последний раз видели Майю.
Она ответила без слов. Просто поднесла трубку к уху и стала слушать. В динамике дышали — часто, неровно, затравленно. А затем прорезался голос, уставший, с той особой хрипотцой, которая проступала у Ильи после бессонной ночи. Эта хрипотца отзывалась в ней тысячей утренних пробуждений, ночными разговорами на кухне, когда он возвращался с особо тяжелых дежурств и не мог уснуть. Но сильнее всего — последним скандалом, после которого ушел, громко хлопнув дверью, — так, что она едва не слетела с петель. С полки в прихожей тогда упала ее любимая чашка с голубым цветком и разбилась вдребезги. Осколки покоились в коробке на антресолях, завернутые в газету, — еще одна вещь, которую она не могла ни выбросить, ни починить.
— Вера, слушай. Это звучит безумно, но…
Пауза. По звуку она восстанавливала каждое его движение и в эту минуту Илья наверняка тер переносицу. Привычка, въевшаяся за годы работы следователем, — проявлялась всякий раз, прежде чем сообщить родственникам то, что те боялись услышать.
— Ты сегодня не смотрелась в лужи? В витрины? Во что-нибудь мокрое, стеклянное или зеркальное?
В горле у Веры стоял ком размером с кулак. Она молчала, прижимая трубку к уху. Сердце тяжелыми неровными толчками колотилось везде одновременно — в горле, в висках, в кончиках пальцев.
— Вера?
— В лифте, — ее голос прозвучал сухо, механически, словно записанный на пленку и воспроизведенный с чужой скоростью. — В лифте. Там сталь. Полированная. Оно… она…
Договорить не смогла. Слова застряли на полпути между мозгом и языком, и вместо них вырвался только судорожный выдох — рваный и влажный, почти всхлип.
В трубке повисла долгая пауза — такая глубокая, что Вера услышала, как на заднем плане у Ильи бормочет телевизор. Передача про погоду. «Аномальные осадки, — вещал диктор с совершенно неуместной бодростью. — По прогнозам синоптиков, дождь продлится до конца недели, однако наши эксперты полагают, что циклон может задержаться…»
Илья выдохнул — так выдыхают, когда подтверждается самое страшное из опасений.
— Никуда не выходи. Не подходи к окнам. Не смотри в зеркала. Я еду.
— Что происходит? — вытолкнула Вера из себя, и голос наконец обрел силу, прорвавшись сквозь спазм. — Я вижу такое, что… поверить невозможно.
— Я не знаю, как это объяснить. Но это забирает людей. Оставляет только… — Илья осекся на полуслове, и Вера услышала, как он сглатывает. — Только отражения. Только то, что в воде. В любой мокрой поверхности или в стекле. И ты не первая, кто видит себя другой в этих отражениях. Просто сиди и жди, никуда не выходи и никому не открывай. Я скоро.
Он отключился, не попрощавшись.
Вера осталась сидеть на полу. Рука с телефоном опустилась на колени. Экран погас. В пустом и темном зеркале отражалась прихожая — то ли вход в несуществующую комнату, то ли выход из той, в которой Вера оказалась заперта.
Ей вдруг вспомнился тот самый апрельский вечер — солнечный, теплый, с запахом тополиных почек из открытого окна. Майя приехала без звонка, с бутылкой белого вина и дурацкой историей про соседа, который завел попугая, орущего по утрам матом. Они сидели на кухне, и Майя, раскрасневшаяся от вина, говорила: «Знаешь, Вер, мне иногда кажется, что мы живем не свою жизнь. Как будто кто-то другой должен все это прожить, а мы так, дублеры. Клево, да?».
Вера тогда засмеялась — легко, беззаботно. Лопасти вентилятора под потолком лениво месили густой от тополиного пуха воздух, и тени скользили по лицу Майи, дробя его на свет и тьму.
Эта встреча — последний раз, когда они говорили. Через три дня погода сломалась, и Майя исчезла — ушла из дома под дождем и не вернулась.
Теперь эти слова Майи звучали иначе. Совсем иначе.
Вера закрыла глаза. По стеклу монотонно барабанил дождь — рассказывал свою историю, выстукивая настойчивый, осмысленный, почти расшифрованный ритм.
На другом конце города Илья Штормов сел в машину, включил дворники на полную и поехал сквозь стену дождя. Он спешил спасти женщину, которую не сумел спасти полгода назад. Или чтобы увидеть, что от нее осталось.
Вера открыла глаза — ничего не изменилось. В зеркале напротив по-прежнему никого. Только пустая прихожая, куртки на крючках, царапина от велосипеда на стене. Дождь по-прежнему заполнял мир монотонным шорохом, а зеркало упрямо хранило свою тайну: ни намека на движение, ни отблеска чужого присутствия.
Минуты тянулись, растягиваясь в вязкую массу, где прошлое и настоящее сливались в одно тревожное целое. Вера вдруг поняла, что прислушивается не столько к звукам снаружи, сколько к тому, что происходит внутри нее: к глухому стуку сердца, к холоду, пробирающему до костей, к призрачному эху собственных воспоминаний. В батарее что-то щелкнуло — сухо, отрывисто, — и этот треск на секунду вернул ей ощущение собственного тела.
Илья приехал через сорок минут — бесконечных три четверти часа, спрессованных из холода и ожидания. Она продрогла до костей, сидя на линолеуме, не решаясь дотянуться до куртки. Несколько раз проваливалась в странное оцепенение — не сон, не явь, а пограничную муть, где шум дождя расслаивался на голоса, а пустое зеркало начинало слабо поблескивать по краям. Вера не знала, происходит ли это на самом деле или только мерещится, но и проверять не хотела. Просто сидела, обхватив колени, и считала секунды по каплям, разбивающимся о карниз.
Звук мотора старой «Шкоды» узнала раньше, чем он заглох. Машина издавала характерный звук глушителя — низкое, густое урчание, которое ни с чем не спутаешь.
Вера услышала, как автомобиль остановился во дворе, прямо под окнами, и представила его парковку до мельчайших деталей: резко, под углом, почти заезжая на бордюр. Илья всегда так ставил машину, и она всегда делала ему замечания, а он отмахивался: «Я следователь, а не водитель катафалка».
Илья поднимался по лестнице пешком. Не на лифте — пешком, через ступеньку, и Вера слышала каждый его шаг. Четвертый этаж — невысоко, но на площадке между вторым и третьим он остановился. Перевести дыхание? Или заметил что-то?
Тишина на лестничной клетке давила на барабанные перепонки. Вера задерживала дыхание, вслушиваясь, и отсчитывала частые и неровные удары сердца.
Потом шаги возобновились, и почти следом — три коротких звонка. Их старый условный сигнал. Надо же, помнил!
Вера заставила себя подняться. Ноги затекли, пришлось опереться о косяк, чтобы не рухнуть. Колени дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения, скрутившего мышцы в тугие жгуты. Заглянула в глазок.
Илья стоял на площадке — высокий, широкоплечий, но сейчас его фигура казалась какой-то ссутулившейся, потерявшей прежнюю стать. Темные волосы с проседью на висках прилипли ко лбу, капли дождя стекали по лицу. Глаза — серые, когда-то пронзительно-серые, — теперь потускнели, в них томилась усталость. Черты лица заострились: скулы выдавались резче, чем раньше, а щеки впали, подчеркивая тени под глазами. В мокром плаще он выглядел изможденным и продрогшим. Год назад Вера этих теней у него не замечала — в последние месяцы брака она вообще мало что замечала вокруг себя.
Непослушной рукой открыла замок, сняла цепочку, потом еще один замок. Пальцы скользили по металлу, срывались. С третьей попытки цепочка поддалась, звякнула, и дверь наконец открылась.
Он вошел — не просто худой, а будто утративший былую мощь, но все еще сохраняющий намек на прежнюю стать. С запахом дождя, табака и чего-то неуловимого, горьковатого. Вера невольно вдохнула этот аромат, узнавая его как старую, полузабытую мелодию. Сначала молча оглядел ее — с головы до ног. Проверял, наверное, или искал что-то. Не нашел — или нашел, но промолчал. Потом шагнул в прихожую, снял мокрый плащ, повесил его на крючок — машинально, по старой памяти, на тот самый, который когда-то считался «его». Плащ тут же начал капать, и по линолеуму растеклась лужица.
— Зеркало на том же месте? — спросил он.
Вера молча кивнула в сторону прихожей. Илья подошел к старому зеркалу в деревянной раме, встал напротив. Его отражение появилось сразу — взлохмаченное, мокрое, с тенями под глазами. Он поднял руку, и отражение повторило движение. Опустил руку — отражение сделало то же самое.
Илья выдохнул с облегчением. Его кадык дернулся, а руки, некогда сильные и уверенные, теперь слегка дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Вглядываясь в зеркало, он явно ожидал чего-то неприятного, чего боялся увидеть.
Потом посмотрел на Веру:
— У тебя чисто, — и добавил вполголоса:
— Пока.
На кухне все дышало старой знакомостью: продавленный табурет, на который Илья сел не глядя, щербатая турка на плите, банка с растворимым кофе — Вера не открывала ее полгода, но и не выбросила.
Илья машинально, по-хозяйски, потянулся к чайнику, но тут же одернул руку. Она сделала вид, что не заметила. Сама включила чайник, чтобы занять руки, не смотреть на бывшего мужа и не задавать вопросов — ответы уже сами вызревали внутри ледяной крошкой. Тишина между ними стала почти невыносимой. Каждый шорох или скрип половиц вызывал напряжение.
— Вот, — Илья достал из внутреннего кармана планшет и положил на стол.
Вера заметила грязь по краям защитной пленки на темном экране. Тихонько вздохнула — бывший муж никогда не отличался аккуратностью.
— Двадцать три человека, — произнес он без предисловий, глядя не на нее, а на планшет. — За последний месяц. Может, больше. Это только те, кого кто-то искал. Те, кто числится пропавшими. А есть еще те, кого никто не ищет. Бомжи. Нелегалы. Люди без родственников. Они исчезают тихо, и никто не подает заявлений.
— При чем здесь отражения? — спросила Вера, хотя уже знала ответ.
— Я собирал показания. Родственники, соседи, коллеги. Знаешь, что их объединяет? — Он поднял на нее воспаленные глаза. — Все пропавшие в последние дни перед исчезновением странно себя вели. Отводили взгляд от зеркал. От окон. От любых отражающих поверхностей. Одна женщина заклеила все зеркала в квартире фольгой — кухонной, пищевой, представляешь? Муж перестал бриться, потому что не мог смотреть на себя в ванной. Говорил, что отражение за ним наблюдает, следит, поджидает удобного момента.
— Может, это психоз. Массовый.
— Ага, может, — почесал он переносицу резко, тремя пальцами. — Я сам так думал первые две недели. А потом поднял записи с камер. Смотри.
На экране планшета загрузился видеофайл — ночная улица, камера над входом в продуктовый магазин. Мокрый асфальт, редкие прохожие, свет фонарей, разбитый лужами на тысячи осколков. Вера смотрела на экран, и внутри что-то сжималось в тугой холодный узел.
По улице шел человек — мужчина в темной куртке, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Подошел к большой луже на асфальте и остановился. Стоял долго — секунд тридцать, не меньше. Просто смотрел в воду. Его спина под курткой застыла в неестественном напряжении, и по чуть заметному наклону плеч Вера поняла, что он внимательно всматривается в глубину, ищет кого-то или, может, ждет.
Незнакомец наклонился и протянул руку к воде. Из лужи, из отражения, к нему потянулась другая рука. Чужая. Или своя, но живущая по своим законам. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и человек исчез. Просто погас, как пиксель на битом мониторе. На асфальте осталась лежать одежда — куртка, джинсы, ботинки. Пустая оболочка, сброшенная кожа. Вода в луже забурлила, но почти сразу успокоилась. Дождь, равнодушный и монотонный, продолжал идти.
Вера сжала губы и глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение.
— Их двадцать три, — повторил Илья. — Кто-то у витрин. Кто-то у луж. Один — в метро, на «Маяковской», у колонны из нержавейки. Просто прислонился к ней спиной и… исчез. Отрабатывал все версии. Ни одна не сошлась. Думал сначала — секта или новый наркотик, или, как ты говоришь, массовый психоз.
— Или что? — почти шепотом спросила Вера.
Он поднял на нее глаза. Илья Штормов, следователь с двадцатилетним стажем, всегда находивший ответы, сейчас чувствовал себя загнанным в тупик. И это пугало сильнее любой мистики, больше, чем запись на планшете. Потому что если не знал он — значит, не знал никто.
— Или это то же самое, что случилось с Майей.
Чайник закипел и отключился с глухим щелчком. Вера не пошевелилась. Имя сестры, произнесенное вслух, ударило ее сильнее, чем она ожидала. За полгода она так и не привыкла к тому, что Майя — «пропавшая», «исчезнувшая», «потерянная». Эти слова не подходили к ней, всегда живой, слишком громкой, яркой и всеобъемлющей — даже теперь, в той пустоте, которую она оставила после себя.
— Майя пропала полгода назад. Это не две недели и не месяц, Илья. И при чем здесь…
— Да, знаю, — кивнул он, достал из кармана мятую пачку сигарет и повертел в пальцах, не закуривая. — Она пропала в дождь. Я пересмотрел все ее дела. Поднял свидетельские показания. Последняя, кто видел Майю, — продавщица в булочной на «Бабушкинской» — рассказала странную вещь. Она сказала, что Майя стояла у витрины и, не отрываясь, смотрела внутрь. Только не на хлеб. Она смотрела в стекло, в его глубину, будто там кто-то находился и этот кто-то тоже смотрел на нее.
Вера вздрогнула от холода, пробежавшего по спине. Тот самый, из лифта, осевший внутри навсегда, бился в такт сердцу, растекаясь по позвоночнику, отчего немели кончики пальцев.
— Ты мне этого не рассказывал, — в ее голосе прозвучал легкий упрек.
— Нет, не рассказывал. Потому что это звучало как бред. А следователь, который верит в бред, долго не работает. Я уговаривал себя, что продавщица напридумывала, что показания — мусор. Но теперь это бред двадцати трех человек. Двадцати четырех, если считать тебя. Ты ведь сказала, что тоже видела что-то.
Хотя уже знала наперед, что не пройдет. Холод пришел, чтобы остаться, занять все пространство, которое еще вчера принадлежало ей, и теперь будет обживать его — медленно, основательно, навсегда. Вера чувствовала, как он прорастает внутри — не как болезнь, а как второе сердце. Холодное сердце, бьющееся в такт дождю, в ритм шагов того, кто стоял сейчас за дверью.
А на самой границе слышимости, за шумом воды, зарождался звук — тихий, почти неразличимый. На другом конце города, в мокрой витрине, зеркальной луже или запотевшем оконном стекле, кто-то загадочно улыбался и прижимал палец к губам.
Москва, утопающая в дожде, шептала одно и то же по мокрым улицам, темным подъездам и пустым квартирам с зеркалами, в которых люди больше не отражались:
— Тсс…
Глава 5. Уязвимость
Вера не знала, сколько прошло времени — минут десять или целая вечность, — прежде чем в кармане завибрировал телефон.
Даже не сразу поняла, что это за звук. Просто механическая дрожь, отдающаяся в бедро, — чужая, инородная, пришедшая из мира, который только что перестал существовать. Потом дошло. Достала. На экране высветилось: «Илья Штормов». Бывший. Полгода тишины — с того самого дня, когда он собрал вещи и ушел, не выдержав ее горя, бесконечных вопросов без ответов, ночных бдений над картой города с отмеченными точками, где в последний раз видели Майю.
Она ответила без слов. Просто поднесла трубку к уху и стала слушать. В динамике дышали — часто, неровно, затравленно. А затем прорезался голос, уставший, с той особой хрипотцой, которая проступала у Ильи после бессонной ночи. Эта хрипотца отзывалась в ней тысячей утренних пробуждений, ночными разговорами на кухне, когда он возвращался с особо тяжелых дежурств и не мог уснуть. Но сильнее всего — последним скандалом, после которого ушел, громко хлопнув дверью, — так, что она едва не слетела с петель. С полки в прихожей тогда упала ее любимая чашка с голубым цветком и разбилась вдребезги. Осколки покоились в коробке на антресолях, завернутые в газету, — еще одна вещь, которую она не могла ни выбросить, ни починить.
— Вера, слушай. Это звучит безумно, но…
Пауза. По звуку она восстанавливала каждое его движение и в эту минуту Илья наверняка тер переносицу. Привычка, въевшаяся за годы работы следователем, — проявлялась всякий раз, прежде чем сообщить родственникам то, что те боялись услышать.
— Ты сегодня не смотрелась в лужи? В витрины? Во что-нибудь мокрое, стеклянное или зеркальное?
В горле у Веры стоял ком размером с кулак. Она молчала, прижимая трубку к уху. Сердце тяжелыми неровными толчками колотилось везде одновременно — в горле, в висках, в кончиках пальцев.
— Вера?
— В лифте, — ее голос прозвучал сухо, механически, словно записанный на пленку и воспроизведенный с чужой скоростью. — В лифте. Там сталь. Полированная. Оно… она…
Договорить не смогла. Слова застряли на полпути между мозгом и языком, и вместо них вырвался только судорожный выдох — рваный и влажный, почти всхлип.
В трубке повисла долгая пауза — такая глубокая, что Вера услышала, как на заднем плане у Ильи бормочет телевизор. Передача про погоду. «Аномальные осадки, — вещал диктор с совершенно неуместной бодростью. — По прогнозам синоптиков, дождь продлится до конца недели, однако наши эксперты полагают, что циклон может задержаться…»
Илья выдохнул — так выдыхают, когда подтверждается самое страшное из опасений.
— Никуда не выходи. Не подходи к окнам. Не смотри в зеркала. Я еду.
— Что происходит? — вытолкнула Вера из себя, и голос наконец обрел силу, прорвавшись сквозь спазм. — Я вижу такое, что… поверить невозможно.
— Я не знаю, как это объяснить. Но это забирает людей. Оставляет только… — Илья осекся на полуслове, и Вера услышала, как он сглатывает. — Только отражения. Только то, что в воде. В любой мокрой поверхности или в стекле. И ты не первая, кто видит себя другой в этих отражениях. Просто сиди и жди, никуда не выходи и никому не открывай. Я скоро.
Он отключился, не попрощавшись.
Вера осталась сидеть на полу. Рука с телефоном опустилась на колени. Экран погас. В пустом и темном зеркале отражалась прихожая — то ли вход в несуществующую комнату, то ли выход из той, в которой Вера оказалась заперта.
Ей вдруг вспомнился тот самый апрельский вечер — солнечный, теплый, с запахом тополиных почек из открытого окна. Майя приехала без звонка, с бутылкой белого вина и дурацкой историей про соседа, который завел попугая, орущего по утрам матом. Они сидели на кухне, и Майя, раскрасневшаяся от вина, говорила: «Знаешь, Вер, мне иногда кажется, что мы живем не свою жизнь. Как будто кто-то другой должен все это прожить, а мы так, дублеры. Клево, да?».
Вера тогда засмеялась — легко, беззаботно. Лопасти вентилятора под потолком лениво месили густой от тополиного пуха воздух, и тени скользили по лицу Майи, дробя его на свет и тьму.
Эта встреча — последний раз, когда они говорили. Через три дня погода сломалась, и Майя исчезла — ушла из дома под дождем и не вернулась.
Теперь эти слова Майи звучали иначе. Совсем иначе.
Вера закрыла глаза. По стеклу монотонно барабанил дождь — рассказывал свою историю, выстукивая настойчивый, осмысленный, почти расшифрованный ритм.
На другом конце города Илья Штормов сел в машину, включил дворники на полную и поехал сквозь стену дождя. Он спешил спасти женщину, которую не сумел спасти полгода назад. Или чтобы увидеть, что от нее осталось.
Вера открыла глаза — ничего не изменилось. В зеркале напротив по-прежнему никого. Только пустая прихожая, куртки на крючках, царапина от велосипеда на стене. Дождь по-прежнему заполнял мир монотонным шорохом, а зеркало упрямо хранило свою тайну: ни намека на движение, ни отблеска чужого присутствия.
Минуты тянулись, растягиваясь в вязкую массу, где прошлое и настоящее сливались в одно тревожное целое. Вера вдруг поняла, что прислушивается не столько к звукам снаружи, сколько к тому, что происходит внутри нее: к глухому стуку сердца, к холоду, пробирающему до костей, к призрачному эху собственных воспоминаний. В батарее что-то щелкнуло — сухо, отрывисто, — и этот треск на секунду вернул ей ощущение собственного тела.
Илья приехал через сорок минут — бесконечных три четверти часа, спрессованных из холода и ожидания. Она продрогла до костей, сидя на линолеуме, не решаясь дотянуться до куртки. Несколько раз проваливалась в странное оцепенение — не сон, не явь, а пограничную муть, где шум дождя расслаивался на голоса, а пустое зеркало начинало слабо поблескивать по краям. Вера не знала, происходит ли это на самом деле или только мерещится, но и проверять не хотела. Просто сидела, обхватив колени, и считала секунды по каплям, разбивающимся о карниз.
Звук мотора старой «Шкоды» узнала раньше, чем он заглох. Машина издавала характерный звук глушителя — низкое, густое урчание, которое ни с чем не спутаешь.
Вера услышала, как автомобиль остановился во дворе, прямо под окнами, и представила его парковку до мельчайших деталей: резко, под углом, почти заезжая на бордюр. Илья всегда так ставил машину, и она всегда делала ему замечания, а он отмахивался: «Я следователь, а не водитель катафалка».
Илья поднимался по лестнице пешком. Не на лифте — пешком, через ступеньку, и Вера слышала каждый его шаг. Четвертый этаж — невысоко, но на площадке между вторым и третьим он остановился. Перевести дыхание? Или заметил что-то?
Тишина на лестничной клетке давила на барабанные перепонки. Вера задерживала дыхание, вслушиваясь, и отсчитывала частые и неровные удары сердца.
Потом шаги возобновились, и почти следом — три коротких звонка. Их старый условный сигнал. Надо же, помнил!
Вера заставила себя подняться. Ноги затекли, пришлось опереться о косяк, чтобы не рухнуть. Колени дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения, скрутившего мышцы в тугие жгуты. Заглянула в глазок.
Илья стоял на площадке — высокий, широкоплечий, но сейчас его фигура казалась какой-то ссутулившейся, потерявшей прежнюю стать. Темные волосы с проседью на висках прилипли ко лбу, капли дождя стекали по лицу. Глаза — серые, когда-то пронзительно-серые, — теперь потускнели, в них томилась усталость. Черты лица заострились: скулы выдавались резче, чем раньше, а щеки впали, подчеркивая тени под глазами. В мокром плаще он выглядел изможденным и продрогшим. Год назад Вера этих теней у него не замечала — в последние месяцы брака она вообще мало что замечала вокруг себя.
Непослушной рукой открыла замок, сняла цепочку, потом еще один замок. Пальцы скользили по металлу, срывались. С третьей попытки цепочка поддалась, звякнула, и дверь наконец открылась.
Он вошел — не просто худой, а будто утративший былую мощь, но все еще сохраняющий намек на прежнюю стать. С запахом дождя, табака и чего-то неуловимого, горьковатого. Вера невольно вдохнула этот аромат, узнавая его как старую, полузабытую мелодию. Сначала молча оглядел ее — с головы до ног. Проверял, наверное, или искал что-то. Не нашел — или нашел, но промолчал. Потом шагнул в прихожую, снял мокрый плащ, повесил его на крючок — машинально, по старой памяти, на тот самый, который когда-то считался «его». Плащ тут же начал капать, и по линолеуму растеклась лужица.
— Зеркало на том же месте? — спросил он.
Вера молча кивнула в сторону прихожей. Илья подошел к старому зеркалу в деревянной раме, встал напротив. Его отражение появилось сразу — взлохмаченное, мокрое, с тенями под глазами. Он поднял руку, и отражение повторило движение. Опустил руку — отражение сделало то же самое.
Илья выдохнул с облегчением. Его кадык дернулся, а руки, некогда сильные и уверенные, теперь слегка дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Вглядываясь в зеркало, он явно ожидал чего-то неприятного, чего боялся увидеть.
Потом посмотрел на Веру:
— У тебя чисто, — и добавил вполголоса:
— Пока.
Глава 6. Стеклянная Майя
На кухне все дышало старой знакомостью: продавленный табурет, на который Илья сел не глядя, щербатая турка на плите, банка с растворимым кофе — Вера не открывала ее полгода, но и не выбросила.
Илья машинально, по-хозяйски, потянулся к чайнику, но тут же одернул руку. Она сделала вид, что не заметила. Сама включила чайник, чтобы занять руки, не смотреть на бывшего мужа и не задавать вопросов — ответы уже сами вызревали внутри ледяной крошкой. Тишина между ними стала почти невыносимой. Каждый шорох или скрип половиц вызывал напряжение.
— Вот, — Илья достал из внутреннего кармана планшет и положил на стол.
Вера заметила грязь по краям защитной пленки на темном экране. Тихонько вздохнула — бывший муж никогда не отличался аккуратностью.
— Двадцать три человека, — произнес он без предисловий, глядя не на нее, а на планшет. — За последний месяц. Может, больше. Это только те, кого кто-то искал. Те, кто числится пропавшими. А есть еще те, кого никто не ищет. Бомжи. Нелегалы. Люди без родственников. Они исчезают тихо, и никто не подает заявлений.
— При чем здесь отражения? — спросила Вера, хотя уже знала ответ.
— Я собирал показания. Родственники, соседи, коллеги. Знаешь, что их объединяет? — Он поднял на нее воспаленные глаза. — Все пропавшие в последние дни перед исчезновением странно себя вели. Отводили взгляд от зеркал. От окон. От любых отражающих поверхностей. Одна женщина заклеила все зеркала в квартире фольгой — кухонной, пищевой, представляешь? Муж перестал бриться, потому что не мог смотреть на себя в ванной. Говорил, что отражение за ним наблюдает, следит, поджидает удобного момента.
— Может, это психоз. Массовый.
— Ага, может, — почесал он переносицу резко, тремя пальцами. — Я сам так думал первые две недели. А потом поднял записи с камер. Смотри.
На экране планшета загрузился видеофайл — ночная улица, камера над входом в продуктовый магазин. Мокрый асфальт, редкие прохожие, свет фонарей, разбитый лужами на тысячи осколков. Вера смотрела на экран, и внутри что-то сжималось в тугой холодный узел.
По улице шел человек — мужчина в темной куртке, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Подошел к большой луже на асфальте и остановился. Стоял долго — секунд тридцать, не меньше. Просто смотрел в воду. Его спина под курткой застыла в неестественном напряжении, и по чуть заметному наклону плеч Вера поняла, что он внимательно всматривается в глубину, ищет кого-то или, может, ждет.
Незнакомец наклонился и протянул руку к воде. Из лужи, из отражения, к нему потянулась другая рука. Чужая. Или своя, но живущая по своим законам. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и человек исчез. Просто погас, как пиксель на битом мониторе. На асфальте осталась лежать одежда — куртка, джинсы, ботинки. Пустая оболочка, сброшенная кожа. Вода в луже забурлила, но почти сразу успокоилась. Дождь, равнодушный и монотонный, продолжал идти.
Вера сжала губы и глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение.
— Их двадцать три, — повторил Илья. — Кто-то у витрин. Кто-то у луж. Один — в метро, на «Маяковской», у колонны из нержавейки. Просто прислонился к ней спиной и… исчез. Отрабатывал все версии. Ни одна не сошлась. Думал сначала — секта или новый наркотик, или, как ты говоришь, массовый психоз.
— Или что? — почти шепотом спросила Вера.
Он поднял на нее глаза. Илья Штормов, следователь с двадцатилетним стажем, всегда находивший ответы, сейчас чувствовал себя загнанным в тупик. И это пугало сильнее любой мистики, больше, чем запись на планшете. Потому что если не знал он — значит, не знал никто.
— Или это то же самое, что случилось с Майей.
Чайник закипел и отключился с глухим щелчком. Вера не пошевелилась. Имя сестры, произнесенное вслух, ударило ее сильнее, чем она ожидала. За полгода она так и не привыкла к тому, что Майя — «пропавшая», «исчезнувшая», «потерянная». Эти слова не подходили к ней, всегда живой, слишком громкой, яркой и всеобъемлющей — даже теперь, в той пустоте, которую она оставила после себя.
— Майя пропала полгода назад. Это не две недели и не месяц, Илья. И при чем здесь…
— Да, знаю, — кивнул он, достал из кармана мятую пачку сигарет и повертел в пальцах, не закуривая. — Она пропала в дождь. Я пересмотрел все ее дела. Поднял свидетельские показания. Последняя, кто видел Майю, — продавщица в булочной на «Бабушкинской» — рассказала странную вещь. Она сказала, что Майя стояла у витрины и, не отрываясь, смотрела внутрь. Только не на хлеб. Она смотрела в стекло, в его глубину, будто там кто-то находился и этот кто-то тоже смотрел на нее.
Вера вздрогнула от холода, пробежавшего по спине. Тот самый, из лифта, осевший внутри навсегда, бился в такт сердцу, растекаясь по позвоночнику, отчего немели кончики пальцев.
— Ты мне этого не рассказывал, — в ее голосе прозвучал легкий упрек.
— Нет, не рассказывал. Потому что это звучало как бред. А следователь, который верит в бред, долго не работает. Я уговаривал себя, что продавщица напридумывала, что показания — мусор. Но теперь это бред двадцати трех человек. Двадцати четырех, если считать тебя. Ты ведь сказала, что тоже видела что-то.
