Майя вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, которую Вера помнила с детства: кривой, чуть насмешливой, появлявшейся, когда сестра собиралась сказать что-то важное, но хотела смягчить удар.
— Знаешь, что самое смешное? — спросила она. — Когда я жила, то думала, что страшнее всего — исчезнуть. Перестать быть. А оказалось, страшнее — исчезать так медленно, что успеваешь это заметить. Успеваешь попрощаться и понять, что все забываешь. Сначала вкусы. Потом запахи, лица, имена. Я уже забыла свое отчество, Вера. Помню, что меня звали Майя Андреева, но не помню, как это звучало, когда мама звала меня с балкона. Не помню ее интонации, как оборачивалась на зов. Это как кино: видишь картинку, но не чувствуешь ничего.
Она поджала губы, и в этой тишине Вера уловила далекий колокольный звон. Звук шел из глубины города, поднимаясь из-под земли. Этот звон, лишенный церковной торжественности, напоминал треск разбитого стекла и, усиленный эхом, распадался на тысячу отзвуков.
Майя вздрогнула, и ее лицо на секунду исказилось — не болью, а чем-то похожим на досаду.
— Он нас засек, — сказала она. — Быстрее. Нам нужно торопиться.
— Куда? — попыталась выяснить Вера, но сестра уже тянула ее за собой, не оставляя времени на вопросы.
Гул над головами нарастал, превращаясь в глухой, угрожающий рокот. Вода в лужах под ногами задрожала, и от этой зыби по перевернутой мостовой заскользили тени — длинные, искаженные, не совпадающие ни с одним источником света. Они двигались словно сами по себе, и в их хаотичном танце угадывался некий осмысленный порядок.
Люди на улице снова замерли. На этот раз они одновременно повернули головы в сторону арки, ведущей в темный переулок. Никто не двигался, не дышал и не моргал. Где-то в глубине переулка глухо стукнула капля по металлу — раз, другой.
— Он идет, скорее! — в голосе Майи прорезался животный страх. — Туда! — и указала на арку, за которой начинался темный переулок, уходящий в серое марево, в глубину, куда не доставал свет подводных фонарей.
— Быстрее. Не дыши. Туда.
Майя рванула Веру за руку — резко, не по-детски. Влажные, неестественно холодные пальцы сестры сомкнулись на запястье мертвой хваткой, и Вера ощутила под кожей движение. Не кровь — вода перекатывалась по венам толчками, в такт далекому, нездешнему пульсу.
Они побежали. Перевернутый город больше не притворялся декорацией. Прямая улица пошла волной. Асфальт вздыбился горбом, лопаясь изнутри, — под ним проползало что-то огромное. Из трещин ударили фонтаны черной, зловонной влаги. В них мелькали обломки — мусор, кости, обрывки одежды.
Вера упала на колени. В зеркальной глади отразилось не ее лицо, а чья-то беззубая, белесая пасть, похожая на брюхо глубоководной рыбы. Из глотки существа вырвался зловонный запах разложения, и Вера, отшатнувшись, закашлялась. Майя резко подняла ее за руку, чуть не вывихнув плечо. Сустав громко хрустнул, но боли Вера не почувствовала — адреналин заглушал все, кроме панического страха, охватившего их обеих.
Сзади нарастал густой гул. Низкий, вибрирующий звук проникал в кости, заставляя зубы стучать в резонанс. Так шумит водопад у края бездны. В этом шуме прорезался тонкий, почти детский плач, захлебывающийся смех и обрывки фраз на незнакомом языке. Воздух стал густым, влажным, и каждый вдох давался с трудом, будто дышать приходилось через мокрую ткань.
— Не смотри назад! — крикнула Майя. — Что бы ни услышала — не смотри.
Вера не смотрела, но слышала. Позади, в нарастающем гуле, кто-то отчетливо, с ударением на каждый слог, произнес ее имя. В голосе звучала бездонная, всепоглощающая тоска, и Вера споткнулась на бегу. «Ве-е-ера-а-а…» — протяжно, как ветер в печной трубе.
— Даже если позовут по имени — не оборачивайся! — Майя рывком потянула ее вперед, не давая упасть.
Они выбежали на перекресток, где их уже ждали.
Сотни одержимых, плечом к плечу, заполнили проспект от края до края. Их мокрые лица блестели в тусклом сером свете, как мертвая рыба на прилавке. В глазницах — не просто пустота. Там двигались ресничные черви: тонкие, белесые, слепые, они извивались в такт неслышимой мелодии. У многих рты зияли в беззвучном крике, и оттуда вытекала та же черная вода, что сочилась из трещин в асфальте. У некоторых черви высовывались изо рта, сползали по подбородку, падали на грудь и замирали, сворачиваясь в колечки.
Потянуло удушающей смесью тины, разлагающихся водорослей и сладковатого запаха гниющей плоти. К горлу подкатила тошнота.
— Они нас не пропустят, — выдохнула Вера. Ноги приросли к земле, мышцы окаменели. Тело отказывалось двигаться навстречу стене из мертвых тел.
— Пропустят. Он хочет, чтобы ты прошла. Хочет видеть твой страх до самого конца. Играет, как кошка с мышью. Не дай ему этого удовольствия.
Майя вышла вперед, вскинула руку, и толпа дрогнула, медленно, нехотя расступаясь. Рука Майи дрожала, пальцы скрючились, и из-под ногтей выступила черная жидкость. Сестра не просто приказывала — она отдавала им себя, и с каждым движением становилась все прозрачнее, теряя человеческие черты.
Они двинулись сквозь строй. Проход оказался узким — одному протиснуться вполоборота. Вера задевала плечами мокрую одежду стоящих, и каждый раз по телу пробегал разряд ледяного холода и отвращения. Одержимые не хватали, а наклонялись и принюхивались. Вера ощущала их холод кожей. Когда она приближалась, у ближайших начинали шевелиться волосы. Они тянулись к ней, как водоросли в потоке, и каждая прядь норовила коснуться, обжечь и оставить влажный след.
Молодая женщина в размокшем деловом костюме развернула голову на сто восемьдесят градусов. Хруст шейных позвонков прозвучал влажно и неприятно. Из ее горла вырвался булькающий звук — не слово, а намек на имя.
Вера узнала ее. Кассирша из супермаркета у дома. Пропала неделю назад. Всегда улыбалась при встрече, спрашивала, как дела у Майи, откуда-то помнила имя сестры, хотя Вера не помнила, чтобы рассказывала ей о своей семье.
Женщина потянулась рукой, но не чтобы схватить, а только прикоснуться. Разбухшие от воды пальцы, белые, похожие на вареные сардельки, коснулись щеки Веры, и в ее голове взорвался чужой голос — не слова, а ощущение: бесконечное отчаяние, смешанное с обожанием.
— Ты теплая. Ты такая теплая. Не уходи. Останься с нами. Нам так холодно. Так холодно без живых. Нас забыли, даже имена никто не помнит. Останься — и нас станет на одного меньше, а тебя — на всех нас больше.
Вера отшатнулась, разрывая контакт. Кассирша издала жалобный, скулящий звук, из ее пустых глазниц выкатились две капли черной воды и потекли по щекам. Она плакала. Все вокруг плакали — лица искажены не злобой, а бесконечным горем. Каждая слеза хранила воспоминание: чью-то последнюю мысль или прощальный вздох.
— Не слушай их, — прошипела Майя, дергая ее за рукав. — Они уже не люди и повторяют то, что чувствовали в последний свой миг. Но это не их чувства. Владыка говорит через них.
Они пробрались сквозь толпу. Последние ряды тянулись к Вере, протягивая руки. Одна старуха, совсем древняя, с лицом, испещренным глубокими морщинами, и волосами, похожими на мокрую паклю, прошамкала беззубым ртом:
— Верочка… Верочка, ты ли это? А я тебя помню. Ты в детстве такая ласковая… Останься со мной, внученька. У меня тут никого нет. Все мои наверху остались, а меня вода забрала в половодье, еще в тридцать первом году. С тех пор одна я, одна. Сил моих нет терпеть…
У Веры перехватило дыхание. Она не знала эту женщину. Но голос слышала в детстве — у бабушки на даче, когда соседка приходила за солью. Как вода сохранила его? Как пронесла сквозь годы и смерть? И что еще хранит — какие голоса, какие лица, какие непрожитые жизни?
Толпа закончилась внезапно. Они вывалились на параллельную улицу, уходящую под неестественный уклон. Здесь стояла почти полная тишина — только далекий гул позади да странный, ритмичный звук, похожий на биение огромного сердца. Домов не осталось — повсюду голые стены, покрытые слизью, и фонари, горящие вполнакала. Они росли из мостовой вниз, в бездну; их свет уходил в глубину, выхватывая из темноты очертания чего-то огромного, спящего.
— Может, ты наконец скажешь, куда мы идем? — Вера теряла терпение, но Майя промолчала и, не оборачиваясь, махнула ей рукой, зовя за собой.
Вера вздохнула, и тут она поскользнулась.
Лужа под ногой вдруг ожила. Вода сомкнулась вокруг лодыжки, и холод не просто обжег, а присосался. Вера закричала: тысячи крошечных невидимых ртов впились в кожу сквозь джинсы, вытягивая тепло, энергию и саму жизнь. Слабость накатила волной, дышать стало трудно.
Поверхность лужи заволновалась, и из глубины, как из омута, начало всплывать лицо. Ее собственное — то самое, из лифта, с указательным пальцем у губ. Теперь отражение не улыбалось — оно беззвучно смеялось, запрокинув голову; из глаз, носа, ушей текла та же черная вода, а изо рта высовывался и жадно трепетал кончик раздвоенного языка.
— Дай руку! — Майя рванула сестру на себя, ткань на плече затрещала.
Лужа издала влажный, чавкающий, почти разочарованный звук и отпустила, оставив на джинсах прожженную отметину и густую, пахнущую болотом слизь. В ней копошились те же черви, что в глазницах одержимых.
Вера потеряла равновесие и упала на асфальт — острая боль пронзила колено. Пока пыталась прийти в себя, черви зашевелились активнее, начали расползаться по ткани. Она с криком отвращения принялась смахивать их, и те, падая на асфальт, лопались, оставляя склизкие следы.
Майя рывком поставила ее на ноги и толкнула вперед.
— Не наступай на воду! — голос сестры сорвался на визг. — Она — его глаза. Он смотрит через каждую лужу и каплю. Ты для него — свет в темноте. Поэтому не светись, ладно? Гаси себя и свои мысли. Думай о холоде, о пустоте, о чем угодно — только не о тепле. Тепло он чует за версту.
— Ладно, ладно! — почти всхлипнула Вера и вдруг повысила голос, обращаясь к кому-то другому. — Не нужно мне никакого тепла! Слышишь, не нужно!..
— Боже, — простонала она тут же, кусая губы. — Я уже не знаю, что мне нужно!
— Это бесполезно, — усмехнулась Майя. — Своим «не нужно» ты ему ничего не докажешь. Он слышит тебя, даже когда ты молчишь, видит, даже когда ты прячешься.
Вера оглянулась. Лужи вокруг шевелились сами. Дождь шел снизу вверх, и каждая упавшая капля разбивалась о мостовую с тихим, стеклянным звоном.
Лужи стекались в озерца и выбрасывали в воздух дрожащие щупальца. Одно такое щупальце, тонкое и невероятно быстрое, хлестнуло Веру по щеке, оставив порез. Из ранки потекла кровь, и лужи обезумели — заколыхались, заплескались, пришли в неистовство.
Одна, самая большая, начала медленно подниматься, формируясь в человеческую фигуру: импульсивно дрожащую, прозрачную и нечеткую, но уже узнаваемую. Голова фигуры раскрылась, как бутон, обнажив ряд присосок с торчащими из них острыми зубами.
Вера побежала, не дожидаясь Майи. Ноги скользили по мокрому асфальту, легкие горели, но она бежала, чувствуя, как холод внутри отвечает холоду снаружи — два зверя узнали друг друга и рвались встретиться.
— Ты это называешь тишиной и покоем? — крикнула Вера сестре. — Ты правда этого хотела?
— Нет, не этого! — тоже криком отозвалась Майя.
— Тогда что тебя здесь удерживает — в этом ужасе, в этом кошмаре?
— Ты не понимаешь. Все это не из-за меня. А из-за тебя. Ты пришла, сама того не желая. Вот владыка и разозлился…
Откуда-то сверху раздался пронзительный вой — зловещая какофония неземных звуков. Вера и Майя остановились, прижав ладони к ушам.
А потом все стихло. Разом, как после взрыва.
Лужи замерли. Водяная фигура опала, растеклась по мостовой. Одержимые позади перестали стонать. Даже дождь на секунду задержался в воздухе — капли зависли, дрожа, и Вера увидела в каждой крохотное отражение. Своего лица. Майиного. И чего-то еще — огромного, надвигающегося, заполняющего все вокруг.
— Он здесь, — прошептала Майя дрогнувшим голосом. — Нам нельзя останавливаться. Бежим. Бежим сейчас же!
Они рванулись в переулок. Он тянулся бесконечно — намного длиннее, чем позволяла геометрия города. Стены покрывала не обычная слизь, а нечто, похожее на плаценту: подрагивающее, влажное, пронизанное синими венами. Вены светились изнутри, и в их свете проступали лица — вмурованные в стены, как утопленники в толще векового льда. Они не двигались, но их глаза следили за бегущими. Некоторые лица казались старыми, почти стертыми — им, наверное, века. Другие — совсем свежие, и Вера с ужасом узнала одно из них: мужчина в оранжевой жилетке дорожного рабочего, пропавший три дня назад. Он смотрел на Веру широко открытыми, осмысленными глазами.
«Помоги мне. Убей меня, пожалуйста. Я не могу больше», — раздался в ее голове его надрывный голос.
— Что это за место? — задыхаясь, спросила Вера. Она почти не могла бежать — ноги заплетались, сердце колотилось в горле, затрудняя дыхание, перед глазами плыли темные пятна.
— Память воды. Дождь своих не отпускает. Здесь те, кого он забрал давно. Очень давно. Еще до Москвы. До людей. Здесь те, кто утонул в этом ручье триста, пятьсот, тысячу лет назад. Они уже не помнят, кем были. Стали просто частью кладки. Он вмуровывает их сюда, когда они теряют последние крохи себя. Архив. Его коллекция.
Вера на мгновение замерла, не в силах оторвать взгляд от лица в стене.
— О чем ты? Этот мужчина… Он пропал всего три дня назад — я точно это знаю! А ты говоришь — очень давно!
Майя обернулась, ее глаза в свете пульсирующих вен казались почти такими же вмурованными в реальность этого места. Она сделала шаг ближе к Вере и тихо произнесла:
— Неважно, когда они пропали. Главное — когда перестали быть собой. Дождь стирает воспоминания, а время — всего лишь часть окружающего мира.
Вера снова посмотрела на мужчину в жилетке. Теперь она заметила то, чего не видела раньше: черты его лица уже слегка исказились, будто плавясь под невидимым давлением. Глаза, только что казавшиеся осмысленными, начали терять фокус; взгляд становился пустым и равнодушным. Даже оранжевая жилетка потеряла яркость — выцветала прямо на глазах, сливаясь с серо-синей гаммой стен.
— Видишь? — прошептала Майя, проследив за взглядом сестры. — Процесс уже идет. Он почти готов стать частью кладки. Еще немного — и от него останется лишь отпечаток, как от тех, что оказались там задолго до него.
Вера вздрогнула и отвернулась, но ощущение чужого отчаяния продолжало звучать в ее голове. Время здесь текло иначе, а память оставалась единственной валютой, которую забирал дождь.
Одна из вмурованных фигур — женщина в старинном сарафане, расшитом речным жемчугом, с перекошенным кокошником — пошевелила губами. Из ее рта вырвался пузырь воздуха и медленно поднялся вверх. Вера проводила его взглядом и замерла, увидев на потолке переулка то, что заставило ее похолодеть от ужаса.
Весь свод усеивали такие же лица. Сотни, тысячи — мужские, женские, детские, — вмурованные в камень. Они смотрели вниз и беззвучно шевелили губами. Вера невольно содрогнулась, когда поняла, что все повторяли одно и то же слово: «Останься». Не «помоги» и не «спаси», а именно «останься».
— Не смотри на них! — Майя дернула Веру за руку и потянула вперед.
— Знаешь, что самое смешное? — спросила она. — Когда я жила, то думала, что страшнее всего — исчезнуть. Перестать быть. А оказалось, страшнее — исчезать так медленно, что успеваешь это заметить. Успеваешь попрощаться и понять, что все забываешь. Сначала вкусы. Потом запахи, лица, имена. Я уже забыла свое отчество, Вера. Помню, что меня звали Майя Андреева, но не помню, как это звучало, когда мама звала меня с балкона. Не помню ее интонации, как оборачивалась на зов. Это как кино: видишь картинку, но не чувствуешь ничего.
Она поджала губы, и в этой тишине Вера уловила далекий колокольный звон. Звук шел из глубины города, поднимаясь из-под земли. Этот звон, лишенный церковной торжественности, напоминал треск разбитого стекла и, усиленный эхом, распадался на тысячу отзвуков.
Майя вздрогнула, и ее лицо на секунду исказилось — не болью, а чем-то похожим на досаду.
— Он нас засек, — сказала она. — Быстрее. Нам нужно торопиться.
— Куда? — попыталась выяснить Вера, но сестра уже тянула ее за собой, не оставляя времени на вопросы.
Гул над головами нарастал, превращаясь в глухой, угрожающий рокот. Вода в лужах под ногами задрожала, и от этой зыби по перевернутой мостовой заскользили тени — длинные, искаженные, не совпадающие ни с одним источником света. Они двигались словно сами по себе, и в их хаотичном танце угадывался некий осмысленный порядок.
Люди на улице снова замерли. На этот раз они одновременно повернули головы в сторону арки, ведущей в темный переулок. Никто не двигался, не дышал и не моргал. Где-то в глубине переулка глухо стукнула капля по металлу — раз, другой.
— Он идет, скорее! — в голосе Майи прорезался животный страх. — Туда! — и указала на арку, за которой начинался темный переулок, уходящий в серое марево, в глубину, куда не доставал свет подводных фонарей.
Глава 16. Глубинный ток
— Быстрее. Не дыши. Туда.
Майя рванула Веру за руку — резко, не по-детски. Влажные, неестественно холодные пальцы сестры сомкнулись на запястье мертвой хваткой, и Вера ощутила под кожей движение. Не кровь — вода перекатывалась по венам толчками, в такт далекому, нездешнему пульсу.
Они побежали. Перевернутый город больше не притворялся декорацией. Прямая улица пошла волной. Асфальт вздыбился горбом, лопаясь изнутри, — под ним проползало что-то огромное. Из трещин ударили фонтаны черной, зловонной влаги. В них мелькали обломки — мусор, кости, обрывки одежды.
Вера упала на колени. В зеркальной глади отразилось не ее лицо, а чья-то беззубая, белесая пасть, похожая на брюхо глубоководной рыбы. Из глотки существа вырвался зловонный запах разложения, и Вера, отшатнувшись, закашлялась. Майя резко подняла ее за руку, чуть не вывихнув плечо. Сустав громко хрустнул, но боли Вера не почувствовала — адреналин заглушал все, кроме панического страха, охватившего их обеих.
Сзади нарастал густой гул. Низкий, вибрирующий звук проникал в кости, заставляя зубы стучать в резонанс. Так шумит водопад у края бездны. В этом шуме прорезался тонкий, почти детский плач, захлебывающийся смех и обрывки фраз на незнакомом языке. Воздух стал густым, влажным, и каждый вдох давался с трудом, будто дышать приходилось через мокрую ткань.
— Не смотри назад! — крикнула Майя. — Что бы ни услышала — не смотри.
Вера не смотрела, но слышала. Позади, в нарастающем гуле, кто-то отчетливо, с ударением на каждый слог, произнес ее имя. В голосе звучала бездонная, всепоглощающая тоска, и Вера споткнулась на бегу. «Ве-е-ера-а-а…» — протяжно, как ветер в печной трубе.
— Даже если позовут по имени — не оборачивайся! — Майя рывком потянула ее вперед, не давая упасть.
Они выбежали на перекресток, где их уже ждали.
Сотни одержимых, плечом к плечу, заполнили проспект от края до края. Их мокрые лица блестели в тусклом сером свете, как мертвая рыба на прилавке. В глазницах — не просто пустота. Там двигались ресничные черви: тонкие, белесые, слепые, они извивались в такт неслышимой мелодии. У многих рты зияли в беззвучном крике, и оттуда вытекала та же черная вода, что сочилась из трещин в асфальте. У некоторых черви высовывались изо рта, сползали по подбородку, падали на грудь и замирали, сворачиваясь в колечки.
Потянуло удушающей смесью тины, разлагающихся водорослей и сладковатого запаха гниющей плоти. К горлу подкатила тошнота.
— Они нас не пропустят, — выдохнула Вера. Ноги приросли к земле, мышцы окаменели. Тело отказывалось двигаться навстречу стене из мертвых тел.
— Пропустят. Он хочет, чтобы ты прошла. Хочет видеть твой страх до самого конца. Играет, как кошка с мышью. Не дай ему этого удовольствия.
Майя вышла вперед, вскинула руку, и толпа дрогнула, медленно, нехотя расступаясь. Рука Майи дрожала, пальцы скрючились, и из-под ногтей выступила черная жидкость. Сестра не просто приказывала — она отдавала им себя, и с каждым движением становилась все прозрачнее, теряя человеческие черты.
Они двинулись сквозь строй. Проход оказался узким — одному протиснуться вполоборота. Вера задевала плечами мокрую одежду стоящих, и каждый раз по телу пробегал разряд ледяного холода и отвращения. Одержимые не хватали, а наклонялись и принюхивались. Вера ощущала их холод кожей. Когда она приближалась, у ближайших начинали шевелиться волосы. Они тянулись к ней, как водоросли в потоке, и каждая прядь норовила коснуться, обжечь и оставить влажный след.
Молодая женщина в размокшем деловом костюме развернула голову на сто восемьдесят градусов. Хруст шейных позвонков прозвучал влажно и неприятно. Из ее горла вырвался булькающий звук — не слово, а намек на имя.
Вера узнала ее. Кассирша из супермаркета у дома. Пропала неделю назад. Всегда улыбалась при встрече, спрашивала, как дела у Майи, откуда-то помнила имя сестры, хотя Вера не помнила, чтобы рассказывала ей о своей семье.
Женщина потянулась рукой, но не чтобы схватить, а только прикоснуться. Разбухшие от воды пальцы, белые, похожие на вареные сардельки, коснулись щеки Веры, и в ее голове взорвался чужой голос — не слова, а ощущение: бесконечное отчаяние, смешанное с обожанием.
— Ты теплая. Ты такая теплая. Не уходи. Останься с нами. Нам так холодно. Так холодно без живых. Нас забыли, даже имена никто не помнит. Останься — и нас станет на одного меньше, а тебя — на всех нас больше.
Вера отшатнулась, разрывая контакт. Кассирша издала жалобный, скулящий звук, из ее пустых глазниц выкатились две капли черной воды и потекли по щекам. Она плакала. Все вокруг плакали — лица искажены не злобой, а бесконечным горем. Каждая слеза хранила воспоминание: чью-то последнюю мысль или прощальный вздох.
— Не слушай их, — прошипела Майя, дергая ее за рукав. — Они уже не люди и повторяют то, что чувствовали в последний свой миг. Но это не их чувства. Владыка говорит через них.
Они пробрались сквозь толпу. Последние ряды тянулись к Вере, протягивая руки. Одна старуха, совсем древняя, с лицом, испещренным глубокими морщинами, и волосами, похожими на мокрую паклю, прошамкала беззубым ртом:
— Верочка… Верочка, ты ли это? А я тебя помню. Ты в детстве такая ласковая… Останься со мной, внученька. У меня тут никого нет. Все мои наверху остались, а меня вода забрала в половодье, еще в тридцать первом году. С тех пор одна я, одна. Сил моих нет терпеть…
У Веры перехватило дыхание. Она не знала эту женщину. Но голос слышала в детстве — у бабушки на даче, когда соседка приходила за солью. Как вода сохранила его? Как пронесла сквозь годы и смерть? И что еще хранит — какие голоса, какие лица, какие непрожитые жизни?
Толпа закончилась внезапно. Они вывалились на параллельную улицу, уходящую под неестественный уклон. Здесь стояла почти полная тишина — только далекий гул позади да странный, ритмичный звук, похожий на биение огромного сердца. Домов не осталось — повсюду голые стены, покрытые слизью, и фонари, горящие вполнакала. Они росли из мостовой вниз, в бездну; их свет уходил в глубину, выхватывая из темноты очертания чего-то огромного, спящего.
— Может, ты наконец скажешь, куда мы идем? — Вера теряла терпение, но Майя промолчала и, не оборачиваясь, махнула ей рукой, зовя за собой.
Вера вздохнула, и тут она поскользнулась.
Лужа под ногой вдруг ожила. Вода сомкнулась вокруг лодыжки, и холод не просто обжег, а присосался. Вера закричала: тысячи крошечных невидимых ртов впились в кожу сквозь джинсы, вытягивая тепло, энергию и саму жизнь. Слабость накатила волной, дышать стало трудно.
Поверхность лужи заволновалась, и из глубины, как из омута, начало всплывать лицо. Ее собственное — то самое, из лифта, с указательным пальцем у губ. Теперь отражение не улыбалось — оно беззвучно смеялось, запрокинув голову; из глаз, носа, ушей текла та же черная вода, а изо рта высовывался и жадно трепетал кончик раздвоенного языка.
— Дай руку! — Майя рванула сестру на себя, ткань на плече затрещала.
Лужа издала влажный, чавкающий, почти разочарованный звук и отпустила, оставив на джинсах прожженную отметину и густую, пахнущую болотом слизь. В ней копошились те же черви, что в глазницах одержимых.
Вера потеряла равновесие и упала на асфальт — острая боль пронзила колено. Пока пыталась прийти в себя, черви зашевелились активнее, начали расползаться по ткани. Она с криком отвращения принялась смахивать их, и те, падая на асфальт, лопались, оставляя склизкие следы.
Майя рывком поставила ее на ноги и толкнула вперед.
— Не наступай на воду! — голос сестры сорвался на визг. — Она — его глаза. Он смотрит через каждую лужу и каплю. Ты для него — свет в темноте. Поэтому не светись, ладно? Гаси себя и свои мысли. Думай о холоде, о пустоте, о чем угодно — только не о тепле. Тепло он чует за версту.
— Ладно, ладно! — почти всхлипнула Вера и вдруг повысила голос, обращаясь к кому-то другому. — Не нужно мне никакого тепла! Слышишь, не нужно!..
— Боже, — простонала она тут же, кусая губы. — Я уже не знаю, что мне нужно!
— Это бесполезно, — усмехнулась Майя. — Своим «не нужно» ты ему ничего не докажешь. Он слышит тебя, даже когда ты молчишь, видит, даже когда ты прячешься.
Вера оглянулась. Лужи вокруг шевелились сами. Дождь шел снизу вверх, и каждая упавшая капля разбивалась о мостовую с тихим, стеклянным звоном.
Лужи стекались в озерца и выбрасывали в воздух дрожащие щупальца. Одно такое щупальце, тонкое и невероятно быстрое, хлестнуло Веру по щеке, оставив порез. Из ранки потекла кровь, и лужи обезумели — заколыхались, заплескались, пришли в неистовство.
Одна, самая большая, начала медленно подниматься, формируясь в человеческую фигуру: импульсивно дрожащую, прозрачную и нечеткую, но уже узнаваемую. Голова фигуры раскрылась, как бутон, обнажив ряд присосок с торчащими из них острыми зубами.
Глава 17. Голод дождя
Вера побежала, не дожидаясь Майи. Ноги скользили по мокрому асфальту, легкие горели, но она бежала, чувствуя, как холод внутри отвечает холоду снаружи — два зверя узнали друг друга и рвались встретиться.
— Ты это называешь тишиной и покоем? — крикнула Вера сестре. — Ты правда этого хотела?
— Нет, не этого! — тоже криком отозвалась Майя.
— Тогда что тебя здесь удерживает — в этом ужасе, в этом кошмаре?
— Ты не понимаешь. Все это не из-за меня. А из-за тебя. Ты пришла, сама того не желая. Вот владыка и разозлился…
Откуда-то сверху раздался пронзительный вой — зловещая какофония неземных звуков. Вера и Майя остановились, прижав ладони к ушам.
А потом все стихло. Разом, как после взрыва.
Лужи замерли. Водяная фигура опала, растеклась по мостовой. Одержимые позади перестали стонать. Даже дождь на секунду задержался в воздухе — капли зависли, дрожа, и Вера увидела в каждой крохотное отражение. Своего лица. Майиного. И чего-то еще — огромного, надвигающегося, заполняющего все вокруг.
— Он здесь, — прошептала Майя дрогнувшим голосом. — Нам нельзя останавливаться. Бежим. Бежим сейчас же!
Они рванулись в переулок. Он тянулся бесконечно — намного длиннее, чем позволяла геометрия города. Стены покрывала не обычная слизь, а нечто, похожее на плаценту: подрагивающее, влажное, пронизанное синими венами. Вены светились изнутри, и в их свете проступали лица — вмурованные в стены, как утопленники в толще векового льда. Они не двигались, но их глаза следили за бегущими. Некоторые лица казались старыми, почти стертыми — им, наверное, века. Другие — совсем свежие, и Вера с ужасом узнала одно из них: мужчина в оранжевой жилетке дорожного рабочего, пропавший три дня назад. Он смотрел на Веру широко открытыми, осмысленными глазами.
«Помоги мне. Убей меня, пожалуйста. Я не могу больше», — раздался в ее голове его надрывный голос.
— Что это за место? — задыхаясь, спросила Вера. Она почти не могла бежать — ноги заплетались, сердце колотилось в горле, затрудняя дыхание, перед глазами плыли темные пятна.
— Память воды. Дождь своих не отпускает. Здесь те, кого он забрал давно. Очень давно. Еще до Москвы. До людей. Здесь те, кто утонул в этом ручье триста, пятьсот, тысячу лет назад. Они уже не помнят, кем были. Стали просто частью кладки. Он вмуровывает их сюда, когда они теряют последние крохи себя. Архив. Его коллекция.
Вера на мгновение замерла, не в силах оторвать взгляд от лица в стене.
— О чем ты? Этот мужчина… Он пропал всего три дня назад — я точно это знаю! А ты говоришь — очень давно!
Майя обернулась, ее глаза в свете пульсирующих вен казались почти такими же вмурованными в реальность этого места. Она сделала шаг ближе к Вере и тихо произнесла:
— Неважно, когда они пропали. Главное — когда перестали быть собой. Дождь стирает воспоминания, а время — всего лишь часть окружающего мира.
Вера снова посмотрела на мужчину в жилетке. Теперь она заметила то, чего не видела раньше: черты его лица уже слегка исказились, будто плавясь под невидимым давлением. Глаза, только что казавшиеся осмысленными, начали терять фокус; взгляд становился пустым и равнодушным. Даже оранжевая жилетка потеряла яркость — выцветала прямо на глазах, сливаясь с серо-синей гаммой стен.
— Видишь? — прошептала Майя, проследив за взглядом сестры. — Процесс уже идет. Он почти готов стать частью кладки. Еще немного — и от него останется лишь отпечаток, как от тех, что оказались там задолго до него.
Вера вздрогнула и отвернулась, но ощущение чужого отчаяния продолжало звучать в ее голове. Время здесь текло иначе, а память оставалась единственной валютой, которую забирал дождь.
Одна из вмурованных фигур — женщина в старинном сарафане, расшитом речным жемчугом, с перекошенным кокошником — пошевелила губами. Из ее рта вырвался пузырь воздуха и медленно поднялся вверх. Вера проводила его взглядом и замерла, увидев на потолке переулка то, что заставило ее похолодеть от ужаса.
Весь свод усеивали такие же лица. Сотни, тысячи — мужские, женские, детские, — вмурованные в камень. Они смотрели вниз и беззвучно шевелили губами. Вера невольно содрогнулась, когда поняла, что все повторяли одно и то же слово: «Останься». Не «помоги» и не «спаси», а именно «останься».
— Не смотри на них! — Майя дернула Веру за руку и потянула вперед.
