В шестнадцать лет меня охватило странное, почти физическое ощущение чужой жизни. Каждый день повторялся до мелочей: школа с ее звонками и контрольными, двор с неизменными лицами, редкие походы в кино, пустые разговоры о девчонках, которых мы даже толком не знали. Вокруг все шло своим чередом, а внутри зудело чувство, что я существую как-то не так, мимо главного, и это «мимо» уже стало невыносимым.
Хотелось поступка. Не мелкого хулиганства, о котором потом рассказывают на лавочке, а настоящего приключения — большого, дерзкого, мужского. Такого, о котором спустя годы вспоминают и не верят, что все это когда-то сделал ты. От одних только этих мечтаний перехватывало дыхание, но сама мечта, пока еще бесформенная, упрямо не желала превращаться во что-то определенное.
Иногда по ночам я лежал с открытыми глазами и чувствовал, как внутри что-то натягивается, словно струна. Она звенела, дрожала, готовая лопнуть, а утром я вставал с этим же напряжением в груди и шел в школу, во двор — в день, уже выученный наизусть.
Проблема заключалась в том, что ни одна идея не казалась достойной. В голову лезли одни глупости.
Наш красногорский двор ничем не отличался от сотен других дворов середины девяностых: панельные дома с облупившейся краской на подъездах, детская площадка с проржавевшими турниками, выбитые доски на скамейках, мусор в сиреневых кустах. Летом воздух напитывался жаром от асфальта и резким табачным дымом, зимой пахло сыростью подвалов и бензином.
Мы с Лехой и Андрюхой обживали этот уголок мира с детского сада. Вместе переходили из группы в группу, потом в первый класс, в старшие — казалось, нас выдали одним комплектом: три одинаковых рюкзака, три похожих лица в школьном коридоре, три фамилии в классном журнале подряд.
Леха со своей невозможной худобой, вечно торчащими скулами и курткой нараспашку даже в промозглый март умудрялся производить впечатление человека, готового каждую секунду выдать что-нибудь особенно дурацкое. Впрочем, чаще всего на уровне идеи у него все и заканчивалось.
— А может, сарайчик подожжем? — как-то озарило его, когда мы сидели на бетонном блоке у торца дома, болтали ногами и ковыряли гравий кроссовками. — Во бабка Надька взвоет!
Он разразился своим гаркающим смехом, уже наполовину захлебываясь воображаемым дымом. Сизый голубь на ветке над нами дернулся и снялся с места.
— Вот дурак, — пробурчал Андрюха и привычно улыбнулся сам себе.
Улыбка будто приросла к его лицу: коротко остриженный «под ноль», с тяжелой челюстью и широкими скулами, он напоминал добродушного амбала, способного в любой момент на что-нибудь грубое, но чаще ограничивался вялыми комментариями.
— Да че ты че, здорово ведь! — не унимался Леха.
Я слушал их и ясно чувствовал, как что-то внутри отстраняется от всей этой сарайной романтики. Поджечь сарай бабке Надьке, получить по шее от родителей, а потом на лавочке слушать восторженное «во мы тогда устроили» — ничего, кроме детскости, притворяющейся взрослостью.
Идей у Лехи хватало всегда. Сколько я его помнил, большинство из них оседало у него на языке, не превращаясь в поступки. Одни казались слишком хлопотными, другие — чересчур опасными, третьи — ленивыми даже для него самого.
Андрюха, напротив, отличался некоторой собранностью. Меньше болтал попусту, реже кидался в откровенные глупости, но и его жизненные горизонты тянулись ровно до трех пунктов: по максимуму уйти от учебы, по минимуму — от отцовского ремня, а для золотой середины оставить себе легкий флирт с незнакомыми девчонками у кинотеатра.
По пятницам и субботам у нашего кинотеатра творилось местное паломничество. Молодежь стекалась туда шумным нерестом: яркие куртки, дешевые духи, сигареты, смех, громкая музыка из чьих-то кассетников. Мы с пацанами устраивались у перил и начинали привычный ритуал оценивания.
— Вон та, в красной куртке, видал? — толкал меня локтем Андрюха. — Вот это я понимаю, женщина.
— А в синей? — не отставал Леха. — Та вообще бомба.
Дальше рассуждений о том, кто «ничего так», а кто «так себе», дело не шло. Ни у Лехи, ни у Андрюхи не складывалось ничего даже отдаленно похожего на реальные отношения. Слова, смешки, подначки — и все.
У меня же в то время возникало что-то свое, не вписывающееся ни в дворовые подколки, ни в киношные представления о любви.
Алена Устинова училась на класс младше. В школе ее замечали мало: тихая, аккуратная, с вечной тетрадкой по биологии. Во дворе она казалась совсем другой.
Я впервые по-настоящему обратил на нее внимание не в коридоре, а у подъезда. Она стояла на ступеньке, прижав к себе облезлую серую кошку с белой мордой, и серьезно убеждала меня в очевидной, с ее точки зрения, истине:
— Представь, какая она станет хорошенькая, если ее расчесать, — смеялась она. Смех звучал чисто, с легким звоном, как если бы крохотный серебряный шарик катился по стеклянной поверхности. — У нее под этими колтунами точно шикарная шерсть.
Васильковые глаза смотрели прямо, без кокетства, а в глубине взгляда пряталась легкая ирония к собственным словам: она прекрасно понимала, насколько это звучит глупо со стороны, но все равно не собиралась отказываться от своей затеи.
Кошка, зажатая у нее на руках, таращилась на меня зелеными глазами с откровенно враждебным выражением и хрипло мяукала. Но меня больше занимал не ее тигриный оскал, а сама Алена.
Волосы у нее с мягким пшеничным оттенком — густые, вьющиеся, живущие своей жизнью. Любой ветер, даже самый робкий, тут же подхватывал кудри и разбрасывал их по плечам. Вся она казалась настолько легкой, что одно неосторожное движение воздуха могло поднять ее над землей и унести за дом, оставив мне вместо нее лишь эту злобную кошку.
Рядом с ней все, чем мы жили во дворе — разговоры про «бомб» в цветных куртках, планы поджечь сарай Надьки, обсуждения новых марок пива — выглядело особенно убогим, плоским и чужим.
Мы с ней виделись часто. То она с очередной кошкой застревала у подъезда и звала меня в свидетели кошачьих превращений, то я сам выискивал глазами ее фигурку во дворе, как будто случайно проходил мимо. Разговоры наши не имели ничего общего с тем, что обсуждали Леха и Андрюха. Она рассказывала о растениях, о каких-то генах, о любимых книгах, а я слушал.
Когда Леха с Андрюхой заметили, что я все чаще исчезаю именно в те часы, когда во дворе можно заняться очередной «важной» ерундой, они переключились с сараев на меня.
— Ты чо, Сань? — выспрашивал Леха, щуря глаза. — Давай уже, позови ее. В кино своди. Тоже приключение, считай.
— Ага, — поддакивал Андрюха. — Представляешь, ты такой, типа, весь из себя… А она — за руку тебя. Романтика, мать ее.
Сама мысль о том, что придется подойти к Алене и произнести вслух: «Пойдем в кино», вызывала во мне целый шквал ощущений. В груди все сжималось, по спине пробегали мурашки, ладони становились влажными. С Лехой и Андрюхой я мог в подробностях разбирать чужие юбки и улыбки, но перед Аленой язык немел.
Впрочем, все устроилось иначе.
В тот день я возвращался из школы, волоча за собой тяжелый рюкзак со звякающими учебниками по физике и алгебре. Мозг переваривал формулы, ногам отчаянно хотелось домой, а душе — неизвестно чего, лишь бы не еще один унылый вечер на лавочке.
Алена вышла мне навстречу прямо у подъезда. В руках у нее снова сидела кошка — на этот раз рыжая, с белой грудкой и внимательным, почти человеческим взглядом.
— Саша, — окликнула она меня, будто всю дорогу шла навстречу с этим обращением на губах, — а как ты насчет в кино сходить?
Я остановился как вкопанный. Фраза ударила в голову так, что на несколько секунд окружающее перестало существовать.
— В кино? — переспросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ну да, — она чуть напрягла губы в попытке изобразить улыбку, глаза округлились, испугавшись собственной смелости. — В кино. Ты же сам любишь всякие боевики.
— Конечно, — выдохнул я — все случилось само, без моих мучительных попыток. — А на какой фильм?
— Узнаешь — скажешь, — отшутилась Алена и перевела взгляд в сторону: легкий румянец проступил на щеках, она изо всех сил пыталась скрыть волнение.
Кошка, недовольная задержкой, мяукнула, вывернулась у нее из рук и спрыгнула на землю.
Друзьям я не рассказал ничего. Не из недоверия, а из уверенности, что поход в кино станет для них поводом гладко отшутиться и превратить важный для меня вечер в очередной анекдот.
Весь день до сеанса я просуществовал в состоянии легкого бреда. На уроках мысли уплывали далеко от доски, слова учителей ломались о внутренний шум. Я снова и снова прокручивал в голове возможные реплики, вел воображаемые диалоги, до мелочей представлял, как мы будем сидеть в зале и делать вид, что поглощены просмотром фильма.
К вечеру ладони превратились в две маленькие потные катастрофы. Плитка шоколада, купленная по дороге к кинотеатру, норовила выскользнуть из пальцев.
— Это тебе, — протянул я, ощущая, как внутри все сжимается.
— Давай пополам, — без всякого кокетства сказала Алена и приняла шоколад как нечто само собой разумеющееся.
Кинотеатр встретил нас привычным запахом попкорна, стертого ковролина и дешевых духов. В фойе толпилась та самая пятничная публика, которую мы с Лехой и Андрюхой не раз обсуждали, стоя у перил. Теперь я шел мимо всей этой толпы рядом с Аленой и никак не мог поверить, что именно ко мне она обратилась с тем самым «как насчет сходить в кино?».
Мы купили билеты, нашли свои места. Свет в зале погас, экран вспыхнул, поднялся привычный гул в динамиках.
Показывали американский боевик девяностых. По сценарию полагались погони, перестрелки, громкие хлопки взрывов и крики на английском с однообразным мужским голосом переводчика поверх. Все это возникало на экране почти автоматически — положенный набор трюков, виденных мной не раз.
Мы сидели рядом и молча делили шоколадку. Обертка шуршала в темноте, пальцы изредка соприкасались. Время от времени Алена чуть шевелилась, поправляя кудри или устраиваясь поудобнее. В темноте ее профиль вырисовывался мягким и упрямым. Я делал вид, что внимательно слежу за сюжетом, хотя от фильма в сознании оставался сплошной звон и мелькание машин.
И вдруг все оборвалось.
На экране открылась дверца самолета. Шум в салоне резко усилился, поток воздуха рванул внутрь, камера двинулась к самому краю фюзеляжа. Человек в комбинезоне шагнул из тесной металлической коробки в светящуюся пустоту. Пол под ногами исчез. Воздух сомкнулся вокруг, и земля далеко внизу превратилась в размытое лоскутное одеяло.
Падение заполнило собой весь экран. Никаких слов — только свист ветра, порывистые толчки воздуха и стремительно ползущие вверх облака. У меня в затылке что-то хрустнуло, голова чуть закружилась, ладони снова вспотели. Фильм перестал существовать как история, превратившись в один-единственный кадр: человек, не удерживаясь ни за что, отдает себя на волю неба.
Прыжок длился всего несколько секунд. Затем купол парашюта с хлопком раскрылся над головой. Фигура на стропах резко дернулась вверх и зависла в странной, неземной тишине. Шум исчез, остались только легкие порывы ветра и ровное дыхание.
В это мгновение внутри меня все встало на свои места. До меня вдруг дошло, что все это время я чувствовал себя так же — будто стою на краю чего-то огромного, а под ногами нет опоры. И теперь я знал, что единственный способ перестать бояться пустоты — это шагнуть в нее.
До этого «приключение» оставалось внутренним зудом без формы. Теперь она возникла — ясная, осязаемая, пугающая и в то же время притягательная. Прыгнуть с парашютом. Не думать о резинках, роликах и прочих аттракционах, а выйти в воздух там, где уже не за что держаться. Пройти эту секунду, когда ноги шагают в никуда, а сердце пытается пробить грудную клетку изнутри.
Я перестал замечать происходящее на экране. Герои бегали, стреляли, кого-то спасали — меня это не касалось. В голове вспыхнула и не гасла одна-единственная мысль: «Я должен так же».
Мы вышли из зала в толпу и шум. Чужие голоса, запахи попкорна и табачного дыма сливались в один общий гул. Свет бил в глаза. Я шел рядом с Аленой, и новые мысли перекрывали все прежние.
— Фильм так себе, — заметила она, пока мы спускались по лестнице. — Стрельбы много, толку мало.
— Зато прыжок… — вырвалось у меня.
Алена чуть наклонила голову.
— А-а… — догадалась она. — Ты про этого летчика-спасателя?
Я кивнул.
— Красиво снято, — произнесла она и посмотрела на меня чуть пристальнее обычного — взгляд сделался серьезнее. — Только ты себе не вздумай в голову чего лишнего брать. Ты ведь ничего себе такого не напридумывал, да?
Я промолчал. Уже тогда внутри зарождалось твердое: «Поздно. Уже взял и напридумывал».
По дороге домой мы почти не разговаривали. Каждый шаг давался мне странно легко — асфальт под ногами пружинил, как туго накачанная камера. Вечерний воздух стоял плотный, насыщенный, и в нем отзвуком держалась та самая высотная тишина, оставшаяся в голове после кадра с раскрытым куполом парашюта.
У подъезда Алена остановилась.
— Спасибо за компанию, — сказала она и чуть пожала плечами. — Фильм не очень, мне больше нравятся поспокойнее, что ли. Зато не скучно провели вечер — такое нечасто бывает.
— И тебе, — ответил я. — Спасибо, что выдержала этот… не девичий фильм.
Она махнула рукой и скрылась в дверях. Я остался на улице, слушал, как где-то сверху хлопают окна и гремят кастрюли, и пытался ухватить ускользающее ощущение: только что во мне что-то сдвинулось.
Ночью сон крутился, как пленка в старом проекторе. Стоило закрыть глаза — появлялся люк в небе, гул двигателя, край пола, куда ставишь ногу, а за ним — глухая белесая бездна. Я шагал туда снова и снова, каждый раз по-новому: то уверенно, то спотыкаясь, то позволял кому-то толкнуть себя в спину, то сам, стиснув зубы, отталкивался от металла.
Иногда внизу возникал аэродром, на котором Леха с Андрюхой махали руками, строили рожи и показывали большие пальцы. Иногда они тоже стояли в дверях рядом со мной, а потом оказывалось, что прыгнул один я. Чаще всего внизу, на самой безопасной и неподвижной земле, появлялась Алена. Она смотрела снизу вверх, прикрывая рукой глаза от солнца, а рядом у ее ног шмыгала знакомая рыжая кошка.
С каждой новой «проекцией» внутри росло не только желание, но и страх — пополам. В одни моменты идея обретала крепкую форму: вон люди же прыгают, существуют аэроклубы и инструкторы. Тогда я мысленно примерял на себя образ «настоящего мужчины» — смелого, решительного, способного на настоящий поступок.
В другие моменты эта же мысль превращалась в ледяной комок: промахнись с кольцом, запутаются стропы, порыв ветра — и все. Тут же на поверхность всплывали давние детские страхи: ощущение собственной хрупкости, холодок под ложечкой и понимание, что мир не всегда безопасен.
Ближе к утру мысли перестали складываться в связный ряд. Сон накрыл меня резко, как обморок.
Проснулся я с удивительно ясной мыслью: надо найти, где у нас записывают на прыжки. Не потом, не когда-нибудь, а сейчас — пока впечатление от кадра из фильма не растворилось в череде обычных дней.
Там, где еще вчера уютно расположилась беспокойная жажда чего-то неопределенного, сейчас возникло конкретное намерение. Я наконец почувствовал точку опоры.
