К технику подошёл капитан и, улыбаясь, положил руку тому на плечо.
– Здорово нас надули! – весело сказал он. – Я даже не сомневался, что всё происходит на самом деле. А ты, оказывается, герой!
Борис перевёл на него невидящий взгляд и слабым голосом поинтересовался:
– Зачем всё это?
– Проверка на вшивость, – ответил начальник экспедиции. – Зато теперь наши наниматели знают, кто на что способен, и уверены, что мы правильно поведём себя в критической ситуации.
Техник взглянул на тело, накрытое тёмной тканью, и промолвил:
– Товальд заплатил за их сомнения слишком дорого.
Командир развёл руками.
– К сожалению, это неминуемые издержки нашей профессии.
– Издержки? Человеческая жизнь, погубленная просто так, безо всякого смысла, ради любопытства – издержки?! Насколько же низко она будет цениться в космосе, если уже здесь – на Земле с людьми обращаются, как с подопытными животными!
Собеседник потупился, не зная, что сказать, а Борис, отвернувшись от него, подошёл к группе оживлённо беседующих учёных и ровным тоном произнёс:
– Я отказываюсь от участия в экспедиции. Для вас меня больше не существует, я погиб вместе с Товальдом.
И двинулся к выходу, не обращая внимания на встревоженные оклики.
Открыв дверь, Борис с наслаждением вдохнул свежий после дождя воздух, подставил лицо солнцу и, покинув охраняемую территорию, направил шаги к тому новому, что ждало его впереди.
В тисках вечности
Сияла полная луна, шёл третий час ночи. Город был пуст и тёмен, и лишь иногда силуэт припозднившегося прохожего, спешащего вернуться в своё жилище, вырисовывался на фоне огромного ночного светила.
– Тук-тук, шлёп-шлёп, – пьяно напевал Аланио, отбивая подошвами ритм им же самим сочиненной песенки, – ту-ру-ру, ла-ла-ла.
Весельчак попытался, подпрыгнув, стукнуть каблуком о каблук, но упал, больно ударившись носом. Состояние душевного подъёма мгновенно сменилось унынием, и сидящий на асфальте мужчина заплакал, причитая и постанывая. Увлечённый переживаниями, он не услышал, как по тротуару процокали туфельки, и рядом остановилась девушка лет двадцати пяти.
– Вам плохо? Могу я чем-нибудь помочь?
Аланио взглянул на неё.
– Я никак не найду свой дом, – жалобно произнёс он. – Уже час брожу я по этому кладбищу, и не вижу ни одного знакомого здания.
– Зачем вы так много выпили? – с упрёком сказала незнакомка, помогая ему подняться. – Разве вам неизвестно, какой вред наносит нашему мозгу спиртное.
– Пожалуйста, не надо лекций о вреде алкоголя, – попросил Аланио, опираясь на её руку и неуверенно шагая, – должен же я как-то убивать время.
– Но не обязательно таким способом, – настаивала она. – Вы могли бы почитать что-нибудь, да и, вообще, разве мало интересного оставила нам прежняя цивилизация.
Собеседник, икнув, извинился:
– Простите…. Я разучился. События, потрясшие мир, повлияли и на мои интеллектуальные способности.
Его спутница рассмеялась:
– Не придумывайте. Читать – это всё равно, что кататься на велосипеде, утратить раз полученные навыки невозможно.
– Наверное, вы правы, – согласился Аланио. – Но напиваться ежедневно всё-таки лучше. Меньше думаешь, меньше мучаешься.
Девушка остановилась.
– Если вы не против, я приглашу вас к себе, – предложила она, – и попытаюсь отвлечь от тяжёлых мыслей. Мне тоже надоело одиночество.
Мужчина хмыкнул:
– Вы предлагаете мне интрижку?
– Нет, – улыбнулась собеседница, – это не для меня. Я хочу роман.
Аланио задумался.
– Что ж, – сказал он, наконец, – почему бы и нет. Как вас зовут?
– Алора.
– Чудесное имя, такое же красивое, как ты сама. Идём, я уже предвкушаю наслаждение.
Девушка так старалась угодить избраннику, что на некоторое время ей удалось победить и его хандру, и тягу к горячительным напиткам. Но бежали дни, проходили недели, и уныние вновь начало овладевать несчастным.
– Как ты справляешься, как можешь существовать в этой атмосфере распада? – спросил он её однажды, лёжа рядом в постели. – Меня постоянно гложет мысль, что после гибели тех, кто держал нас в тонусе, мы превратились в амёб, стали вялыми и апатичными, равнодушными ко всему. Ты первая оптимистка, которую я встретил за многие годы.
Алора пожала плечами.
– Это моё кредо. Я приучила себя радоваться всякой мелочи, и довольна, что мне отпущено достаточно времени, чтобы насладиться жизнью….
– Чем наслаждаться? – вскричал Аланио, – Голодом? Отсутствием азарта? Знаешь, почему я начал пить? Потому что перестал понимать, для чего создан и зачем продолжаю коптить небо. Может, мы напрасно не ушли вслед за людьми, а?
Девушка недоумённо посмотрела на возлюбленного.
– И что мы должны были сделать? – вопросила она. – Совершить массовое самоубийство? Или развязать междоусобную войну?
– А почему нет? Как ты относишься, например, к идее обязательных для всех публичных боёв до последней капли крови, в которых раз за разом побеждали бы сильнейшие, пока не перегрызли бы глотки и друг другу.
– Но это же каннибализм! – возмутилась она. – Не могу понять, что тебя не устраивает в нашем теперешнем положении? Мы унаследовали Землю, мы бессмертны и…
– Я объясню, что именно, – нависнув над Алорой, зло произнёс Аланио.
И, выпуская клыки, добавил:
– Мне нужна пища. И эйфория от охоты.
Крик, перешедший в хрип, огласил уютную обитель. А мужчина, прокусив девушке горло, высасывал из жил холодную влагу, смакуя каждый глоток. Вскоре он выцедил всё до капли и откинулся на подушки, наслаждаясь забытыми ощущениями.
С тех пор, как смертельный вирус выкосил человечество, минул век. Сотню лет вампиры страдали от голода, довольствуясь редкими выжившими жертвами и почти забыв вкус крови. А сейчас Аланио, наконец, удалось вспомнить, что же такое быть сытым.
Он посмотрел на Алору. Та лежала бледная и спокойная, ничто более её не волновало. И тут мужчина внезапно осознал, что натворил. Поддавшись жажде, стремясь испытать удовольствие от мук жертвы, он уничтожил единственное существо, которое могло бы спасти его от тоски в подаренной им обоим вечности. Боль пронзила небьющееся сердце и, закричав, Аланио кинулся прочь от дома, в котором погибла его надежда.
Вампир нёсся сквозь ночь, не замечая, куда бежит. Отчаянье молотом стучало в виски, он проклинал себя, но внезапно остановился, и в глазах его засветилась решимость. Повернув к порту, Аланио упругим шагом направился к причалу, где раньше находилась стоянка рыбацких лодок. Те давно превратились в труху, но металлические колышки для швартовки почти не пострадали от времени.
Постояв немного, глядя на неестественно большую луну и серебрящееся море, вампир смахнул слёзы и упал грудью на тронутое ржавчиной железо. А утром солнце испепелило его тело, освободив из заточения бессмертную душу, воспарившую в мир, где Аланио, наконец, обрёл покой.
Курица
С неохотой расставшись с интересным сном, Ляля пробудилась от солнечных лучей, пытающихся пробраться сквозь сомкнутые веки.
– Сколько раз я говорила, чтобы ты закрывал шторы на ночь, – недовольно пробурчала она, поворачиваясь к мужу.
Место Ильи пустовало, Ляля наморщила лоб.
– Ах, да, верно, у него же смена. Вот ещё! А я хотела, чтобы он повесил полки в коридоре. И кран в ванной бездельник наверняка не починил.
Тяжело вздохнув, женщина встала с кровати и накинула халат.
Недавно Ляля Мохова вышла на пенсию. Первый месяц она отсыпалась, наслаждаясь тем, что не надо рано подниматься и куда-то бежать, но потом наступил момент, когда пенсионерка заскучала.
От нечего делать Ляля с утра принималась пилить мужа. Илья отмалчивался, он всегда был немногословен. Не реагировал он и на обвинения в мужской несостоятельности, хотя брови его порой сурово сходились на переносье, а губы презрительно кривились при взгляде на встрёпанную, обрюзгшую женщину со следами вчерашней заветрившейся косметики на лице.
Лишь однажды Илья позволил себе возмутиться и тут же пожалел об этом, стоя под градом насмешек и оскорблений. Не в силах больше терпеть издевательства, мужчина, развернувшись, выбежал за дверь, кинув жене:
– Курица!
Дома он не появлялся неделю. Вернулся в чём ушёл – тапочках на босу ногу, вытянутых на коленках трениках и ещё более грязной, чем до исчезновения, футболке. Присмиревшая Ляля выискивала признаки многодневного кутежа, но напрасно. Муж выглядел так же, как всегда, даже слегка пополневшим, словно там, где он отсиживался, его хорошо кормили.
Напуганная бунтом супруга женщина пару дней помалкивала, а потом всё началось сызнова. Но сегодня Илья работал, и выплеснуть дурное настроение оказалось не на кого. Ах, нет, она же забыла про спящую в соседней комнате младшую дочь.
Таня, на свою беду оставшаяся с матерью после того, как последняя добилась её развода с симпатичным, подающим надежды инженером, вела себя тише воды, ниже травы. Она уже два года не могла устроиться на работу и понимала, что полностью зависит от родителей. Промолчала женщина и сейчас, когда Ляля, раздёрнув занавески, потребовала, чтобы лентяйка встала и приготовила завтрак.
Пока та чистила, резала и варила, родительница, стоя у неё за спиной, исходила ядом, называя Таню приживалкой, тунеядкой и глупой гусыней, неспособной устроить свою жизнь и сидящей на её шее. То, что сама она получает мизерную пенсию и живёт неплохо только благодаря работающему мужу, Ляля, конечно, запамятовала.
Терпение дочери явно подходило к концу, она с трудом сдерживалась, а, когда мать, утомившись, ушла в комнату и включила телевизор, Таня, швырнув ей вслед нож, вонзившийся в косяк, прошипела:
– Куриные мозги!
Позавтракав и дав распоряжения по хозяйству, Ляля нарядилась, некрасиво намазала щёки, глаза и губы и, взяв хозяйственную сумку, отправилась в магазин. Увидевшие её издалека продавцы перешёптывались:
– Идёт!
– Сейчас опять бузить начнёт!
– Курица! – слышалось отовсюду.
И они не ошиблись. Ляля придралась к яйцам, колбасе, мясу и рыбе, оставив мнение о самих торговцах на закуску. Она так кричала, что привлекла внимание старомодно одетого немолодого человека, приблизившегося к месту свары, чтобы разобраться в происходящем. – Как вы смеете так разговаривать с людьми?! – возмутился он. – Вы, похоже, считаете, что вам должны все: семья, соседи, продавцы, врачи. А сами хоть раз для других что-нибудь хорошее сделали?
От неожиданности Ляля ненадолго замолчала, а потом снова открыла рот. Таких оскорблений не слышали ни Илья, ни Таня, ни ошалевшие женщины за прилавком. А тот, на кого они сыпались, молчал, презрительно глядя на разъярённую мегеру.
Когда скандалистка, выдохшись, с гордым видом и пустой сумкой покинула магазин, мужчина негромко сказал:
– Кем её можно назвать? Шавкой? Нет. У самой мерзкой собачонки хватит ума заткнуться после пары брошенных в неё камней. Эта же не понимает ничего, словно вместо мозга у неё пузырь. Курица!
– Точно, курица, – с готовностью подхватила одна из продавщиц.
– Так тому и быть, – решил незнакомец.
И вышел, провожаемый недоумёнными взглядами персонала.
А Ляля в это время, всё ещё кипя от негодования, входила в квартиру.
– Я вернулась, – громогласно объявила она.
И, кинув ключи на тумбочку, оперлась о стену, снимая обувь и размышляя. Надо же! Какой-то мужичонка, у которого даже нет средств, чтобы приобрести себе нормальную одежду, посмел указывать, как себя вести, ей – Ляле, которой никто никогда не смел возражать!
От злости, нет ли, но у неё закружилась голова, а когда женщина пришла в себя, то всё вокруг – двери, стены, мебель показались ей какими-то уж слишком большими и размытыми.
– Давление подскочило, – подумала Ляля, – надо прилечь.
И, с трудом передвигая ставшие странно неудобными ноги, направилась к дивану.
Вскоре вернулся Илья. Скинув ботинки, он прошёл в комнату, ожидая привычных нападок, и застыл на пороге.
– Танечка, – позвал мужчина.
А когда та прибежала, спросил растерянно:
– Танюша, откуда здесь взялась курица? Очередная причуда матери?
Женщина, потеряв дар речи, смотрела на птицу, которая, вытащив голову из-под крыла, взъерошила перья, заорала что-то на своём языке, и, слетев на пол, накинулась на Илью. Тот вскрикнул, почувствовав резкую боль в ноге.
– Она клюётся, – пожаловался он, – да сильно как.
И решительно схватил агрессивное существо за шею.
– Нет уж, дорогая, – говорил мужчина, сжимая пальцы, – мне одной злобной курицы вполне хватает.
Пройдя на кухню, он выкинул полузадушенную птицу в окно. Та с кудахтаньем полетела вниз.
– Она не разобьётся? – испуганно спросила Таня. – Всё-таки пятый этаж.
Отец почесал в затылке.
– Не должна…. – неуверенно отозвался он.
И по пояс высунулся в открытую створку. Дочь присоединилась к нему. Оба увидели, как незнакомый человек бомжеватого вида, воровато оглянувшись, схватил пернатую забияку, уже направившуюся к подъезду, и, зажав подмышкой, потащил в сторону частных домов.
– Ну, слава богу, жива, – с облегчением вздохнула Таня.
А Илья засмеялся:
– Пускай теперь мужик с ней мучается.
– Что тебе на ужин приготовить, пап? – поинтересовалась женщина, улыбнувшись отцу.
– Пожарь картошки, – попросил тот. – После этого происшествия мне почему-то не хочется мяса. А впрочем, на твоё усмотрение.
И отправился чинить кран.
Через три дня в полицию поступило заявление от Ильи Алексеевича Мохова об исчезновении его жены Ольги Евгеньевны. Несмотря на показания Татьяны Ильиничны, сообщившей, что мать возвращалась домой, подозрение пало на человека, ушедшего вслед за той из магазина. Но, к большому сожалению законников, отыскать его не удалось.
Илья недолго грустил из-за пропажи Ляли, через месяц он сошёлся с женщиной, с которой встречался уже давно. К Тане вернулся муж, у них родился ребёнок, и обе семьи прекрасно ладили и радовались жизни.
А товарки долго ещё смеялись над молоденькой продавщицей, уверявшей, что странный мужчина, осадивший сварливую бабу, оседлал метлу, ожидавшую его у ближайшей помойки, и, описав в воздухе дугу, улетел в неизвестном направлении.
Лиза и Франц
Дверь отворилась. Подбадривая и подталкивая друг друга, мы вошли в квартиру, куда мечтали попасть уже почти полгода, с нетерпением ожидая очереди.
Франц нервничал. Дважды он больно наступил мне на ногу, а я, не решаясь кричать, оба раза издала придушенный писк и зло посмотрела на спутника. Тот ответил потерянным взглядом, и, решившись, наконец, шагнул в комнату. Я последовала за ним.
Нас встретила темнота. Нет, конечно, свет пробивался сквозь щёлочку в задёрнутых шторах, его излучали маленькие точечные светильники, беспорядочно разбросанные по помещению, но в душу постепенно проникал мрак, рождённый гнетущей магической атмосферой необычного жилища.
Женщина, чьё лицо наполовину скрывали чёрные очки, пристально разглядывала гостей, прячась в тенях, и заметили её мы не сразу. Когда же она шагнула из тьмы в переплетение таинственных бликов, отбрасываемых странной формы посудой на полках, и я, и Франц подпрыгнули от неожиданности.
– Лииза, – раздался испуганный шёпот друга. – Бо…боюсь!
Я не отозвалась, поскольку сама находилась в плену страха. Колдунья села к столу и, крутя в руках предмет, похожий на высушенный человеческий палец, спросила низким голосом:
– Что вам нужно?
– Здорово нас надули! – весело сказал он. – Я даже не сомневался, что всё происходит на самом деле. А ты, оказывается, герой!
Борис перевёл на него невидящий взгляд и слабым голосом поинтересовался:
– Зачем всё это?
– Проверка на вшивость, – ответил начальник экспедиции. – Зато теперь наши наниматели знают, кто на что способен, и уверены, что мы правильно поведём себя в критической ситуации.
Техник взглянул на тело, накрытое тёмной тканью, и промолвил:
– Товальд заплатил за их сомнения слишком дорого.
Командир развёл руками.
– К сожалению, это неминуемые издержки нашей профессии.
– Издержки? Человеческая жизнь, погубленная просто так, безо всякого смысла, ради любопытства – издержки?! Насколько же низко она будет цениться в космосе, если уже здесь – на Земле с людьми обращаются, как с подопытными животными!
Собеседник потупился, не зная, что сказать, а Борис, отвернувшись от него, подошёл к группе оживлённо беседующих учёных и ровным тоном произнёс:
– Я отказываюсь от участия в экспедиции. Для вас меня больше не существует, я погиб вместе с Товальдом.
И двинулся к выходу, не обращая внимания на встревоженные оклики.
Открыв дверь, Борис с наслаждением вдохнул свежий после дождя воздух, подставил лицо солнцу и, покинув охраняемую территорию, направил шаги к тому новому, что ждало его впереди.
В тисках вечности
Сияла полная луна, шёл третий час ночи. Город был пуст и тёмен, и лишь иногда силуэт припозднившегося прохожего, спешащего вернуться в своё жилище, вырисовывался на фоне огромного ночного светила.
– Тук-тук, шлёп-шлёп, – пьяно напевал Аланио, отбивая подошвами ритм им же самим сочиненной песенки, – ту-ру-ру, ла-ла-ла.
Весельчак попытался, подпрыгнув, стукнуть каблуком о каблук, но упал, больно ударившись носом. Состояние душевного подъёма мгновенно сменилось унынием, и сидящий на асфальте мужчина заплакал, причитая и постанывая. Увлечённый переживаниями, он не услышал, как по тротуару процокали туфельки, и рядом остановилась девушка лет двадцати пяти.
– Вам плохо? Могу я чем-нибудь помочь?
Аланио взглянул на неё.
– Я никак не найду свой дом, – жалобно произнёс он. – Уже час брожу я по этому кладбищу, и не вижу ни одного знакомого здания.
– Зачем вы так много выпили? – с упрёком сказала незнакомка, помогая ему подняться. – Разве вам неизвестно, какой вред наносит нашему мозгу спиртное.
– Пожалуйста, не надо лекций о вреде алкоголя, – попросил Аланио, опираясь на её руку и неуверенно шагая, – должен же я как-то убивать время.
– Но не обязательно таким способом, – настаивала она. – Вы могли бы почитать что-нибудь, да и, вообще, разве мало интересного оставила нам прежняя цивилизация.
Собеседник, икнув, извинился:
– Простите…. Я разучился. События, потрясшие мир, повлияли и на мои интеллектуальные способности.
Его спутница рассмеялась:
– Не придумывайте. Читать – это всё равно, что кататься на велосипеде, утратить раз полученные навыки невозможно.
– Наверное, вы правы, – согласился Аланио. – Но напиваться ежедневно всё-таки лучше. Меньше думаешь, меньше мучаешься.
Девушка остановилась.
– Если вы не против, я приглашу вас к себе, – предложила она, – и попытаюсь отвлечь от тяжёлых мыслей. Мне тоже надоело одиночество.
Мужчина хмыкнул:
– Вы предлагаете мне интрижку?
– Нет, – улыбнулась собеседница, – это не для меня. Я хочу роман.
Аланио задумался.
– Что ж, – сказал он, наконец, – почему бы и нет. Как вас зовут?
– Алора.
– Чудесное имя, такое же красивое, как ты сама. Идём, я уже предвкушаю наслаждение.
Девушка так старалась угодить избраннику, что на некоторое время ей удалось победить и его хандру, и тягу к горячительным напиткам. Но бежали дни, проходили недели, и уныние вновь начало овладевать несчастным.
– Как ты справляешься, как можешь существовать в этой атмосфере распада? – спросил он её однажды, лёжа рядом в постели. – Меня постоянно гложет мысль, что после гибели тех, кто держал нас в тонусе, мы превратились в амёб, стали вялыми и апатичными, равнодушными ко всему. Ты первая оптимистка, которую я встретил за многие годы.
Алора пожала плечами.
– Это моё кредо. Я приучила себя радоваться всякой мелочи, и довольна, что мне отпущено достаточно времени, чтобы насладиться жизнью….
– Чем наслаждаться? – вскричал Аланио, – Голодом? Отсутствием азарта? Знаешь, почему я начал пить? Потому что перестал понимать, для чего создан и зачем продолжаю коптить небо. Может, мы напрасно не ушли вслед за людьми, а?
Девушка недоумённо посмотрела на возлюбленного.
– И что мы должны были сделать? – вопросила она. – Совершить массовое самоубийство? Или развязать междоусобную войну?
– А почему нет? Как ты относишься, например, к идее обязательных для всех публичных боёв до последней капли крови, в которых раз за разом побеждали бы сильнейшие, пока не перегрызли бы глотки и друг другу.
– Но это же каннибализм! – возмутилась она. – Не могу понять, что тебя не устраивает в нашем теперешнем положении? Мы унаследовали Землю, мы бессмертны и…
– Я объясню, что именно, – нависнув над Алорой, зло произнёс Аланио.
И, выпуская клыки, добавил:
– Мне нужна пища. И эйфория от охоты.
Крик, перешедший в хрип, огласил уютную обитель. А мужчина, прокусив девушке горло, высасывал из жил холодную влагу, смакуя каждый глоток. Вскоре он выцедил всё до капли и откинулся на подушки, наслаждаясь забытыми ощущениями.
С тех пор, как смертельный вирус выкосил человечество, минул век. Сотню лет вампиры страдали от голода, довольствуясь редкими выжившими жертвами и почти забыв вкус крови. А сейчас Аланио, наконец, удалось вспомнить, что же такое быть сытым.
Он посмотрел на Алору. Та лежала бледная и спокойная, ничто более её не волновало. И тут мужчина внезапно осознал, что натворил. Поддавшись жажде, стремясь испытать удовольствие от мук жертвы, он уничтожил единственное существо, которое могло бы спасти его от тоски в подаренной им обоим вечности. Боль пронзила небьющееся сердце и, закричав, Аланио кинулся прочь от дома, в котором погибла его надежда.
Вампир нёсся сквозь ночь, не замечая, куда бежит. Отчаянье молотом стучало в виски, он проклинал себя, но внезапно остановился, и в глазах его засветилась решимость. Повернув к порту, Аланио упругим шагом направился к причалу, где раньше находилась стоянка рыбацких лодок. Те давно превратились в труху, но металлические колышки для швартовки почти не пострадали от времени.
Постояв немного, глядя на неестественно большую луну и серебрящееся море, вампир смахнул слёзы и упал грудью на тронутое ржавчиной железо. А утром солнце испепелило его тело, освободив из заточения бессмертную душу, воспарившую в мир, где Аланио, наконец, обрёл покой.
Курица
С неохотой расставшись с интересным сном, Ляля пробудилась от солнечных лучей, пытающихся пробраться сквозь сомкнутые веки.
– Сколько раз я говорила, чтобы ты закрывал шторы на ночь, – недовольно пробурчала она, поворачиваясь к мужу.
Место Ильи пустовало, Ляля наморщила лоб.
– Ах, да, верно, у него же смена. Вот ещё! А я хотела, чтобы он повесил полки в коридоре. И кран в ванной бездельник наверняка не починил.
Тяжело вздохнув, женщина встала с кровати и накинула халат.
Недавно Ляля Мохова вышла на пенсию. Первый месяц она отсыпалась, наслаждаясь тем, что не надо рано подниматься и куда-то бежать, но потом наступил момент, когда пенсионерка заскучала.
От нечего делать Ляля с утра принималась пилить мужа. Илья отмалчивался, он всегда был немногословен. Не реагировал он и на обвинения в мужской несостоятельности, хотя брови его порой сурово сходились на переносье, а губы презрительно кривились при взгляде на встрёпанную, обрюзгшую женщину со следами вчерашней заветрившейся косметики на лице.
Лишь однажды Илья позволил себе возмутиться и тут же пожалел об этом, стоя под градом насмешек и оскорблений. Не в силах больше терпеть издевательства, мужчина, развернувшись, выбежал за дверь, кинув жене:
– Курица!
Дома он не появлялся неделю. Вернулся в чём ушёл – тапочках на босу ногу, вытянутых на коленках трениках и ещё более грязной, чем до исчезновения, футболке. Присмиревшая Ляля выискивала признаки многодневного кутежа, но напрасно. Муж выглядел так же, как всегда, даже слегка пополневшим, словно там, где он отсиживался, его хорошо кормили.
Напуганная бунтом супруга женщина пару дней помалкивала, а потом всё началось сызнова. Но сегодня Илья работал, и выплеснуть дурное настроение оказалось не на кого. Ах, нет, она же забыла про спящую в соседней комнате младшую дочь.
Таня, на свою беду оставшаяся с матерью после того, как последняя добилась её развода с симпатичным, подающим надежды инженером, вела себя тише воды, ниже травы. Она уже два года не могла устроиться на работу и понимала, что полностью зависит от родителей. Промолчала женщина и сейчас, когда Ляля, раздёрнув занавески, потребовала, чтобы лентяйка встала и приготовила завтрак.
Пока та чистила, резала и варила, родительница, стоя у неё за спиной, исходила ядом, называя Таню приживалкой, тунеядкой и глупой гусыней, неспособной устроить свою жизнь и сидящей на её шее. То, что сама она получает мизерную пенсию и живёт неплохо только благодаря работающему мужу, Ляля, конечно, запамятовала.
Терпение дочери явно подходило к концу, она с трудом сдерживалась, а, когда мать, утомившись, ушла в комнату и включила телевизор, Таня, швырнув ей вслед нож, вонзившийся в косяк, прошипела:
– Куриные мозги!
Позавтракав и дав распоряжения по хозяйству, Ляля нарядилась, некрасиво намазала щёки, глаза и губы и, взяв хозяйственную сумку, отправилась в магазин. Увидевшие её издалека продавцы перешёптывались:
– Идёт!
– Сейчас опять бузить начнёт!
– Курица! – слышалось отовсюду.
И они не ошиблись. Ляля придралась к яйцам, колбасе, мясу и рыбе, оставив мнение о самих торговцах на закуску. Она так кричала, что привлекла внимание старомодно одетого немолодого человека, приблизившегося к месту свары, чтобы разобраться в происходящем. – Как вы смеете так разговаривать с людьми?! – возмутился он. – Вы, похоже, считаете, что вам должны все: семья, соседи, продавцы, врачи. А сами хоть раз для других что-нибудь хорошее сделали?
От неожиданности Ляля ненадолго замолчала, а потом снова открыла рот. Таких оскорблений не слышали ни Илья, ни Таня, ни ошалевшие женщины за прилавком. А тот, на кого они сыпались, молчал, презрительно глядя на разъярённую мегеру.
Когда скандалистка, выдохшись, с гордым видом и пустой сумкой покинула магазин, мужчина негромко сказал:
– Кем её можно назвать? Шавкой? Нет. У самой мерзкой собачонки хватит ума заткнуться после пары брошенных в неё камней. Эта же не понимает ничего, словно вместо мозга у неё пузырь. Курица!
– Точно, курица, – с готовностью подхватила одна из продавщиц.
– Так тому и быть, – решил незнакомец.
И вышел, провожаемый недоумёнными взглядами персонала.
А Ляля в это время, всё ещё кипя от негодования, входила в квартиру.
– Я вернулась, – громогласно объявила она.
И, кинув ключи на тумбочку, оперлась о стену, снимая обувь и размышляя. Надо же! Какой-то мужичонка, у которого даже нет средств, чтобы приобрести себе нормальную одежду, посмел указывать, как себя вести, ей – Ляле, которой никто никогда не смел возражать!
От злости, нет ли, но у неё закружилась голова, а когда женщина пришла в себя, то всё вокруг – двери, стены, мебель показались ей какими-то уж слишком большими и размытыми.
– Давление подскочило, – подумала Ляля, – надо прилечь.
И, с трудом передвигая ставшие странно неудобными ноги, направилась к дивану.
Вскоре вернулся Илья. Скинув ботинки, он прошёл в комнату, ожидая привычных нападок, и застыл на пороге.
– Танечка, – позвал мужчина.
А когда та прибежала, спросил растерянно:
– Танюша, откуда здесь взялась курица? Очередная причуда матери?
Женщина, потеряв дар речи, смотрела на птицу, которая, вытащив голову из-под крыла, взъерошила перья, заорала что-то на своём языке, и, слетев на пол, накинулась на Илью. Тот вскрикнул, почувствовав резкую боль в ноге.
– Она клюётся, – пожаловался он, – да сильно как.
И решительно схватил агрессивное существо за шею.
– Нет уж, дорогая, – говорил мужчина, сжимая пальцы, – мне одной злобной курицы вполне хватает.
Пройдя на кухню, он выкинул полузадушенную птицу в окно. Та с кудахтаньем полетела вниз.
– Она не разобьётся? – испуганно спросила Таня. – Всё-таки пятый этаж.
Отец почесал в затылке.
– Не должна…. – неуверенно отозвался он.
И по пояс высунулся в открытую створку. Дочь присоединилась к нему. Оба увидели, как незнакомый человек бомжеватого вида, воровато оглянувшись, схватил пернатую забияку, уже направившуюся к подъезду, и, зажав подмышкой, потащил в сторону частных домов.
– Ну, слава богу, жива, – с облегчением вздохнула Таня.
А Илья засмеялся:
– Пускай теперь мужик с ней мучается.
– Что тебе на ужин приготовить, пап? – поинтересовалась женщина, улыбнувшись отцу.
– Пожарь картошки, – попросил тот. – После этого происшествия мне почему-то не хочется мяса. А впрочем, на твоё усмотрение.
И отправился чинить кран.
Через три дня в полицию поступило заявление от Ильи Алексеевича Мохова об исчезновении его жены Ольги Евгеньевны. Несмотря на показания Татьяны Ильиничны, сообщившей, что мать возвращалась домой, подозрение пало на человека, ушедшего вслед за той из магазина. Но, к большому сожалению законников, отыскать его не удалось.
Илья недолго грустил из-за пропажи Ляли, через месяц он сошёлся с женщиной, с которой встречался уже давно. К Тане вернулся муж, у них родился ребёнок, и обе семьи прекрасно ладили и радовались жизни.
А товарки долго ещё смеялись над молоденькой продавщицей, уверявшей, что странный мужчина, осадивший сварливую бабу, оседлал метлу, ожидавшую его у ближайшей помойки, и, описав в воздухе дугу, улетел в неизвестном направлении.
Лиза и Франц
Дверь отворилась. Подбадривая и подталкивая друг друга, мы вошли в квартиру, куда мечтали попасть уже почти полгода, с нетерпением ожидая очереди.
Франц нервничал. Дважды он больно наступил мне на ногу, а я, не решаясь кричать, оба раза издала придушенный писк и зло посмотрела на спутника. Тот ответил потерянным взглядом, и, решившись, наконец, шагнул в комнату. Я последовала за ним.
Нас встретила темнота. Нет, конечно, свет пробивался сквозь щёлочку в задёрнутых шторах, его излучали маленькие точечные светильники, беспорядочно разбросанные по помещению, но в душу постепенно проникал мрак, рождённый гнетущей магической атмосферой необычного жилища.
Женщина, чьё лицо наполовину скрывали чёрные очки, пристально разглядывала гостей, прячась в тенях, и заметили её мы не сразу. Когда же она шагнула из тьмы в переплетение таинственных бликов, отбрасываемых странной формы посудой на полках, и я, и Франц подпрыгнули от неожиданности.
– Лииза, – раздался испуганный шёпот друга. – Бо…боюсь!
Я не отозвалась, поскольку сама находилась в плену страха. Колдунья села к столу и, крутя в руках предмет, похожий на высушенный человеческий палец, спросила низким голосом:
– Что вам нужно?
