Для тех, кто на заводах никогда не работал, поясню. В общем, если под этот пресс, размером с трехэтажный дом, поставить любимого начальника, а затем нажать на красную кнопочку, то от любимого начальника останутся приятные воспоминания.
Поскольку иностранцы на нашем предприятии были гостями более, чем редкими, наш генеральный директор Петр Филиппович решил провести встречу с «инопланетянином», приняв беспрецедентные меры безопасности: трезвым и без мата.
Разложив на столе рекламные проспекты, датчанин заявил генеральному директору, что считает наш завод одним из лучших в мире. Это есть такой известный торговый прием: хочешь что-нибудь продать клиенту — похвали его. Наш генеральный директор, конечно, обалдел от такого признания и даже растерялся. Ну, не мог же он сказать этому капиталисту, что у «одного из лучших заводов в мире» нет денег не то, чтобы на пресс, а даже на зарплату рабочим. Но наш директор — калач тертый. Он быстро нашелся. Он сделал важный вид и заявил, что, безусловно, высоко оценивает все преимущества пресса усилием 800 тонн. Что именно пресса усилием 800 тонн так не хватает нашему заводу для производства кухонных кастрюль, ставших основным видом его деятельности после конверсии. И что именно пресс усилием 800 тонн позволит нашему заводу сделать свои кастрюли самыми раскастрюлистыми кастрюлями в мире. Так что вопрос о приобретении пресса он обязательно рассмотрит. Но только после того, как даст «добро» главный технолог.
Датчанин, который не имел ни малейшего понятия о процветающем на нашем заводе «футболе», радостно бросился к главному технологу. Он битый час расхваливал пресс, прыгал вокруг главного технолога, словно молодой кенгуру, показывал таблицы, схемы, графики. Главный технолог внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы. А когда совершенно обессиленный датчанин замолк и уставился на него глазами, полными надежды, спокойно сказал, что уважаемый господин обратился не по адресу, и что подбором оборудования на заводе занимается главный механик.
Бедный датчанин пошел к главному механику и снова битый час расхваливал свой пресс, прыгая вокруг главного механика, словно кенгуру, но только теперь уже не молодой, а весьма почтенного возраста, показывал таблицы, схемы, графики. Главный механик внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы. А когда совершенно охрипший датчанин замолк и уставился на него глазами, полными мольбы, спокойно сказал, что уважаемый господин обратился не по адресу, и что по вопросу оборудования лучше всего обратиться к главному инженеру.
Обомлевший датчанин едва не потерял сознание. Он пошел к главному инженеру и из последних сил битый час снова расхваливал свой пресс, прыгал вокруг главного инженера, словно кенгуру-инвалид, показывал таблицы, схемы, графики. Главному инженеру, как и главному механику, а также главному технологу, тоже было нечего делать. Поэтому он внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы. А когда полумертвый датчанин замолк и уставился на него глазами, которые уже абсолютно ничего не выражали, спокойно сказал, что уважаемый господин обратился не по адресу, и что ему следует пройти к главному технологу.
Несчастный датчанин опять побрел к главному технологу. Тот снова послал его к главному механику. Главный механик опять послал его к главному инженеру, затем снял телефонную трубку и «послал» главного технолога. Главный инженер послал датчанина обратно к главному технологу, снял телефонную трубку, «послал» главного механика, затем пошел к главному технологу, и тоже его «послал». Затем они вместе с главным технологом «послали» главного механика, после чего втроем пошли к Генеральному директору, «послали» друг друга в его присутствии и, наконец, сообща решили, что подбором оборудования на заводе должен заниматься начальник отдела снабжения, который накануне ушел в отпуск…
Клавдия Трофимовна и Ирочка смеялись над рассказом Эльвиры Степановны до слез. У них даже потекла косметика. Что касается меня, то я не смеялся. Мне было жаль бедного датчанина, который думал, что приехал в нормальную страну, зашел на нормальный завод, и который, наверное, теперь понял, как он ошибся, и почему в нашу экономику так плохо поступают иностранные инвестиции. К тому же у меня в расчетах возникла проблема чисто инженерного характера, и я с ужасом почувствовал, что без консультации Валерия Семеновича мне не обойтись. Предвкушая, какой «теплый» прием ждет меня с его стороны, я взял чертеж, вышел из отдела и пошел в третий цех.
Мой путь лежал через девятый цех. Именно девятому цеху я оказался обязан своим перерождением. Там на меня упала кран-балка. Ну, не совсем, конечно, на меня. Случись это так, от меня точно осталась бы лепешка. Точнее будет сказать, что кран-балка упала рядом со мной. Но какой-то своей частью она задела мою голову. В результате я оказался без сознания. Помню только, что сначала сверху раздался какой-то грохот, затем я ощутил сильный удар по голове, в моих глазах заплясали звездочки, потемнело, после чего наступила мертвая тишина…
— 2 —
Когда я очнулся, первым делом у меня возник вопрос, что со мной произошло и где я нахожусь? Голова страшно гудела, во рту пересохло, а представшая перед моими глазами белая дверь с небольшим окошечком посередине, из которого пробивался тусклый электрический свет, как-то не особо вязалась с той картиной, которая запечатлелась в моей памяти перед тем, как я потерял сознание: заводской цех и испуганные глаза рабочих, смотревших куда-то поверх меня.
Я пошевелился. Подо мной заскрипело. Я понял, что лежу на пружинной кровати. Я поднял руку и провел ею по лицу. Моя голова была обмотана бинтом. Я покрутил головой и посмотрел по сторонам. Выкрашенные синей масляной краской стены, узкие металлические кровати, неказистые тумбочки, а также своеобразный хлорный запах, присущий в основном медицинским учреждениям, не оставляли сомнений, что я нахожусь в больничной палате. Сзади меня послышалось какое-то движение.
— Что, очнулся, милый? — донесся до меня низкий женский голос с характерной хрипотцой, присущей обычно людям старшего возраста. — Ну, и слава богу.
Я скосил глаза и увидел невысокую пожилую женщину лет шестидесяти, в серой шерстяной кофте и черной юбке. Частые и глубокие морщины на ее лице давали достаточно точное представление об ее возрасте — лет пятьдесят пять — шестьдесят. Она сидела на стуле возле соседней кровати и смотрела на меня.
— Пить, — попросил я, почувствовав невыносимую жажду.
— Сейчас, сейчас, касатик, — ласково сказала женщина, налила воду из стоявшего на тумбочке графина в стакан и поднесла ко мне. Я приподнялся, взял стакан и стал жадно пить.
— Ну, вот и хорошо, что очнулся, — улыбнулась женщина. — Будет теперь моему деду с кем поговорить.
Выпив воду, я отдал ей стакан, который она снова поставила на тумбочку, вытер губы и оглянулся. Позади меня, на соседней кровати, полулежал худощавый бородатый старик в полосатой больничной пижаме и с интересом смотрел на меня.
— С возвращением на этот свет, — бодро воскликнул он.
— Здравствуйте, — ответил я.
То, что рассказали мне Мария Петровна и Степан Тимофеевич, — именно так звали моих новых знакомых, — заставило меня содрогнуться. Оказывается, я пролежал без сознания целых два дня, врачи поставили мне диагноз «сильное сотрясение мозга» и вывели неутешительный вердикт: жить будет, но может остаться дурачком. Последняя перспектива меня, конечно, обеспокоила, хотя в данный момент никакого помутнения рассудка я не ощущал.
— Пойду-ка, дежурного врача позову, — сказала Мария Петровна и вышла из палаты.
— Ну, как самочувствие? — поинтересовался Степан Тимофеевич.
— Нормально, — ответил я. — Только голова что-то очень гудит.
— Повезло тебе, — усмехнулся Степан Тимофеевич. — Еще бы чуть-чуть, и с Господом Богом бы общался. Есть хочешь?
После этого вопроса я ощутил, что жутко голоден. И это было неудивительно. Если я пролежал без сознания два дня, и мой желудок все это время оставался без работы, то его бурное недовольство было вполне естественным. Я утвердительно кивнул головой и спросил:
— А когда здесь обед?
— Обед уже прошел, — ответил Степан Тимофеевич. — Теперь только ужин. В семь часов он будет, через сорок минут. Хочешь, пока бутерброд с колбасой дам?
Как ни соблазнителен был для меня этот бутерброд, я отрицательно помотал головой. Неудобно как-то. Все-таки, чужие люди.
— Да чего ты стесняешься? — удивился Степан Тимофеевич. — Подумаешь, какой-то бутерброд! Держи, не стесняйся. Подкрепись.
Степан Тимофеевич поднялся и, прихрамывая, подошел ко мне. Бутерброд выглядел так аппетитно, а мой желудок так сильно возмущался своей пустотой, что я, скрепя сердце, все же взял предложенную мне еду, мысленно поклявшись, что обязательно каким-нибудь образом отблагодарю своего соседа по палате за его доброту. Когда я съел этот бутерброд, у меня появилось такое ощущение, что вкуснее него я ничего в жизни еще не ел. Тем временем дверь палаты открылась, и к нам, вместе с Марией Петровной, зашел усатый молодой человек с кавказскими чертами лица. Судя по белому халату и белой шапочке, это и был дежурный врач.
— О, он уже трапезничает! — весело воскликнул он, глядя на меня.
Я дожевал последний кусок бутерброда и поздоровался.
— Ну, как мы себя чувствуем? — спросил врач, наклонился ко мне, отогнул большими пальцами обеих рук мои веки и внимательно стал рассматривать мои зрачки.
— Дмитрий Вахтангович как узнал, что вы пришли в себя, тут же отложил все свои дела и бросился к вам, — со значением произнесла Мария Петровна.
Я ответил Дмитрию Вахтанговичу, что чувствую себя нормально, но пожаловался на нудный гул в голове.
— Это пройдет, — ответил врач. — День-два — и все будет в норме. Резких болей в голове не ощущаете?
— Нет, — ответил я.
— А в спине?
— Нет.
— А ну-ка, встаньте с кровати и пройдитесь.
Я поднялся и прошелся по палате взад-вперед. Прошелся, правда, несколько неуклюже. Из-за того, что я лежал без сознания два дня, мои ноги затекли и не очень хорошо меня слушались.
— Прекрасно, — сказал врач. — А теперь встаньте прямо, закройте глаза, вытяните руку вперед и попробуйте дотронуться указательным пальцем до кончика своего носа.
Я закрыл глаза и выполнил просьбу Дмитрия Вахтанговича.
— Все нормально, — сказал он. — Позвоночник у вас не задет, координация движений хорошая. Садитесь на кровать.
Я присел. Врач взял стул и сел напротив меня.
— Сейчас я буду задавать вам вопросы, а вы будете мне на них отвечать. Итак, как вас зовут?
— Воробьев Илья Сергеевич, — ответил я.
— Сколько вам лет?
— Тридцать семь.
— Где вы живете?
Я назвал свой домашний адрес. После этого Дмитрий Вахтангович спросил, где и кем я работаю, как зовут моих сослуживцев, мой домашний телефон, в какой я учился школе, какой окончил институт, помню ли я события того дня, когда со мной произошло несчастье. На все его вопросы я дал точные ответы. Врач облегченно вздохнул.
— Ну, слава богу. С памятью у вас тоже все в порядке.
После этого Дмитрий Вахтангович стал ощупывать мою забинтованную голову.
— Здесь больно?
— Нет.
— А здесь?
— Нет.
— А вот здесь?
— Больновато, — признался я, отшатнувшись, ибо последнее прикосновение руки Дмитрия Вахтанговича в область темени действительно причинило мне некоторую боль.
— Это место ушиба, — успокоил меня доктор. — Заживет. Я думаю, долго вам у нас лежать не придется. Подержим вас здесь недельку, максимум полторы, после чего отпустим вас на волю.
Он поднялся со стула и направился к выходу из палаты.
— Если вдруг почувствуете что-то не так, сразу обращайтесь, — бросил он, едва повернув голову и закрыл за собой дверь.
— Ну, вот и славно, — обрадовалась Мария Петровна. — Все с вами будет в порядке. У моего Степана Тимофеевича хуже было. Его машина сбила. Перелом берцовой кости. Уже третий месяц здесь лежит. Еще не скоро обещают выписать. А вам всего неделю здесь куковать. Это ерунда.
Мы еще поговорили о том да сём, сходили на ужин в больничную столовую, Степан Тимофеевич проводил супругу, после чего мы легли спать.
Странности начались на следующий день. Когда я утром проснулся, я почувствовал, что гул в моей голове заметно ослаб. Это меня обрадовало. Похоже, я действительно быстро иду на поправку.
Я поднялся, надел пижаму, взял полотенце, которое висело на спинке моей кровати, и отправился умываться. Но едва я вышел в коридор, который был наполнен больными, получавшими у стойки медсестры свои лекарства, как в моей голове снова как будто заработал трансформатор. Сквозь весьма неприятное жужжание прорывались какие-то звуки, напоминавшие треск и щелчки, как в радиоприемнике, который настраивают на определенную волну. Нет, они не были сильными, они не сводили меня с ума. Просто, все это было как-то странно и непривычно. Я в испуге остановился. Такого со мной еще никогда не случалось. Проходившая мимо санитарка внимательно посмотрела на меня.
— Вам плохо? — спросила она.
— Да нет, ничего страшного, — соврал я. — Голова просто немного закружилась, и только.
— Бывает, — заметила санитарка. — Может, вам лучше пока посидеть?
Я присел на стоявшую у стены тахту. Санитарка еще раз окинула меня тревожным взглядом и пошла дальше по коридору. Гул в голове не умолкал. Треск тоже. Мимо меня проходили больные, медсестры, врачи. Я заметил, что когда кто-либо из них ко мне приближался, треск в моей голове усиливался, а когда отходил — треск ослабевал. Все это было странно и непонятно. Скоро будет утренний обход. Нужно обязательно все рассказать врачу. Может, у меня и правда что-то серьезное? Я еще немного посидел, затем поднялся и пошел в умывальник.
Умывшись, я вернулся в палату и снова лег на кровать. Едва я принял горизонтальное положение, как гул и треск в моей голове заметно стихли. Может, мне пока противопоказаны движения? Может, будет лучше, если я весь день проведу в палате?
На соседней кровати заворочался просыпающийся Степан Тимофеевич.
— Уже полдевятого? — произнес он сонным голосом. — Однако, пора подниматься. Через полчаса завтрак. А ты давно встал?
— Нет, — откликнулся я. — Минут двадцать назад.
Степан Тимофеевич надел пижаму, застелил постель, взял свое полотенце и вышел из палаты. А я продолжал предаваться беспокойным размышлениям. Что со мной такое происходит? Что означают этот гул и эти пощелкивания? Почему они то появляются, то исчезают? И от чего все это зависит? А вдруг у меня и правда «поехала крыша»? Так это или нет, но со мной явно творилось что-то неладное, и это было очевидно.
Я попытался себя успокоить, для чего раза три глубоко вдохнул и выдохнул. Есть такой известный способ борьбы с волнением. Но он не помог. Моя тревога не ослабла. Она была слишком сильной, чтобы ее можно было унять таким простым образом. Но у меня при этом появилась интересная мысль. Точнее, догадка, которую необходимо было проверить. Я поднялся с кровати и вышел в коридор. Гул и треск в моей голове усилились. Затем я вернулся в палату. Гул и треск стихли. Разница между коридором и палатой была только одна. В палате, кроме меня, больше никого не было, а в коридоре находились люди. Что же это такое получается? Неужели мой мозг, каким-то образом, стал улавливать чужие биотоки? Но это же невероятно! При всей кажущейся логичности такого объяснения, я не мог в него поверить.
Поскольку иностранцы на нашем предприятии были гостями более, чем редкими, наш генеральный директор Петр Филиппович решил провести встречу с «инопланетянином», приняв беспрецедентные меры безопасности: трезвым и без мата.
Разложив на столе рекламные проспекты, датчанин заявил генеральному директору, что считает наш завод одним из лучших в мире. Это есть такой известный торговый прием: хочешь что-нибудь продать клиенту — похвали его. Наш генеральный директор, конечно, обалдел от такого признания и даже растерялся. Ну, не мог же он сказать этому капиталисту, что у «одного из лучших заводов в мире» нет денег не то, чтобы на пресс, а даже на зарплату рабочим. Но наш директор — калач тертый. Он быстро нашелся. Он сделал важный вид и заявил, что, безусловно, высоко оценивает все преимущества пресса усилием 800 тонн. Что именно пресса усилием 800 тонн так не хватает нашему заводу для производства кухонных кастрюль, ставших основным видом его деятельности после конверсии. И что именно пресс усилием 800 тонн позволит нашему заводу сделать свои кастрюли самыми раскастрюлистыми кастрюлями в мире. Так что вопрос о приобретении пресса он обязательно рассмотрит. Но только после того, как даст «добро» главный технолог.
Датчанин, который не имел ни малейшего понятия о процветающем на нашем заводе «футболе», радостно бросился к главному технологу. Он битый час расхваливал пресс, прыгал вокруг главного технолога, словно молодой кенгуру, показывал таблицы, схемы, графики. Главный технолог внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы. А когда совершенно обессиленный датчанин замолк и уставился на него глазами, полными надежды, спокойно сказал, что уважаемый господин обратился не по адресу, и что подбором оборудования на заводе занимается главный механик.
Бедный датчанин пошел к главному механику и снова битый час расхваливал свой пресс, прыгая вокруг главного механика, словно кенгуру, но только теперь уже не молодой, а весьма почтенного возраста, показывал таблицы, схемы, графики. Главный механик внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы. А когда совершенно охрипший датчанин замолк и уставился на него глазами, полными мольбы, спокойно сказал, что уважаемый господин обратился не по адресу, и что по вопросу оборудования лучше всего обратиться к главному инженеру.
Обомлевший датчанин едва не потерял сознание. Он пошел к главному инженеру и из последних сил битый час снова расхваливал свой пресс, прыгал вокруг главного инженера, словно кенгуру-инвалид, показывал таблицы, схемы, графики. Главному инженеру, как и главному механику, а также главному технологу, тоже было нечего делать. Поэтому он внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы. А когда полумертвый датчанин замолк и уставился на него глазами, которые уже абсолютно ничего не выражали, спокойно сказал, что уважаемый господин обратился не по адресу, и что ему следует пройти к главному технологу.
Несчастный датчанин опять побрел к главному технологу. Тот снова послал его к главному механику. Главный механик опять послал его к главному инженеру, затем снял телефонную трубку и «послал» главного технолога. Главный инженер послал датчанина обратно к главному технологу, снял телефонную трубку, «послал» главного механика, затем пошел к главному технологу, и тоже его «послал». Затем они вместе с главным технологом «послали» главного механика, после чего втроем пошли к Генеральному директору, «послали» друг друга в его присутствии и, наконец, сообща решили, что подбором оборудования на заводе должен заниматься начальник отдела снабжения, который накануне ушел в отпуск…
Клавдия Трофимовна и Ирочка смеялись над рассказом Эльвиры Степановны до слез. У них даже потекла косметика. Что касается меня, то я не смеялся. Мне было жаль бедного датчанина, который думал, что приехал в нормальную страну, зашел на нормальный завод, и который, наверное, теперь понял, как он ошибся, и почему в нашу экономику так плохо поступают иностранные инвестиции. К тому же у меня в расчетах возникла проблема чисто инженерного характера, и я с ужасом почувствовал, что без консультации Валерия Семеновича мне не обойтись. Предвкушая, какой «теплый» прием ждет меня с его стороны, я взял чертеж, вышел из отдела и пошел в третий цех.
Мой путь лежал через девятый цех. Именно девятому цеху я оказался обязан своим перерождением. Там на меня упала кран-балка. Ну, не совсем, конечно, на меня. Случись это так, от меня точно осталась бы лепешка. Точнее будет сказать, что кран-балка упала рядом со мной. Но какой-то своей частью она задела мою голову. В результате я оказался без сознания. Помню только, что сначала сверху раздался какой-то грохот, затем я ощутил сильный удар по голове, в моих глазах заплясали звездочки, потемнело, после чего наступила мертвая тишина…
— 2 —
Когда я очнулся, первым делом у меня возник вопрос, что со мной произошло и где я нахожусь? Голова страшно гудела, во рту пересохло, а представшая перед моими глазами белая дверь с небольшим окошечком посередине, из которого пробивался тусклый электрический свет, как-то не особо вязалась с той картиной, которая запечатлелась в моей памяти перед тем, как я потерял сознание: заводской цех и испуганные глаза рабочих, смотревших куда-то поверх меня.
Я пошевелился. Подо мной заскрипело. Я понял, что лежу на пружинной кровати. Я поднял руку и провел ею по лицу. Моя голова была обмотана бинтом. Я покрутил головой и посмотрел по сторонам. Выкрашенные синей масляной краской стены, узкие металлические кровати, неказистые тумбочки, а также своеобразный хлорный запах, присущий в основном медицинским учреждениям, не оставляли сомнений, что я нахожусь в больничной палате. Сзади меня послышалось какое-то движение.
— Что, очнулся, милый? — донесся до меня низкий женский голос с характерной хрипотцой, присущей обычно людям старшего возраста. — Ну, и слава богу.
Я скосил глаза и увидел невысокую пожилую женщину лет шестидесяти, в серой шерстяной кофте и черной юбке. Частые и глубокие морщины на ее лице давали достаточно точное представление об ее возрасте — лет пятьдесят пять — шестьдесят. Она сидела на стуле возле соседней кровати и смотрела на меня.
— Пить, — попросил я, почувствовав невыносимую жажду.
— Сейчас, сейчас, касатик, — ласково сказала женщина, налила воду из стоявшего на тумбочке графина в стакан и поднесла ко мне. Я приподнялся, взял стакан и стал жадно пить.
— Ну, вот и хорошо, что очнулся, — улыбнулась женщина. — Будет теперь моему деду с кем поговорить.
Выпив воду, я отдал ей стакан, который она снова поставила на тумбочку, вытер губы и оглянулся. Позади меня, на соседней кровати, полулежал худощавый бородатый старик в полосатой больничной пижаме и с интересом смотрел на меня.
— С возвращением на этот свет, — бодро воскликнул он.
— Здравствуйте, — ответил я.
То, что рассказали мне Мария Петровна и Степан Тимофеевич, — именно так звали моих новых знакомых, — заставило меня содрогнуться. Оказывается, я пролежал без сознания целых два дня, врачи поставили мне диагноз «сильное сотрясение мозга» и вывели неутешительный вердикт: жить будет, но может остаться дурачком. Последняя перспектива меня, конечно, обеспокоила, хотя в данный момент никакого помутнения рассудка я не ощущал.
— Пойду-ка, дежурного врача позову, — сказала Мария Петровна и вышла из палаты.
— Ну, как самочувствие? — поинтересовался Степан Тимофеевич.
— Нормально, — ответил я. — Только голова что-то очень гудит.
— Повезло тебе, — усмехнулся Степан Тимофеевич. — Еще бы чуть-чуть, и с Господом Богом бы общался. Есть хочешь?
После этого вопроса я ощутил, что жутко голоден. И это было неудивительно. Если я пролежал без сознания два дня, и мой желудок все это время оставался без работы, то его бурное недовольство было вполне естественным. Я утвердительно кивнул головой и спросил:
— А когда здесь обед?
— Обед уже прошел, — ответил Степан Тимофеевич. — Теперь только ужин. В семь часов он будет, через сорок минут. Хочешь, пока бутерброд с колбасой дам?
Как ни соблазнителен был для меня этот бутерброд, я отрицательно помотал головой. Неудобно как-то. Все-таки, чужие люди.
— Да чего ты стесняешься? — удивился Степан Тимофеевич. — Подумаешь, какой-то бутерброд! Держи, не стесняйся. Подкрепись.
Степан Тимофеевич поднялся и, прихрамывая, подошел ко мне. Бутерброд выглядел так аппетитно, а мой желудок так сильно возмущался своей пустотой, что я, скрепя сердце, все же взял предложенную мне еду, мысленно поклявшись, что обязательно каким-нибудь образом отблагодарю своего соседа по палате за его доброту. Когда я съел этот бутерброд, у меня появилось такое ощущение, что вкуснее него я ничего в жизни еще не ел. Тем временем дверь палаты открылась, и к нам, вместе с Марией Петровной, зашел усатый молодой человек с кавказскими чертами лица. Судя по белому халату и белой шапочке, это и был дежурный врач.
— О, он уже трапезничает! — весело воскликнул он, глядя на меня.
Я дожевал последний кусок бутерброда и поздоровался.
— Ну, как мы себя чувствуем? — спросил врач, наклонился ко мне, отогнул большими пальцами обеих рук мои веки и внимательно стал рассматривать мои зрачки.
— Дмитрий Вахтангович как узнал, что вы пришли в себя, тут же отложил все свои дела и бросился к вам, — со значением произнесла Мария Петровна.
Я ответил Дмитрию Вахтанговичу, что чувствую себя нормально, но пожаловался на нудный гул в голове.
— Это пройдет, — ответил врач. — День-два — и все будет в норме. Резких болей в голове не ощущаете?
— Нет, — ответил я.
— А в спине?
— Нет.
— А ну-ка, встаньте с кровати и пройдитесь.
Я поднялся и прошелся по палате взад-вперед. Прошелся, правда, несколько неуклюже. Из-за того, что я лежал без сознания два дня, мои ноги затекли и не очень хорошо меня слушались.
— Прекрасно, — сказал врач. — А теперь встаньте прямо, закройте глаза, вытяните руку вперед и попробуйте дотронуться указательным пальцем до кончика своего носа.
Я закрыл глаза и выполнил просьбу Дмитрия Вахтанговича.
— Все нормально, — сказал он. — Позвоночник у вас не задет, координация движений хорошая. Садитесь на кровать.
Я присел. Врач взял стул и сел напротив меня.
— Сейчас я буду задавать вам вопросы, а вы будете мне на них отвечать. Итак, как вас зовут?
— Воробьев Илья Сергеевич, — ответил я.
— Сколько вам лет?
— Тридцать семь.
— Где вы живете?
Я назвал свой домашний адрес. После этого Дмитрий Вахтангович спросил, где и кем я работаю, как зовут моих сослуживцев, мой домашний телефон, в какой я учился школе, какой окончил институт, помню ли я события того дня, когда со мной произошло несчастье. На все его вопросы я дал точные ответы. Врач облегченно вздохнул.
— Ну, слава богу. С памятью у вас тоже все в порядке.
После этого Дмитрий Вахтангович стал ощупывать мою забинтованную голову.
— Здесь больно?
— Нет.
— А здесь?
— Нет.
— А вот здесь?
— Больновато, — признался я, отшатнувшись, ибо последнее прикосновение руки Дмитрия Вахтанговича в область темени действительно причинило мне некоторую боль.
— Это место ушиба, — успокоил меня доктор. — Заживет. Я думаю, долго вам у нас лежать не придется. Подержим вас здесь недельку, максимум полторы, после чего отпустим вас на волю.
Он поднялся со стула и направился к выходу из палаты.
— Если вдруг почувствуете что-то не так, сразу обращайтесь, — бросил он, едва повернув голову и закрыл за собой дверь.
— Ну, вот и славно, — обрадовалась Мария Петровна. — Все с вами будет в порядке. У моего Степана Тимофеевича хуже было. Его машина сбила. Перелом берцовой кости. Уже третий месяц здесь лежит. Еще не скоро обещают выписать. А вам всего неделю здесь куковать. Это ерунда.
Мы еще поговорили о том да сём, сходили на ужин в больничную столовую, Степан Тимофеевич проводил супругу, после чего мы легли спать.
Странности начались на следующий день. Когда я утром проснулся, я почувствовал, что гул в моей голове заметно ослаб. Это меня обрадовало. Похоже, я действительно быстро иду на поправку.
Я поднялся, надел пижаму, взял полотенце, которое висело на спинке моей кровати, и отправился умываться. Но едва я вышел в коридор, который был наполнен больными, получавшими у стойки медсестры свои лекарства, как в моей голове снова как будто заработал трансформатор. Сквозь весьма неприятное жужжание прорывались какие-то звуки, напоминавшие треск и щелчки, как в радиоприемнике, который настраивают на определенную волну. Нет, они не были сильными, они не сводили меня с ума. Просто, все это было как-то странно и непривычно. Я в испуге остановился. Такого со мной еще никогда не случалось. Проходившая мимо санитарка внимательно посмотрела на меня.
— Вам плохо? — спросила она.
— Да нет, ничего страшного, — соврал я. — Голова просто немного закружилась, и только.
— Бывает, — заметила санитарка. — Может, вам лучше пока посидеть?
Я присел на стоявшую у стены тахту. Санитарка еще раз окинула меня тревожным взглядом и пошла дальше по коридору. Гул в голове не умолкал. Треск тоже. Мимо меня проходили больные, медсестры, врачи. Я заметил, что когда кто-либо из них ко мне приближался, треск в моей голове усиливался, а когда отходил — треск ослабевал. Все это было странно и непонятно. Скоро будет утренний обход. Нужно обязательно все рассказать врачу. Может, у меня и правда что-то серьезное? Я еще немного посидел, затем поднялся и пошел в умывальник.
Умывшись, я вернулся в палату и снова лег на кровать. Едва я принял горизонтальное положение, как гул и треск в моей голове заметно стихли. Может, мне пока противопоказаны движения? Может, будет лучше, если я весь день проведу в палате?
На соседней кровати заворочался просыпающийся Степан Тимофеевич.
— Уже полдевятого? — произнес он сонным голосом. — Однако, пора подниматься. Через полчаса завтрак. А ты давно встал?
— Нет, — откликнулся я. — Минут двадцать назад.
Степан Тимофеевич надел пижаму, застелил постель, взял свое полотенце и вышел из палаты. А я продолжал предаваться беспокойным размышлениям. Что со мной такое происходит? Что означают этот гул и эти пощелкивания? Почему они то появляются, то исчезают? И от чего все это зависит? А вдруг у меня и правда «поехала крыша»? Так это или нет, но со мной явно творилось что-то неладное, и это было очевидно.
Я попытался себя успокоить, для чего раза три глубоко вдохнул и выдохнул. Есть такой известный способ борьбы с волнением. Но он не помог. Моя тревога не ослабла. Она была слишком сильной, чтобы ее можно было унять таким простым образом. Но у меня при этом появилась интересная мысль. Точнее, догадка, которую необходимо было проверить. Я поднялся с кровати и вышел в коридор. Гул и треск в моей голове усилились. Затем я вернулся в палату. Гул и треск стихли. Разница между коридором и палатой была только одна. В палате, кроме меня, больше никого не было, а в коридоре находились люди. Что же это такое получается? Неужели мой мозг, каким-то образом, стал улавливать чужие биотоки? Но это же невероятно! При всей кажущейся логичности такого объяснения, я не мог в него поверить.
