Московский трип

27.08.2025, 21:28 Автор: Alexpirat

Закрыть настройки

Показано 1 из 2 страниц

1 2


Как описать этот день? Нет, точнее – мое состояние этого дня. Слова кажутся слишком плоскими, слишком земными для того вихря, что крутится внутри. Но попробую. Начну с точки отсчета, с того сладостного, почти болезненного толчка, что перевел все в иное измерение.
       Ночь. Зима. Арбат.
       Старый Арбат. Не просто улица, а живой организм, пульсирующий в ночи. Воздух – колючий, как иглы, пропитанный запахом выхлопных газов, сладковатой ванилью из ближайшей кондитерской и вечной московской сыростью, пробивающейся сквозь мороз. Я стояла здесь, у какого-то темного подъезда с облупившейся лепниной, и зарядилась. Это не было решением. Это было действием, простым и неотвратимым, как вдох. И вот она – точка отсчета. То самое сладостное ощущение: будто тебя выдернули из тяжелого, глиняного тела и подбросили вверх, в ледяную, высь. Воздушное парение. Только парение это странное. Тело – не тело, а кусок мяса, послушное и невесомое. Движения? Они живут сами по себе, плавные, чуть замедленные, как в густом сиропе. Мысли? Ах, мысли! Они не текут – они скачут, как искры на ветру, вспыхивают и гаснут, живут своей собственной, неистовой жизнью, совершенно отдельно от этого куска мяса, который я почему-то называю собой. Контроль? Ха! Пыль на ветру.
       Я двинулась по ночному Арбату. Он не спал. Он кричал светом. Не просто яркий – ослепляющий, агрессивный. Фары машин, проносящихся с шипением резины по мокрому асфальту, резали глаза длинными желтыми кинжалами. Фонари, старинные и новомодные, выхватывали из темноты лица прохожих, делая их резкими, театральными масками. Прожектора, впившиеся в фасады, превращали здания в декорации какого-то сюрреалистичного спектакля. Кафе и магазины извергали потоки света из своих прозрачных чрев – теплого желтого, холодного синего, ядовитого зеленого. Весь этот световой винегрет сливался в один сплошной, давящий гул для глаз. И тут мысль, резкая и злая, как удар ножом под ребро: «Чубайс – экономит свет». Глумливая картинка в голове – важный чиновник, щелкающий выключателем где-то в роскошном кабинете. И тут же, из самой глубины этого мяса, из того места, где клокочет нечто темное и вечно недовольное, вырвалось: «А хуй тебе в ебло, еврей, бля! Вот мысль!»
       Да. Так подумать. Да так поразмыслить. Нет, не просто подумать – меня вштырило этой мыслью, пронзило насквозь. И поплыла картина: вся наша Россия – не страна, а лакомый кусок, растасканный по зубам. Евреи – хитрые, с вечными счетами в швейцарских банках. Кавказцы – шумные, с ножами за пазухой и рынками в кармане. Китайцы… Ну, все эти узкоглазые нации. «А-а-а, узкоглазая банда!» – завыло внутри. Вот им-то и досталась она, наша земля русская, широкая, богатая. А нам? Нам, коренным? Так, хуй что. Малый кусок на отшибе, холодный и голый. Горечь, злоба, зависть – все смешалось в один едкий коктейль, подогретый веществом в крови.
       Мои ноги, эти послушные механизмы, четко стучали каблуками по плитам Арбата. Твердый, холодный звук, ритм марша. «Тук-тук-тук». И вдруг – он. Огромный телевизор. Нет, не телевизор – чудовище. Вмонтированный в фасад пятиэтажного здания цвета грязного молока, с облезшей штукатуркой. Экран – гигантский, слепящий прямоугольник. Я шла к нему. Нет, не шла – подплывала. Толпа расступалась передо мной, как вода. И вот я перед ним. И погружаюсь. Не в экран, а в рекламу, что плясала на нем. Яркие, неестественные краски, улыбающиеся роботы-люди, обещающие счастье за три копейки. Этот бооольшущий монитор засасывал взгляд, гипнотизировал.
       А в ушах, в наушниках, вбитых глубоко в раковины, загонялся трек. Лигалайз. Голос хриплый, нарочито медленный, полный злого сарказма и безысходной правды. Бас гудел где-то в районе диафрагмы, бит – монотонный, гипнотизирующий – отдавался в висках. Музыка не просто звучала – она жила. В крови, которая бежала по венам горячей и густой. В мозгу, где нейроны вспыхивали в такт. В изнеможденном теле, которое вдруг обрело пружинистую легкость. Найди различие от лигалайза – пронеслось в голове бессвязной строчкой. Какая-то игра слов, смысл ускользал, оставляя лишь ощущение глубины, скрытой за простым звуком.
       И вдруг – щелчок. Я больше не в телике. Музыкальный трек, этот зацикленный ритм, дал резкий скачок. Мысль рванула в сторону, как сорвавшаяся с цепи собака. «Бля-я-я! Какой трек! Это же ЛИГАЛАЙЗ м-м-м!» – завыло внутри ликованием и бессилием одновременно. Нет, я не могла его контролировать! Он был сильнее. Он диктовал ритм сердцу, дыханию, шагам. Он был хозяином в этом мясе, которое я арендовала на вечер.
       Вдали замигала буква. Огромная, нелепая. «М». Кроваво-красная. Но не благородный алый, а какой-то дебильный, дешевый оттенок, как выцветшая вывеска дешевого секс-шопа. Метро. Прибежище пингвинов.
       Мимо меня, обдавая клубами морозного пара, пробегали люди. Такие смешные! Такие ничтожные! Людишонки в своих дубленках и пуховиках, с лицами, застывшими в маске усталости или озабоченности. Бежали, спешили, спотыкались на скользких плитах. У них была мысль. Одна-единственная, примитивная: «Метро. Бля. Успеть». Их маленькие жизни сводились к этому – успеть вон в ту красную пасть.
       Что-то мокрое коснулось щеки. Легкое, едва ощутимое прикосновение. Воздушно-мокрое. Я замерла. Мой взгляд, будто огромный черный шар-зрачок, настроенный на малейшее движение, уловил их. Белые подушечки. Нижнейшего, идеально белого цвета. Снежинки.
       Они падали с черного, бездонного неба. Беспощадно? Нет. Величественно. Как посланцы иного мира. Ах, какие они идеальные! Каждая – уникальное творение, ажурная, хрупкая. Они плясали в свете фонарей и прожекторов, кружились в немом вальсе под мои хиты, под хриплый голос Лигалайза, исходящий из моего плеера. Я завороженно смотрела вверх, рот приоткрыт, ловя холодные поцелуи на губы. «Стойте! – кричало что-то внутри моей башки, набитой ватой и искрами. – Стойте, пингвины! Посмотрите на них! На эти белые подушечки! Они идеальные! Нежные!» Но они падали… и погибали. Бесшумно. Под тяжелыми, грубыми подошвами спешащих людей, под колесами машин, превращаясь в серую, мерзкую кашу на асфальте. «Нет, они этого не видят, – с горечью и презрением подумала я. – Они же некчемные, эти человечки. Бля, пингвины! Тупые пингвины! Все они!»
       Ну вот и она. Красная «М». Вход в подземное царство. Я иду к прозрачным дверям, скользящим автоматически. Моя рука – чужая, деревянная – делает жест, и двери расходятся. Я шагаю внутрь, и в этот миг, где-то на грани сознания и мяса, проносится мысль: прощай. Прощай, идеал. Белый, летящий сверху идеал. Тебя здесь не будет. Только гул, свет и запах толпы.
       Турникет. Карта «Тройка» – холодный, скользкий кусочек пластика – сама вынырнула из кармана. Прикладываю. Красный глазок турникета мигает, моргает и – о чудо! – становится зеленым, дружелюбным. Щелчок. Я прохожу. Мои ноги, все еще послушные, несут меня плавно, как на палубе корабля, к эскалатору. Опа! И я уже на нем. На его движущихся, холодных железных ступеньках. Еду вниз. Вместе со мной катится вниз множество людей. Но я их не вижу. Вернее, вижу как смутные, размытые силуэты, фантомы. Я в своем коконе. В своих мыслях, которые снова рвутся вскачь, как дикие кони. В своем релаксе – этом сладком, химическом небытии. «Интересно, сколько будет жить этот релакс?» – мелькает вопрос, тут же теряясь в потоке других образов. Самое тяжелое сейчас – собрать все в голове в едино. Там бардак! Мысли обо всем и ни о чем. Параллельно и скачками. Как вагоны метро. Много вагонов в одном поезде. А мне нужен поезд… ну прям поровозик до станции «Кропоткинская». Там находится тело под названием Гала. Ха! Ептать! Галченооок! Мой маяк в этом подземном мире.
       Спуск закончен. Платформа. Гул, грохот приближающегося состава, рев ветра из туннеля. Людской муравейник. И… ступор. «Ну и куда мне теперь податься?» – мысль завязла, как в паутине. «Блять, мои мозги в комок засохли». Один переход. Потолки, низкие, давящие. Люди, лица. Другой переход. Свет яркий, болезненный. Опять эскалатор – я на него, еду вверх… понимаю, что не туда… снова вниз. Круг замкнулся. Паника, холодная и липкая, поползла по спине. «Ептить, блять! Я не понимаю! Как добраться?!»
       И тут – озарение. Гениальная идея, простая, как мычание. Надо просто спросить! У прохожих. Мой блуждающий взгляд, скользивший по серым стенам и усталым лицам, ухватился за одну. Женщина. Довольно пожилая. Лицо в морщинах, как старая карта. Серая вязаная шапочка, плотно натянутая на седые волосы. Пальто цвета мокрого асфальта. В руках – потрепанная сумка-тележка. Она выглядела… местной. Коренной обитательницей этих подземелий.
       Я подплыла к ней, стараясь придать лицу выражение вежливой растерянности. Голос прозвучал чужим, но на удивление четким:
       Ой, уважаемая, а как мне попасть с Арбатской на Кропоткинскую, подскажите, пожалуйста?
       Она вздрогнула, будто я вынырнула из стены. Глаза, маленькие, запавшие, с красноватыми веками, внимательно осмотрели меня. Взгляд скользнул по моим расширенным зрачкам, по чуть дрожащим рукам. Что-то мелькнуло в этих глазах – понимание? Осуждение? Усталость? Она быстро отвела взгляд, ткнув костлявым пальцем куда-то вверх.
       А так… это же красная веточка, – голос хриплый, как скрип несмазанной двери. – Сейчас по эскалатору наверх… и там будет то, что вы ищите. Прямо напротив.
       Я закивала, слишком быстро, слишком энергично.
       Ох, спасибочки!
       Она уже отвернулась, потащила свою тележку прочь, растворившись в потоке. А я – обратно к эскалатору. Этот железный зверь, вечно жующий и изрыгающий людей. Я шагнула на движущуюся ленту и… понеслась вверх. Не ехала – мчалась. Как Супермен! Сила, легкость, мощь! «Наркотик все еще жив во мне, – пронеслось с отстраненным любопытством. – Ну это и очевидно, мыслями сравнивать себя с суперменом… Адекватный человек бы не стал». Но прежде чем я успела развить эту глубокомысленную мысль до конца, ступеньки под ногами закончились. Пора сходить. «Ура! Я у цели!» – пронеслось эхом в черепной коробке.
       И вот он, мой паровозик. Со скрежетом и шипением двери вагона распахнулись. Я вхожу в него. «Вхожу… Какое приятное слово…» – подумала я, наблюдая за движением ног. «Нет, это не слово… Это движение… Само по себе…» Тело совершало ритуал, а я наблюдала со стороны.
       Плотный, теплый воздух, пропитанный запахом пота, дешевого парфюма и металла, ударил в лицо. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Кропоткинская», – прозвучало механически из динамиков. Вагон дернулся, тронулся. Я прилипла к холодной перегородке. Сквозь грязное стекло двери виднелся туннель. Он был ужасен. Мрачный, бесконечный цилиндр. Стены, покрытые вековой копотью и граффити, похожими на руны сумасшедших. Толстенные кабели, черные и жилистые, как вены исполина, оплетали свод. Цвет? Черно-серый. Цвет уныния, безысходности и вечной грязи. Тусклые желтые лампы, вмурованные в потолок через каждые двадцать метров, отбрасывали жалкие пятна света, подчеркивая бездонную тьму между ними. И запах… Зловонный коктейль из пыли, масла, тления и человеческого духа. Он пробивался даже сквозь закрытые окна, вползал в ноздри, оседал на языке. Удушающий запах подземки.
       Поезд начал замедляться, скрежетать тормозами. Снова голос:
       Станция «Кропоткинская».
       Двери открылись. Я сделала шаг вперед – и шатнулась. Это движение далось с трудом. Мои ноги, да и все тело внезапно стало ватным, тяжелым, невероятно ленивым. Мышцы отказались слушаться. Я практически полностью потеряла контроль. Но вместо паники – волна сладкого пофигизма накрыла с головой. «Да ну и хуй с ним, с этим контролем! – ликовало что-то внутри. – Мне это нравится! Мне это нравится! Это пиздатое ощущение похуизма!»
       Платформа. «Ага, мне надо вправо… Да, вправо… Потому что там выход… на Гоголевскую улицу…» Я двинулась, волоча ноги. Подъем по ступенькам. «Заебали эти подъемы! Меня уже за сегодня!» Каждая ступенька – усилие. Я поднялась, повернулась… и пошла. Длинный, бесконечный туннель перехода. Свет – холодный, люминесцентный, бьющий по глазам после полумрака вагона. Стены – гладкие, кафельные, цвета больничной палаты. Пол – из крупных, шершавых каменных плит. И я на нем. Топаю своими мягкими, ватными ножками. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Я не иду – я плыву по этим камушкам вперед. Всматриваюсь в каждую деталь. Трещинку в плитке. Пятно жевательной резинки, черное и мерзкое. Отражение в глянце витрины заброшенного киоска – бледное лицо с огромными глазами. Переход метрополитена. Лабиринт. Только я в нем двигаюсь? Кажется, да. Все ближе и ближе к цели. Шаги гулко отдаются под сводами.
       Вот и она. Новая преграда. Стеклянная дверь. Холодная, покрытая изнутри конденсатом. Мои рученки – такие маленькие, такие беспомощные – тянутся к металлической рукоятке. Холодный металл больно кусает кожу. Цепляюсь. Тяну. Дверь поддается с скрипом. И вот… я на улице.
       Но уже на другой улице. И возле меня больше не порхают те идеальные белые подушечки. Их нет. Вообще. «Наверно, они закончились… – подумала я с внезапной, идиотской ясностью. – Акция на снежные подушечки закончина…» И тут же мысленный хохот: «Да только у официанта, обдолбанного в хлам, может пойти такая жуткая ассоциация с воздушными идеалами!»
       Холодный воздух ударил в лицо, протрезвляюще. Но ненадолго. Мои координаты теперь – кафе «Азия». Там меня, наверное, ждет Галченок. Нет, скорее всего, не ждет. Там ждут ее гости. «Дай пиво! Принеси! Отнеси!» – представились мне нахальные, требовательные рожи. Злость, внезапная и острая, кольнула под ложечкой. «Да хуй им в завернутую бумажку!»
       Здесь, на этой станции, на этой улице, все было иным. Не такой свет – тусклее, желтее. Другие «тачилы» – машины попроще, потертее. Да и все здесь другое. Грубее. Беднее. «Ну и правильно… Этож не Арбат», – снобистски отметила я про себя.
       Но ощущения… Чувство эйфории все еще не отпускало. Оно просто изменило форму. Теперь это были не качели, а волны. То накрывающие с головой, теплые, соленые, уносящие в океан небытия. То отступающие, оставляя мокрый песок реальности под ногами. Несли по течению. Неравномерно. Но – четко. И со скоростью, от которой захватывало дух. Все эти чувства… Их не передать словами. Их надо чувствовать самому. Проживать. Тонуть в них.
       А вот и оно. «Азия». Неоновые иероглифы, кричащие в ночи. Порог. Дверь с колокольчиком, звякнувшим пронзительно. Я внутри.
       Тепло. Густой, пряный воздух, насыщенный запахами жареного мяса, соевого соуса, имбиря и чего-то сладковато-приторного. Гул голосов, смех, звон бокалов. Мой взор, отточенный, как скальпель, сразу выхватил ее. Гала. Бегающая. Суетливая. Как овсянка, подпрыгивающая на ветке. В черных узких брюках, белой рубашке чуть навыпуск и фартуке. Лицо – раскрасневшееся, на лбу блестели капельки пота, несмотря на прохладу за окном. Она заметила меня, мелькнула между столиками и – опа! – уже рядом.
       Ты где была?! – в ее голосе – и радость, и укор, и усталость. Без лишних слов схватила меня за руку (ее пальцы были горячими, чуть липкими), усадила за небольшой столик в углу, подальше от самого шума. – Сиди тут. Отдышись. Сейчас чего-нибудь принесу. – Она дружелюбно улыбнулась, но улыбка не добралась до глаз. В них промелькнуло что-то сложное. Озабоченность? Нет, глубже.
       «Ой, какая миленькая! Ну прям пусик!» – пронеслось у меня в голове с дурацкой нежностью.

Показано 1 из 2 страниц

1 2