Ночь была не просто тёмной; она была густой, словно мир погрузили в мрак. Ни единой щели для света, ни одной одинокой звезды, чтобы проткнуть это бархатное полотно тьмы. Луна, некогда сиявшая холодным серпом, была задушена и погребена за слоем тяжёлых, низких туч. Воздух висел мёртвым, неподвижным грузом, пахнущим остывшей пылью, влажной землёй и чем-то затхлым, сладковатым — запахом гниющей где-то в глубине сада листвы. Царила мёртвая тишина, такая глубокая, что в ушах стоял собственный, навязчивый звон.
На старой, скрипучей веранде, в этом оазисе гниющего дерева, полулёжа в расшатанном плетёном кресле, находился Mr. X. Он не просто лежал; он был размазан по креслу, его тело обвисло в позе полнейшего, почти животного расслабления. Взгляд, затуманенный и устремлённый куда-то в глубь непроглядной тьмы, искал в ней очертания своих грёз — смутных, бессвязных, но почему-то казавшихся ему высокими и значительными. В мозгу кружился вихрь обрывков: вспышка чьей-то улыбки, обжигающее чувство старой обиды, абстрактная мысль о вечности. А рука в это время жила своей собственной, низменной жизнью, настойчиво и привычно копошась в трусах, в тёплой, влажной темноте ткани.
— Бля, бля... — его шёпот был сиплым, хриплым, сливаясь с тишиной. — А-а-а!!!
Это был не крик, а скорее стон, выдох, хриплый звук облегчения, после которого тело окончательно обмякло, будто из него выпустили последний воздух. На несколько секунд воцарилась полная пустота. Затем он с усилием, будто двигаясь сквозь воду, потянулся к пачке сигарет, валявшейся на полу. Сухие листья табака хрустнули под его пальцами. Он закурил, и первый же горький, едкий дым заполнил лёгкие, заставив слегка закружиться голову. Оранжевая точка огня на мгновение осветило его пальцы, запах палёной бумаги и табака смешался с запахом ночи и его собственного пота. Мысли, раздробленные и хаотичные, продолжали свой карнавал.
— Мать, мать... — пронеслось в голове обрывком какого-то давнего, детского воспоминания, тут же растворившегося.
— Ебать, ебать... — уже более актуальная, плотская мысль, от которой уголок его рта дёрнулся в подобие усмешки.
— Ахуеть, оп... — абсолютная бессмыслица, рождённая уставшим, замусоренным сознанием.
Внезапно его ухо, уже привыкшее к абсолютной тишине, уловило иной звук. Негромкий, приглушённый. Шорох. Не ветер — ветра не было. Словно кто-то осторожно, крадучись прошёлся по гравию на дороге. Mr. X замер, сигарета застыла на полпути ко рту. Он резко, почти животным движением, повернул голову к окну, выходящему в сад. В кромешной тьме за грязным стеклом не было видно ровным счётом ничего, только сплошная чёрная стена. Только его собственное, бледное и напряжённое отражение. Он затянулся последний раз, до самого фильтра, пока бумага не начала обжигать пальцы, и швырнул окурок в темноту сада, где тот погас, шипнув о сырую землю.
Внезапно он осознал другую, более насущную потребность. Мочевой пузырь ныл и давил изнутри, требуя немедленного внимания. Это было физически не терпимо, и это полностью вернуло его к реальности. Он вскочил, слегка пошатываясь, и, не раздумывая, спустился с веранды, направившись к уединённому месту у забора, к тени соседского дома — выцветшего, облупленного, с всегда зашторенными окнами.
Встал в привычной позе. Тёплая струя ударила по старой, потрескавшейся штукатурке, издавая резкий, звонкий звук и без того звенящей тишине. От этого простого, почти первобытного акта по телу разлилось удовлетворение. На его лице, озарённом лунным светом, который едва пробивался сквозь пелену туч, расползлась широкая, бессмысленная улыбка. Он ощущал себя хозяином этой ночи, этого места.
— Мать вашу, суки... — пробормотал он с наслаждением, обращаясь к невидимым, воображаемым врагам.
И в этот самый момент, подняв голову, он увидел. В одном из окон соседского дома, том самом, что всегда был тёмен, теперь угадывалось слабое пятно бледного света. И в этом пятне, как привидение, вырисовывалось лицо. Морщинистое, древнее, с впалыми щеками и двумя тёмными впадинами вместо глаз. Соседская бабуля. Она смотрела на него. Не двигаясь. Не моргая.
Сердце на мгновение ёкнуло от неожиданности, но почти сразу же его захлестнула волна наглого, пьяного бесстыдства. Mr. X усмехнулся, коротко, хрипло. Не убирая взгляда с этого призрачного лица в окне, он нарочито медленно, демонстративно помахал ей своим обнажённым членом, влажным от ночной прохлады, а затем с тем же театральным видом убрал его и застегнул ширинку.
— Пиздато, бабка течёт... — фыркнул он, поворачиваясь к дому, ощущая прилив глумливого торжества.
Он уже сделал пару шагов, как вдруг споткнулся о невидимую в темноте корягу. Руки инстинктивно выбросились вперёд, ладони больно ободрались о шершавую землю. И в тот же миг из темноты, откуда-то справа, донёсся тот самый шорох. Теперь уже явный, неоспоримый. Шуршание листвы под чьей-то ногой.
Всего за секунду наглая самоуверенность сменилась липким, холодным страхом. Адреналин ударил в виски. Он резко вскочил, не чуя боли в содранных ладонях, и, почти не дыша, ринулся в дом. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, нарушив мёртвую тишину. Сердце колотилось где-то в горле, слыша собственные шаги, громко отдающиеся в пустых комнатах. Без колебаний он рванул на чердак, к старому люку. Пахло пылью, сухим деревом и годами.
На чердаке, в густой, удушающей темноте, он на ощупь нашёл то, что искал. Холодное металлическое дуло. Двухстволка. Он схватил её, и с приклада густым облаком поднялась пыль, заставившая его зажмуриться и подавиться. Он чиркнул о ствол пальцем — палец почернел от многолетней грязи. «Лежит ещё с Великой Отечественной», — мелькнула в голове обрывочная, почти детская мысль, придавая оружию налёт мифической значимости.
— Ебать?... — прошептал он, и в этом шёпоте был и страх, и дикое возбуждение.
Он лихорадочно принялся шарить по заваленным хламом картонным коробкам. Пальцы наткнулись на что-то холодное, металлическое — старый, потускневший кортик в ножнах. И тут же, в другой коробке, он нащупал тяжёлые, гладкие цилиндры патронов. Металл был прохладным и успокаивающе твёрдым.
Через минуту он был уже на улице, выскакивая из двери с кортиком за поясом и с тяжёлым, готовым к бою ружьём в руках. «Как в крутых боевиках», — пронеслось в голове. Его взгляд машинально метнулся к тому самому окну. Бабка всё так же стояла там, не двигаясь, всё так же смотряла своими тёмными впадинами.
— Зацепил я её, — снова пробормотал он, и наглость вернулась к нему, подпитываемая тяжестью оружия в руках.
— Да, я мистер Хуй! — почти крикнул он в ночь, бросая вызов невидимому врагу и этой старой карге за стеклом.
Он двинулся на звук, используя тактику коротких перебежек от дерева к дереву, от тени к тени, как видел когда-то в кино. Каждый шаг казался невероятно громким. Наконец, он достиг густых зарослей сирени на границе участка. Звуки доносились оттуда. Приглушённое копошение.
Сердце бешено колотилось. Он сглотнул сухой комок в горле, пальцы привычным жестом легли на спусковой крючок. Ружьё было наготове.
— Так, так? — его голос прозвучал сипло и неестественно громко.
Кусты впереди вдруг расшевелились, ветви с шуршанием раздвинулись. И он увидел. Не диверсанта, не монстра. Голого мужика. Того самого, что жил тремя домами дальше, всегда улыбался и здоровался. Он стоял на коленях, его спина была бледным пятном в темноте, тело напряжено. Ошеломлённый Mr. X не мог пошевелиться, его мозг отказывался обрабатывать эту картину. Взгляд, словно против его воли, пополз вниз... и увидел его член.
Что-то внутри Mr. X сорвалось с цепи. Это была не ненависть, не ярость. Это был внезапный, истерический, нервный смех. Конвульсивный, неконтролируемый хохот, который вырвался из его горла. И его палец, сжимавший курок, случайно, рефлекторно, дёрнулся.
Грохот был оглушительным. Адский огненный всполох на миг осветил всё вокруг, ослепив его. Чудовищная отдача ударила прикладом в плечо, вышибая воздух из лёгких и отбрасывая его назад. Он грузно рухнул на спину, ударившись головой о землю. В ушах стоял оглушительный звон.
— Ни хуя... — прохрипел он, пытаясь отдышаться, глядя в непроглядно чёрное небо.
И в этот самый момент, словно по мановению руки какого-то режиссёра, тучи над головой разошлись. Холодный, безжалостный свет полной луны хлынул на полянку, выхватывая из тьмы каждую деталь.
Он услышал визг. Не птицы, не животного. Женский, пронзительный, полный абсолютного, леденящего душу ужаса. Mr. X с трудом поднялся. Его плечо горело огнём, в глазах плавали тёмные пятна. И он увидел.
На земле, в странной, неестественной позе, лежал тот самый голый мужик. Теперь его спина и затылок были не бледными, а алыми, тёмная, почти чёрная в лунном свете кровь медленно растекалась по пожухлой траве, впитываясь в землю. Он не двигался. Абсолютно. Рядом с ним, на коленях, сидела женщина. Она была полураздета, её длинные волосы падали на лицо. Она не просто кричала — она выла, разрывая тишину ночи своим животным ужасом.
— А-а-а-а-а!
— Не ори, сука! — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым и злым.
Она замолкла, подавив очередной крик. И медленно, очень медленно повернула к нему голову. Луна осветила её лицо, залитое слезами, искажённое гримасой страха. И он увидел. Очень знакомые глаза, знакомый разрез губ, родинку на щеке.
— Бля... — это было не слово, а просто выдох, стон ужасающего осознания.
Это была его подружка. Та самая, что смеялась с ним в кафе на прошлой неделе, с которой он планировал поездку на море.
— Сука... — на этот раз это прозвучало как приговор. Он потерял дар речи. Мозг отказывался верить.
Она смотрела на него. Её глаза, широко раскрытые, блестели от слёз и лунного света. В них читался вопрос, мольба, непонимание.
— Что ты сделал? — её голос дрожал, едва был слышен.
— Я совершенно нечаянно, сука! — его слова прозвучали оправданием, но в них уже зрела новая, чудовищная решимость. Он усмехнулся. Сухой, беззвучной, страшной усмешкой.
Он медленно, почти ритуально, опустил дымящееся ружьё на землю. Пальцы потянулись к рукоятке кортика, висевшего на поясе. Холодная рукоятка легла в ладонь идеально. Он выдернул клинок из ножен. Короткий, но смертоносный стальной треугольник блеснул в лунном свете.
И он пошёл на неё. Медленно, не спеша. Она, всё ещё не в силах поверить в происходящее, попыталась отползти назад, цепляясь руками за мокрую от крови землю, волоча по ней свои оголённые ноги.
— Дура, смерть тебе! — его голос был низким, почти ласковым, и от этого ещё более жутким.
Она что-то пробормотала, какую-то бессвязную мольбу, имя, может быть, его имя. Но звук застрял у неё в горле. Её силы иссякли. Она остановилась, замерла и, поняв всю бесполезность, просто закрыла глаза, обречённо склонив голову.
Он подошёл вплотную. Запах её духов, дорогих и знакомых, смешался тут с запахом крови, пороха и её собственного страха. Он, не отрывая от неё взгляда, спустил штаны. И с силой, со всей злобой и презрением, отвесил ей несколько тяжёлых, унизительных шлепков своим вялым, холодным членом по щекам. По мокрым от слёз щекам.
Она вздрогнула, её веки дрогнули. И в тот миг, когда её глаза, полные последней, безумной надежды, открылись, чтобы увидеть хоть каплю жалости, он нанёс удар. Короткий, точный, молниеносный. Сталь вошла в глазное яблоко с тихим, хлюпающим звуком, похожим на раздавливание спелого фрукта. Он сделал шаг назад и вытащил кортик. Тело дёрнулось, затрепетало и замерло, обмякнув и раскинув руки. Безжизненно.
— Я не больной, слышишь, сука? Я не больной! — он кричал на неё, на двух мёртвых тел, на ночь, на самого себя. Его голос сорвался на визг. Он тяжело дышал, глотая ртом воздух.
И тут в его голову, словно вспышка, пришла идейка. Нелепая, кошмарная, гениальная в своём абсолютном безумии. Он посмотрел на тело мужчины, потом на тело девушки. Усмешка тронула его губы.
С тяжёлым усилием он перевернул окровавленного мужчину на живот, спиной к себе. И, не отрывая взгляда от одноглазого, искажённого в немом крике лица своей бывшей подружки, совершил над телом акт глумления, насилия, абсолютного падения. Он ебал его, смотря в её стеклянный, мёртвый глаз, словно пытаясь что-то доказать, что-то завершить.
Вытащив свой член из жопы мужика, он перелез на бабу и сделал то же самое с ней. Тела были ещё тёплыми, и эта теплота казалась ему отвратительной и волнующей одновременно. Закончив, он встал. Поднял, застегнул штаны. Вытер лезвие кортика о штанину, оставляя на ткани тёмные, влажные полосы. Поднял с земли ружьё. И пошёл обратно, к дому, продираясь сквозь кусты, которые теперь казались ему молчаливыми свидетелями.
Подходя к своему крыльцу, его взгляд снова, машинально, притянуло к тому самому окну. И он снова увидел её. Бабка. Всё так же стояла. Всё так же смотрела. Ничего не изменилось. Словно время остановилось.
— Заебала... — прошипел он, и на этот раз в его голосе не было наглости, только раздражение, усталость и клокочущая, бессильная злоба.
Раздражённый, почти механически, он начал перезаряжать ружьё. Старый, ржавый механизм туго поддавался, патроны с лязгом входили в патронники. Зарядив, он снова поднял ружьё и навёл его на окно, на этот неподвижный силуэт за стеклом. Но теперь он не видел ни лица, ни глаз. Только тёмный контур.
— Ах ты, мать... — пробормотал он с плохо скрываемой яростью и нажал на спуск.
Раздался не выстрел, а оглушительный, чудовищный взрыв. Запах палёной плоти ударил в нос. Ствол, старый, проржавевший, не выдержал давления и разорвался, как спелый плод. Острая, раскалённая боль пронзила его руки, лицо. Его с силой отбросило назад, он полетел, описав короткую дугу, и снова грузно рухнул на землю. Всё тело горело, сознание затуманилось. Он не мог встать. Не мог пошевелить руками. Только лежал и смотрел в чёрное небо, чувствуя, как что-то тёплое и липкое заливает его грудь и лицо.
И тут дверь соседского дома, та самая, где была бабка, скрипнула и медленно открылась. На пороге возникла фигура. Невысокая, сгорбленная. Старушка лет семидесяти. В её твёрдой, узловатой руке был не посох, а тяжёлый, массивный топор. Лезвие тускло блестело в лунном свете.
Она медленно, не спеша, подошла к нему. Её лицо было спокойным, почти невозмутимым. Она посмотрела на него сверху вниз своими тёмными, бездонными глазами. И сказала тихим, но абсолютно чётким, ясным голосом, в котором не было ни страха, ни гнева, лишь холодная констатация факта:
— Мудак.
Она замахнулась топором. Движение было отработанным, точным, лишённым всяких эмоций. Острым лезвием она описала в воздухе короткую, роковую дугу.
Mr. X даже не успел понять, что происходит. Он лишь увидел мелькание стали и ощутил короткий, странный толчок, после которого его взгляд вдруг поплыл, перевернулся и остановился на земле. Он увидел свою собственную грудь, свои ноги, лежащие в странной позе, и фигуру старухи, стоящую над ним. А потом тьма накрыла его окончательно.
Старушка постояв над безголовым телом, она вытерла лезвие топора о траву. Повернулась и медленно, методично пошла обратно к дому, тихо шепча себе под нос, её голос был сухим шорохом в ночи:
— А я деда замачила...
— А я дочьку замочила...
На старой, скрипучей веранде, в этом оазисе гниющего дерева, полулёжа в расшатанном плетёном кресле, находился Mr. X. Он не просто лежал; он был размазан по креслу, его тело обвисло в позе полнейшего, почти животного расслабления. Взгляд, затуманенный и устремлённый куда-то в глубь непроглядной тьмы, искал в ней очертания своих грёз — смутных, бессвязных, но почему-то казавшихся ему высокими и значительными. В мозгу кружился вихрь обрывков: вспышка чьей-то улыбки, обжигающее чувство старой обиды, абстрактная мысль о вечности. А рука в это время жила своей собственной, низменной жизнью, настойчиво и привычно копошась в трусах, в тёплой, влажной темноте ткани.
— Бля, бля... — его шёпот был сиплым, хриплым, сливаясь с тишиной. — А-а-а!!!
Это был не крик, а скорее стон, выдох, хриплый звук облегчения, после которого тело окончательно обмякло, будто из него выпустили последний воздух. На несколько секунд воцарилась полная пустота. Затем он с усилием, будто двигаясь сквозь воду, потянулся к пачке сигарет, валявшейся на полу. Сухие листья табака хрустнули под его пальцами. Он закурил, и первый же горький, едкий дым заполнил лёгкие, заставив слегка закружиться голову. Оранжевая точка огня на мгновение осветило его пальцы, запах палёной бумаги и табака смешался с запахом ночи и его собственного пота. Мысли, раздробленные и хаотичные, продолжали свой карнавал.
— Мать, мать... — пронеслось в голове обрывком какого-то давнего, детского воспоминания, тут же растворившегося.
— Ебать, ебать... — уже более актуальная, плотская мысль, от которой уголок его рта дёрнулся в подобие усмешки.
— Ахуеть, оп... — абсолютная бессмыслица, рождённая уставшим, замусоренным сознанием.
Внезапно его ухо, уже привыкшее к абсолютной тишине, уловило иной звук. Негромкий, приглушённый. Шорох. Не ветер — ветра не было. Словно кто-то осторожно, крадучись прошёлся по гравию на дороге. Mr. X замер, сигарета застыла на полпути ко рту. Он резко, почти животным движением, повернул голову к окну, выходящему в сад. В кромешной тьме за грязным стеклом не было видно ровным счётом ничего, только сплошная чёрная стена. Только его собственное, бледное и напряжённое отражение. Он затянулся последний раз, до самого фильтра, пока бумага не начала обжигать пальцы, и швырнул окурок в темноту сада, где тот погас, шипнув о сырую землю.
Внезапно он осознал другую, более насущную потребность. Мочевой пузырь ныл и давил изнутри, требуя немедленного внимания. Это было физически не терпимо, и это полностью вернуло его к реальности. Он вскочил, слегка пошатываясь, и, не раздумывая, спустился с веранды, направившись к уединённому месту у забора, к тени соседского дома — выцветшего, облупленного, с всегда зашторенными окнами.
Встал в привычной позе. Тёплая струя ударила по старой, потрескавшейся штукатурке, издавая резкий, звонкий звук и без того звенящей тишине. От этого простого, почти первобытного акта по телу разлилось удовлетворение. На его лице, озарённом лунным светом, который едва пробивался сквозь пелену туч, расползлась широкая, бессмысленная улыбка. Он ощущал себя хозяином этой ночи, этого места.
— Мать вашу, суки... — пробормотал он с наслаждением, обращаясь к невидимым, воображаемым врагам.
И в этот самый момент, подняв голову, он увидел. В одном из окон соседского дома, том самом, что всегда был тёмен, теперь угадывалось слабое пятно бледного света. И в этом пятне, как привидение, вырисовывалось лицо. Морщинистое, древнее, с впалыми щеками и двумя тёмными впадинами вместо глаз. Соседская бабуля. Она смотрела на него. Не двигаясь. Не моргая.
Сердце на мгновение ёкнуло от неожиданности, но почти сразу же его захлестнула волна наглого, пьяного бесстыдства. Mr. X усмехнулся, коротко, хрипло. Не убирая взгляда с этого призрачного лица в окне, он нарочито медленно, демонстративно помахал ей своим обнажённым членом, влажным от ночной прохлады, а затем с тем же театральным видом убрал его и застегнул ширинку.
— Пиздато, бабка течёт... — фыркнул он, поворачиваясь к дому, ощущая прилив глумливого торжества.
Он уже сделал пару шагов, как вдруг споткнулся о невидимую в темноте корягу. Руки инстинктивно выбросились вперёд, ладони больно ободрались о шершавую землю. И в тот же миг из темноты, откуда-то справа, донёсся тот самый шорох. Теперь уже явный, неоспоримый. Шуршание листвы под чьей-то ногой.
Всего за секунду наглая самоуверенность сменилась липким, холодным страхом. Адреналин ударил в виски. Он резко вскочил, не чуя боли в содранных ладонях, и, почти не дыша, ринулся в дом. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, нарушив мёртвую тишину. Сердце колотилось где-то в горле, слыша собственные шаги, громко отдающиеся в пустых комнатах. Без колебаний он рванул на чердак, к старому люку. Пахло пылью, сухим деревом и годами.
На чердаке, в густой, удушающей темноте, он на ощупь нашёл то, что искал. Холодное металлическое дуло. Двухстволка. Он схватил её, и с приклада густым облаком поднялась пыль, заставившая его зажмуриться и подавиться. Он чиркнул о ствол пальцем — палец почернел от многолетней грязи. «Лежит ещё с Великой Отечественной», — мелькнула в голове обрывочная, почти детская мысль, придавая оружию налёт мифической значимости.
— Ебать?... — прошептал он, и в этом шёпоте был и страх, и дикое возбуждение.
Он лихорадочно принялся шарить по заваленным хламом картонным коробкам. Пальцы наткнулись на что-то холодное, металлическое — старый, потускневший кортик в ножнах. И тут же, в другой коробке, он нащупал тяжёлые, гладкие цилиндры патронов. Металл был прохладным и успокаивающе твёрдым.
Через минуту он был уже на улице, выскакивая из двери с кортиком за поясом и с тяжёлым, готовым к бою ружьём в руках. «Как в крутых боевиках», — пронеслось в голове. Его взгляд машинально метнулся к тому самому окну. Бабка всё так же стояла там, не двигаясь, всё так же смотряла своими тёмными впадинами.
— Зацепил я её, — снова пробормотал он, и наглость вернулась к нему, подпитываемая тяжестью оружия в руках.
— Да, я мистер Хуй! — почти крикнул он в ночь, бросая вызов невидимому врагу и этой старой карге за стеклом.
Он двинулся на звук, используя тактику коротких перебежек от дерева к дереву, от тени к тени, как видел когда-то в кино. Каждый шаг казался невероятно громким. Наконец, он достиг густых зарослей сирени на границе участка. Звуки доносились оттуда. Приглушённое копошение.
Сердце бешено колотилось. Он сглотнул сухой комок в горле, пальцы привычным жестом легли на спусковой крючок. Ружьё было наготове.
— Так, так? — его голос прозвучал сипло и неестественно громко.
Кусты впереди вдруг расшевелились, ветви с шуршанием раздвинулись. И он увидел. Не диверсанта, не монстра. Голого мужика. Того самого, что жил тремя домами дальше, всегда улыбался и здоровался. Он стоял на коленях, его спина была бледным пятном в темноте, тело напряжено. Ошеломлённый Mr. X не мог пошевелиться, его мозг отказывался обрабатывать эту картину. Взгляд, словно против его воли, пополз вниз... и увидел его член.
Что-то внутри Mr. X сорвалось с цепи. Это была не ненависть, не ярость. Это был внезапный, истерический, нервный смех. Конвульсивный, неконтролируемый хохот, который вырвался из его горла. И его палец, сжимавший курок, случайно, рефлекторно, дёрнулся.
Грохот был оглушительным. Адский огненный всполох на миг осветил всё вокруг, ослепив его. Чудовищная отдача ударила прикладом в плечо, вышибая воздух из лёгких и отбрасывая его назад. Он грузно рухнул на спину, ударившись головой о землю. В ушах стоял оглушительный звон.
— Ни хуя... — прохрипел он, пытаясь отдышаться, глядя в непроглядно чёрное небо.
И в этот самый момент, словно по мановению руки какого-то режиссёра, тучи над головой разошлись. Холодный, безжалостный свет полной луны хлынул на полянку, выхватывая из тьмы каждую деталь.
Он услышал визг. Не птицы, не животного. Женский, пронзительный, полный абсолютного, леденящего душу ужаса. Mr. X с трудом поднялся. Его плечо горело огнём, в глазах плавали тёмные пятна. И он увидел.
На земле, в странной, неестественной позе, лежал тот самый голый мужик. Теперь его спина и затылок были не бледными, а алыми, тёмная, почти чёрная в лунном свете кровь медленно растекалась по пожухлой траве, впитываясь в землю. Он не двигался. Абсолютно. Рядом с ним, на коленях, сидела женщина. Она была полураздета, её длинные волосы падали на лицо. Она не просто кричала — она выла, разрывая тишину ночи своим животным ужасом.
— А-а-а-а-а!
— Не ори, сука! — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым и злым.
Она замолкла, подавив очередной крик. И медленно, очень медленно повернула к нему голову. Луна осветила её лицо, залитое слезами, искажённое гримасой страха. И он увидел. Очень знакомые глаза, знакомый разрез губ, родинку на щеке.
— Бля... — это было не слово, а просто выдох, стон ужасающего осознания.
Это была его подружка. Та самая, что смеялась с ним в кафе на прошлой неделе, с которой он планировал поездку на море.
— Сука... — на этот раз это прозвучало как приговор. Он потерял дар речи. Мозг отказывался верить.
Она смотрела на него. Её глаза, широко раскрытые, блестели от слёз и лунного света. В них читался вопрос, мольба, непонимание.
— Что ты сделал? — её голос дрожал, едва был слышен.
— Я совершенно нечаянно, сука! — его слова прозвучали оправданием, но в них уже зрела новая, чудовищная решимость. Он усмехнулся. Сухой, беззвучной, страшной усмешкой.
Он медленно, почти ритуально, опустил дымящееся ружьё на землю. Пальцы потянулись к рукоятке кортика, висевшего на поясе. Холодная рукоятка легла в ладонь идеально. Он выдернул клинок из ножен. Короткий, но смертоносный стальной треугольник блеснул в лунном свете.
И он пошёл на неё. Медленно, не спеша. Она, всё ещё не в силах поверить в происходящее, попыталась отползти назад, цепляясь руками за мокрую от крови землю, волоча по ней свои оголённые ноги.
— Дура, смерть тебе! — его голос был низким, почти ласковым, и от этого ещё более жутким.
Она что-то пробормотала, какую-то бессвязную мольбу, имя, может быть, его имя. Но звук застрял у неё в горле. Её силы иссякли. Она остановилась, замерла и, поняв всю бесполезность, просто закрыла глаза, обречённо склонив голову.
Он подошёл вплотную. Запах её духов, дорогих и знакомых, смешался тут с запахом крови, пороха и её собственного страха. Он, не отрывая от неё взгляда, спустил штаны. И с силой, со всей злобой и презрением, отвесил ей несколько тяжёлых, унизительных шлепков своим вялым, холодным членом по щекам. По мокрым от слёз щекам.
Она вздрогнула, её веки дрогнули. И в тот миг, когда её глаза, полные последней, безумной надежды, открылись, чтобы увидеть хоть каплю жалости, он нанёс удар. Короткий, точный, молниеносный. Сталь вошла в глазное яблоко с тихим, хлюпающим звуком, похожим на раздавливание спелого фрукта. Он сделал шаг назад и вытащил кортик. Тело дёрнулось, затрепетало и замерло, обмякнув и раскинув руки. Безжизненно.
— Я не больной, слышишь, сука? Я не больной! — он кричал на неё, на двух мёртвых тел, на ночь, на самого себя. Его голос сорвался на визг. Он тяжело дышал, глотая ртом воздух.
И тут в его голову, словно вспышка, пришла идейка. Нелепая, кошмарная, гениальная в своём абсолютном безумии. Он посмотрел на тело мужчины, потом на тело девушки. Усмешка тронула его губы.
С тяжёлым усилием он перевернул окровавленного мужчину на живот, спиной к себе. И, не отрывая взгляда от одноглазого, искажённого в немом крике лица своей бывшей подружки, совершил над телом акт глумления, насилия, абсолютного падения. Он ебал его, смотря в её стеклянный, мёртвый глаз, словно пытаясь что-то доказать, что-то завершить.
Вытащив свой член из жопы мужика, он перелез на бабу и сделал то же самое с ней. Тела были ещё тёплыми, и эта теплота казалась ему отвратительной и волнующей одновременно. Закончив, он встал. Поднял, застегнул штаны. Вытер лезвие кортика о штанину, оставляя на ткани тёмные, влажные полосы. Поднял с земли ружьё. И пошёл обратно, к дому, продираясь сквозь кусты, которые теперь казались ему молчаливыми свидетелями.
Подходя к своему крыльцу, его взгляд снова, машинально, притянуло к тому самому окну. И он снова увидел её. Бабка. Всё так же стояла. Всё так же смотрела. Ничего не изменилось. Словно время остановилось.
— Заебала... — прошипел он, и на этот раз в его голосе не было наглости, только раздражение, усталость и клокочущая, бессильная злоба.
Раздражённый, почти механически, он начал перезаряжать ружьё. Старый, ржавый механизм туго поддавался, патроны с лязгом входили в патронники. Зарядив, он снова поднял ружьё и навёл его на окно, на этот неподвижный силуэт за стеклом. Но теперь он не видел ни лица, ни глаз. Только тёмный контур.
— Ах ты, мать... — пробормотал он с плохо скрываемой яростью и нажал на спуск.
Раздался не выстрел, а оглушительный, чудовищный взрыв. Запах палёной плоти ударил в нос. Ствол, старый, проржавевший, не выдержал давления и разорвался, как спелый плод. Острая, раскалённая боль пронзила его руки, лицо. Его с силой отбросило назад, он полетел, описав короткую дугу, и снова грузно рухнул на землю. Всё тело горело, сознание затуманилось. Он не мог встать. Не мог пошевелить руками. Только лежал и смотрел в чёрное небо, чувствуя, как что-то тёплое и липкое заливает его грудь и лицо.
И тут дверь соседского дома, та самая, где была бабка, скрипнула и медленно открылась. На пороге возникла фигура. Невысокая, сгорбленная. Старушка лет семидесяти. В её твёрдой, узловатой руке был не посох, а тяжёлый, массивный топор. Лезвие тускло блестело в лунном свете.
Она медленно, не спеша, подошла к нему. Её лицо было спокойным, почти невозмутимым. Она посмотрела на него сверху вниз своими тёмными, бездонными глазами. И сказала тихим, но абсолютно чётким, ясным голосом, в котором не было ни страха, ни гнева, лишь холодная констатация факта:
— Мудак.
Она замахнулась топором. Движение было отработанным, точным, лишённым всяких эмоций. Острым лезвием она описала в воздухе короткую, роковую дугу.
Mr. X даже не успел понять, что происходит. Он лишь увидел мелькание стали и ощутил короткий, странный толчок, после которого его взгляд вдруг поплыл, перевернулся и остановился на земле. Он увидел свою собственную грудь, свои ноги, лежащие в странной позе, и фигуру старухи, стоящую над ним. А потом тьма накрыла его окончательно.
Старушка постояв над безголовым телом, она вытерла лезвие топора о траву. Повернулась и медленно, методично пошла обратно к дому, тихо шепча себе под нос, её голос был сухим шорохом в ночи:
— А я деда замачила...
— А я дочьку замочила...
