Бансабира разлепила глаза.
- Что-то стряслось? – недовольно отозвалась она. И тут же, медленно просыпаясь, добавила:
- Уже вернулся?
- Да, госпожа, - Гистасп опустился на колени, чтобы сравняться с таншей, и попытался привести её корпус в строго вертикальное положение.
- Вы опять себя измотали, - строго упрекнул мужчина, видя, какими трудами дается Бану возвращение к бодрствованию. – Сколько раз говорить, что высыпаться лучше в своей кровати?
- Не причитай, - протянула танша уже более членораздельно. – Так чего тебе?
- Чего мне? - честно изумился генерал. – Весь чертог с ног сбился, выискаивая вас, а вы спра…
- С какой стати? – Бану нашла силы нахмуриться.
- А с какой?! – Гистасп внезапно прикрикнул. – Задевались куда-то, никому ничего не сказав! В донжоне настоящий переполох, никто места себе не находит! Некоторые, правда, от надежд, - тут же пробормотал Гистасп, - но какая разница!
- С чего ты решил, – медленно проговорила Бану, вглядываясь в лицо соратника, - что я не предупредила?
- С того, что все безумствуют? – светским тоном осведомился Гистасп. – Как мне успели сказать – я вернулся недавно – Русса едва волосы на себе не рвал.
- Русса? – танша отвела глаза, так вдумчиво уставившись в черноту, будто и впрямь могла в ней что-то разглядеть.
- Что-то не так? – заволновался и Гистасп. – Русса …
- …знал, что я иду к отцу.
Сегодня Бану была особо щедра в том, чтобы бесцеремонно перебивать его, подумал Гистасп. Вид он имел растеряный, и Бану пришлось пояснить.
- Я рано отпустила Лигдама вчера – он какой-то загнанный совсем. – Тут Гистасп хохотнул. – Подумала, пусть поспит подольше. Чтобы не будить, оставила на столе записку, зная, что утром он точно явится. Раду тогда был на страже, - тут Гистасп изумился, вспоминая не столь давние выходки старшего телохранителя, и Бану поспешила заявить:
- Ну а куда было его деть с такой неугомонной прытью доказывать всем собственную важность?! Уже спустившись к парадной, наткнулась на Руссу и сказала, что намерена заглянуть в склеп.
Бансабира вконец озадачилась и надолго ушла в размышления.
- Значит, и Лигдам должен был знать. И Раду. – Гистасп высказался вслух. – Все это имеет скверные концы.
Бану быстро уловила тон мужчины.
- К чему ведешь? – альбинос услышал интонации, к каким привык в дни командования.
Гистасп потер щеку.
- Дверь склепа была закрыта, когда я спустился.
Бансабира вытаращилась. Мерзкий, слякотный холодок пополз по позвоночнику. Воздух в склепе будто одномоментно засмердил падалью и отчаянием, и все самые страшные картины минувшей осады всплыли в услужливой памяти. Бансабира безотчетно вцепилсь в тунику на груди, едва не сломав при этом пальцы об грудину.
Гистасп проследил этот жест подробно и отлично понял. Поэтому промолчал.
- Что бы он выиграл? – шепнула Бану, справляясь с собой и разжимая одежду.
- Танское кресло? – предположил Гистасп. – Для себя, а, может, и для брата.
Бансабира, хмурая, замотала головой:
- Они не настолько глупы.
Гистасп не согласился.
- Не все понимают, что если сейчас вы пострадаете, то первым на Яввузов нападет даже не Маатхас – этот будет вторым – а Иден Ниитас. А за ними придется отозваться и Каамалу, хотя бы потому, что тогда у Гайера больше не будет прав на ваше кресло, что совсем не подходит планам Яфура. А даже если и понимают, - Гистасп измученно вздохнул, - вы правда думаете, что людям вашего положения так свойственно беречь чужую жизнь?
«Вспомните Аамута» - допрочла Бану в глазах соратника. Да, кому какое дело до солдатни? Ей, выбившейся из рабов Храма Даг, ясно, как много может сделать человек, но тот, кто ничего не терял и все имел, не дает другим шансов.
- Но чтобы Русса бился за танское кресло? Или, того хуже, ратовал за Адара? – Бану окончательно сникла. – Да он же места себе не находил… Так винился передо мной! Его совесть…
Гистасп вздохнул, и Бансабира замолчала сама, всматриваясь в лицо подчиненного. Языки пламени от факела выплетали на белоснежной коже Гистаспа причудливые тени, и, казалось, что Госпожа Войны и Сумерек сейчас сильнее воплощается в нем, никогда не переступавшем порог Храма Даг, чем в Бану Изящной.
- Госпожа, - тихо и очень просто позвал мужчина, - вы так уверенны в брате, что готовы поручиться за его совесть? Откуда вы знаете, что им движет и кому он верен на самом деле?
- Но ведь не Адару, в конце концов! – не выдержала Бану. – Они же на ножах! Будь таном Адар, а не я, Русса бы давно нужники чистил, а не гвардию «меднотелых» возглавлял!
- Кто знает, тану, - Гистасп заговорил вкрадчиво, - какие отношения у него установились с братом? Да хотя бы сейчас, пока мы были в Орсе? Тем более – много раньше. Вас не было восемь лет, вы свалились на голову Адара, как та лавина в Сиреневых землях, когда мы потеряли лекарей. А о существовании Руссы Адар знал всегда. Даже если прежде Акбе больше времени провел с таном Сабиром, когда главой Пурпурного дома стали вы, Русса оказался Адару много ближе.
- Он в жизни бы не сошелся с Адаром у меня за спиной! – Бану упорствовала.
- Он – нет, - согласился Гистасп. – Но Русса мягок, достаточно банального красноречия, чтобы сдвинуть его с места.
Бансабира подавилась воздухом.
- Адар – самый замкнутый молчун из всех, что я знала! Он угрюмый, несговорчивый и надменный! Он в жизни не смог бы убедить Руссу действовать в его интересах!
- Не смог бы, - снова согласился Гистасп. – Но Отану это не составит труда.
Бансабира бесшумно вздрогнула.
- Они близки? – сестринское сердце не желало допускать самого худшего, но рассудок подсказывал, что готовиться надо именно к такому. И горький опыт без конца подкидывал памяти известные дни Бойни Двенадцати Красок.
- Не могу знать. Они ведь не пленные, - усмехнулся Гистасп и пустился в рассуждения, - чтобы быть под моим попечительством. Это скорее работа по руке Серту. В любом случае, госпожа, прошу, не верьте никаким заверениям и мольбам о прощении на коленях, о которых вы говорили. Вам ли, распознавшей талант Юдейра в неприметном сопляке, не знать, что такое лицедейство? К тому же, если наши опасения небеспочвенны, может, Отан просто пытается использовать Руссу?
Бансабира, бледнея от каждого слова генерала, задрожала всем телом. Это его опасения, а не их. Стараясь унять чувства, Бану закусила губу, но это не помогло.
- Ты, - она настойчиво искала что-то в почти бесцветных от света факела глазах альбиноса, - ты пытаешься рассорить меня с братом?
Гистасп помедлил с ответом, подбирая слова.
- Я пытаюсь убедить вас сохранять бдительность.
Бану растерялась окончательно.
- Не забывай, ты наставлял Руссу! И если сомневаешься в его преданности, значит, мне следует сомневаться в твоей.
Гистасп не дрогнул ни одним мускулом:
- Тогда сомневайтесь.
- Гистасп, – ошеломленно выдохнула танша.
- Вы и так доверяете слишком многим, тану, - непреклонно продолжал Гистасп.
Бану молча мотнула головой.
- Да, - настойчиво опроверг альбинос. – Как минимум двум – Юдейру и Гору. А еще, судя по всему, дяде и деду. Тану, - Гистасп внезапно умолк и, ничего больше не говоря, смотрел госпоже прямо в глаза.
- Ты хочешь, чтобы я доверяла только тебе, - также не отводя глаз, ответила танша.
Гистасп содрогнулся, пронзенный откровением, которого не осознавал так долго. Тем не менее, было бы ошибкой сейчас подтверждать его.
- Я хочу, - дрожащим голосом поведал он, - чтобы вы жили и правили.
Видя, как на лице танши колеблются тени огня, выдавая внутреннее смятение женщины, Гистасп продолжил:
- У каждого под небесами своя роль. Ваша – владычествовать. Моя – оберегать ваше владычество.
Бансабира переменилась в лице: краски отлили от щек, глаза приобрели голодное выражение.
- И как давно, - холодно осведомилась танша, - ты вбил себе это в голову, Гистасп?
Альбинос затянул с ответом. Раздумывая, медленно блуждал глазами по темноте, будто она могла подсказать или помочь вспомнить. Наконец, мужской взгляд остановился на лице госпожи.
- Я не помню, - честно ответил генерал.
Бансабира громко выдохнула и откинулась на каменную плиту за спиной. Не о чем говорить, - гласила её поза.
- Проваливай.
- Госпожа…
- Вернись к остальным и скажи, со мной все в порядке, - с нажимом повторила танша. – Пусть с этого вечера Серт тайно следит за братом, Лигдамом и Раду. Дадим возможность проявиться и, либо оправдаем, либо… - Бану опустила взгляд. Решимости вынести приговор заведомо не доставало, и весь пыл воинственности в грозной «защитнице» угас.
- Понял, - Гистасп еще хотел что-то спросить (Бансабира видела по мерцанию зрачков в пляшущих отблесках огня), но проглотил все вопросы.
- Факел свой оставь, - Бансабира перевела дыхание и вернулась к привычному, чуть снисходительному и бесстрастному тону высказывания. Кивнула на металлический обруч в стене над могилой отца, где торчал источник света. – Возьми мой, он уже догорает. Выйти отсюда – тебе хватит, а я посижу пока. Чтобы разобраться в происходящем, надо больше света.
- Хорошо, госпожа, - Гистасп, встав, глубоко поклонился.
- Не вздумай сеять панику. Я скоро.
Гистасп второй раз за встречу усмехнулся:
- О, так и передам, - улыбнулся альбинос в ответ. Бану кивнула на проход:
- Иди давай.
Мужчина поменял факел над головой госпожи и двинулся обратно, надеясь, что его словам поверят просто так: в конце концов, у него уже был горький опыт иметь пятно на совести и репутации. Если что-то случится еще и с его дочкой, Гистаспа попросту заклеймят и колесуют.
Если сама танша не сделает чего-нибудь раньше.
Прежде Гистасп частенько одергивал Гобрия от привычки высказываться в присутствии тану, о чем и как вздумается. Сейчас подобный совет «держать язык за зубами» был как никогда нужен ему самому.
Где-то на середине тракта к выходу из склепа Гистасп замер. Неужели все эти годы он и правда, как наивный мальчишка, жил в иллюзии? Он всегда поддерживал дистанцию между Бану и подчиненными: Гобрием, Раду, Юдейром и всеми другими. Но когда, подумав, что уже можно, попытался сам сократить её, стало очевидно, что это не он, а Бансабира всегда держала подчиненных на расстоянии. В том числе его, Гистаспа.
Сердце альбиноса упало: что бы их ни связывало генерала и госпожу, Гистасп ничем не отличался от остальных её подданных. Когда придет время, тану пожертвует им без раздумий, как пожертвовала в свое время Юдейром. Что было бы, откажись Юдейр принять предложенную роль убийцы из тени, навеки безвестного и мертвого для всех? Что будет, если от выбранной ею роли откажется он, Гистасп?
Невольно мужчине вспомнилось приветственное торжество в Орсе. В тот вечер, поддавшись хмелю, он отчаянно желал овладеть Бану. Сейчас подобная затея казалось не столько постыдной, сколько абсурдной. Как только в голову пришло? Невозможно ведь ни подойти, ни дотронуться до женщины, что стоит на противоположном краю карьера.
Почему она стоит там, не подпуская никого? Даже его, Гистаспа, который, спустя всего год под началом Бану Яввуз, стал ей верен больше, чем себе! Почему на вершине только одно место?!
Потому что на деле она глупее, чем кажется, и ни о чем не догадывается? Или потому, что Бансабира Яввуз непростительно умна и знает все?
Спустя несколько секунд Гистасп осознал, что не дышит. Он судорожно вскинул руку к горлу, потер кадык, будто проверяя, способен ли вообще дышать, цело ли еще горло. Начал оглядываться, поддаваясь приступу паники. Тени тревог накинулись со всех сторон: склеп, злопыхатели, танша, обученная убивать и видеть в темноте … Да, Бансабира видит в темноте, со злой иронией признал мужчина. Видит и все знает. О нем, о Гистаспе, знает.
Справившись со страхом кое-как, Гистасп постарался восстановить дыхание и заставил себя сделать следующий шаг.
Воздух. Надо просто выйти на воздух.
Бану сидела, чуть запрокинув голову и уставившись в темноту, скромно озаряемую угасающим огнем надежды. Голову ломило. Женщина распустила хвост на затылке, принялась перебирать волосы, надавливая на череп, растирая виски и темя. Да, намного приятней, когда это делают чужие руки. Но чужое присутствие мешает всякий раз, когда надо всерьез задуматься. Здесь её не должны были беспокоить.
Вокруг покоились предки: почтенный неизвестный дед Бирхан и державная бабка Бануни, любящая мать Эдана и заботливый отец-тан Сабир, и множество тех, чьи имена с трудом всплывают в мутной воде беспамятства. Здесь когда-нибудь упокоится и она, и её брат Адар, и её сын или сыновья, дядя Тахбир с детьми. Минет тысяча весен, и места в склепе закончатся. Тогда какой-нибудь далекий её, Бансабиры, потомок велит начать с первой могилы заново: он развеет прах давно почившего предка по ветру с вершин Астахирского хребта или у берегов Тархи. Душа умершего к тому сроку уже неизменно преодолеет Круг рождений и перерождений и вновь шагнет за порог этой, земной жизни, чтобы снова быть таном, а, умерев, опять возлечь в фамильном склепе Яввуз. В той из могил, откуда, дабы освободить место, накануне его захоронения извлекут останки предшественника и также развеют по ветру.
Так делали уже много раз, и Бансабира, вдыхая черный запах забвения, часто думала, что фамильный склеп дома Яввуз наверняка много старше самого чертога.
Этому убежищу шла ночь. Беспросветная тьма Старухи Нанданы, Матери Упокоения, лучше всего выражала древность каждого камушка в каждой гробнице: бескрайнее прошлое северных владык Яса уходило корнями в несказанную глубину Колодца Времени, столь бесконечного, что в пору называть его бездонным. Гора, в утробе которой, если верить хроникам, был когда-то сооружен фамильный склеп Яввузов, истаяла, облетев, как дерево в осень, превратившись в отрог, который Время пригладило до холма, а после и вовсе сравняло с окрестными долами и низинами и пересыпало пылью эпох. А подземелье склепа стояло по-прежнему. Боги, жрецы, Праматерь – что-то или кто-то хранил память Пурпурного танского дома и с ней – память всех северян.
Удерживая голову с обоих висков, Бансабира, поджав колени, оперлась на них локтями. Масштабы древности посмертного узилища дома Яввуз наполняли её спокойствием.
И отягощали шею и плечи непосильным ярмом.
Помнить – всегда значит долг перед временем.
Тысячи лет Боги хранили северный удел, ибо Яввузы всегда помогали Божественной Длани своею собственной. Теперь и ей, Бансабире, придется сохранить себя и все, что до неё оказалось в Колодце Времени, для будущего. Положение не только Пурпурных, но и всех северян обострялось в стране с каждым днем, Бану ощущала кожей. Наставал переломный момент между свободой и рабством, победой и поражением.
Вчера ночью она пришла в этот склеп неспроста: на её глазах из крепости, ведомые гонцами-южанами и в компании солдат, уходили обозы с сундуками монет, руды, китовьихшкур и жира, и прочих товаров, которые не будут проданы, но налогом перейдут в казну Яасдуров.
Ради этого что ли она воевала три года? Ради этого ли северяне воевали больше десяти лет? Они сами не простят ей, если так будет и впредь, ведь, выходит, все было – зря.
Бансабира глубоко вздохнула и поднялась на ноги. Распрямилась, потянулась. Прежде она нечасто утрачивала решимость, но, когда так случалось, оа могла позаимствовать её у смертоносных ножей в руках, у Гора, у отчаяния солдат и генералов или просто у ответственности за их жизни.
- Что-то стряслось? – недовольно отозвалась она. И тут же, медленно просыпаясь, добавила:
- Уже вернулся?
- Да, госпожа, - Гистасп опустился на колени, чтобы сравняться с таншей, и попытался привести её корпус в строго вертикальное положение.
- Вы опять себя измотали, - строго упрекнул мужчина, видя, какими трудами дается Бану возвращение к бодрствованию. – Сколько раз говорить, что высыпаться лучше в своей кровати?
- Не причитай, - протянула танша уже более членораздельно. – Так чего тебе?
- Чего мне? - честно изумился генерал. – Весь чертог с ног сбился, выискаивая вас, а вы спра…
- С какой стати? – Бану нашла силы нахмуриться.
- А с какой?! – Гистасп внезапно прикрикнул. – Задевались куда-то, никому ничего не сказав! В донжоне настоящий переполох, никто места себе не находит! Некоторые, правда, от надежд, - тут же пробормотал Гистасп, - но какая разница!
- С чего ты решил, – медленно проговорила Бану, вглядываясь в лицо соратника, - что я не предупредила?
- С того, что все безумствуют? – светским тоном осведомился Гистасп. – Как мне успели сказать – я вернулся недавно – Русса едва волосы на себе не рвал.
- Русса? – танша отвела глаза, так вдумчиво уставившись в черноту, будто и впрямь могла в ней что-то разглядеть.
- Что-то не так? – заволновался и Гистасп. – Русса …
- …знал, что я иду к отцу.
Сегодня Бану была особо щедра в том, чтобы бесцеремонно перебивать его, подумал Гистасп. Вид он имел растеряный, и Бану пришлось пояснить.
- Я рано отпустила Лигдама вчера – он какой-то загнанный совсем. – Тут Гистасп хохотнул. – Подумала, пусть поспит подольше. Чтобы не будить, оставила на столе записку, зная, что утром он точно явится. Раду тогда был на страже, - тут Гистасп изумился, вспоминая не столь давние выходки старшего телохранителя, и Бану поспешила заявить:
- Ну а куда было его деть с такой неугомонной прытью доказывать всем собственную важность?! Уже спустившись к парадной, наткнулась на Руссу и сказала, что намерена заглянуть в склеп.
Бансабира вконец озадачилась и надолго ушла в размышления.
- Значит, и Лигдам должен был знать. И Раду. – Гистасп высказался вслух. – Все это имеет скверные концы.
Бану быстро уловила тон мужчины.
- К чему ведешь? – альбинос услышал интонации, к каким привык в дни командования.
Гистасп потер щеку.
- Дверь склепа была закрыта, когда я спустился.
Бансабира вытаращилась. Мерзкий, слякотный холодок пополз по позвоночнику. Воздух в склепе будто одномоментно засмердил падалью и отчаянием, и все самые страшные картины минувшей осады всплыли в услужливой памяти. Бансабира безотчетно вцепилсь в тунику на груди, едва не сломав при этом пальцы об грудину.
Гистасп проследил этот жест подробно и отлично понял. Поэтому промолчал.
- Что бы он выиграл? – шепнула Бану, справляясь с собой и разжимая одежду.
- Танское кресло? – предположил Гистасп. – Для себя, а, может, и для брата.
Бансабира, хмурая, замотала головой:
- Они не настолько глупы.
Гистасп не согласился.
- Не все понимают, что если сейчас вы пострадаете, то первым на Яввузов нападет даже не Маатхас – этот будет вторым – а Иден Ниитас. А за ними придется отозваться и Каамалу, хотя бы потому, что тогда у Гайера больше не будет прав на ваше кресло, что совсем не подходит планам Яфура. А даже если и понимают, - Гистасп измученно вздохнул, - вы правда думаете, что людям вашего положения так свойственно беречь чужую жизнь?
«Вспомните Аамута» - допрочла Бану в глазах соратника. Да, кому какое дело до солдатни? Ей, выбившейся из рабов Храма Даг, ясно, как много может сделать человек, но тот, кто ничего не терял и все имел, не дает другим шансов.
- Но чтобы Русса бился за танское кресло? Или, того хуже, ратовал за Адара? – Бану окончательно сникла. – Да он же места себе не находил… Так винился передо мной! Его совесть…
Гистасп вздохнул, и Бансабира замолчала сама, всматриваясь в лицо подчиненного. Языки пламени от факела выплетали на белоснежной коже Гистаспа причудливые тени, и, казалось, что Госпожа Войны и Сумерек сейчас сильнее воплощается в нем, никогда не переступавшем порог Храма Даг, чем в Бану Изящной.
- Госпожа, - тихо и очень просто позвал мужчина, - вы так уверенны в брате, что готовы поручиться за его совесть? Откуда вы знаете, что им движет и кому он верен на самом деле?
- Но ведь не Адару, в конце концов! – не выдержала Бану. – Они же на ножах! Будь таном Адар, а не я, Русса бы давно нужники чистил, а не гвардию «меднотелых» возглавлял!
- Кто знает, тану, - Гистасп заговорил вкрадчиво, - какие отношения у него установились с братом? Да хотя бы сейчас, пока мы были в Орсе? Тем более – много раньше. Вас не было восемь лет, вы свалились на голову Адара, как та лавина в Сиреневых землях, когда мы потеряли лекарей. А о существовании Руссы Адар знал всегда. Даже если прежде Акбе больше времени провел с таном Сабиром, когда главой Пурпурного дома стали вы, Русса оказался Адару много ближе.
- Он в жизни бы не сошелся с Адаром у меня за спиной! – Бану упорствовала.
- Он – нет, - согласился Гистасп. – Но Русса мягок, достаточно банального красноречия, чтобы сдвинуть его с места.
Бансабира подавилась воздухом.
- Адар – самый замкнутый молчун из всех, что я знала! Он угрюмый, несговорчивый и надменный! Он в жизни не смог бы убедить Руссу действовать в его интересах!
- Не смог бы, - снова согласился Гистасп. – Но Отану это не составит труда.
Бансабира бесшумно вздрогнула.
- Они близки? – сестринское сердце не желало допускать самого худшего, но рассудок подсказывал, что готовиться надо именно к такому. И горький опыт без конца подкидывал памяти известные дни Бойни Двенадцати Красок.
- Не могу знать. Они ведь не пленные, - усмехнулся Гистасп и пустился в рассуждения, - чтобы быть под моим попечительством. Это скорее работа по руке Серту. В любом случае, госпожа, прошу, не верьте никаким заверениям и мольбам о прощении на коленях, о которых вы говорили. Вам ли, распознавшей талант Юдейра в неприметном сопляке, не знать, что такое лицедейство? К тому же, если наши опасения небеспочвенны, может, Отан просто пытается использовать Руссу?
Бансабира, бледнея от каждого слова генерала, задрожала всем телом. Это его опасения, а не их. Стараясь унять чувства, Бану закусила губу, но это не помогло.
- Ты, - она настойчиво искала что-то в почти бесцветных от света факела глазах альбиноса, - ты пытаешься рассорить меня с братом?
Гистасп помедлил с ответом, подбирая слова.
- Я пытаюсь убедить вас сохранять бдительность.
Бану растерялась окончательно.
- Не забывай, ты наставлял Руссу! И если сомневаешься в его преданности, значит, мне следует сомневаться в твоей.
Гистасп не дрогнул ни одним мускулом:
- Тогда сомневайтесь.
- Гистасп, – ошеломленно выдохнула танша.
- Вы и так доверяете слишком многим, тану, - непреклонно продолжал Гистасп.
Бану молча мотнула головой.
- Да, - настойчиво опроверг альбинос. – Как минимум двум – Юдейру и Гору. А еще, судя по всему, дяде и деду. Тану, - Гистасп внезапно умолк и, ничего больше не говоря, смотрел госпоже прямо в глаза.
- Ты хочешь, чтобы я доверяла только тебе, - также не отводя глаз, ответила танша.
Гистасп содрогнулся, пронзенный откровением, которого не осознавал так долго. Тем не менее, было бы ошибкой сейчас подтверждать его.
- Я хочу, - дрожащим голосом поведал он, - чтобы вы жили и правили.
Видя, как на лице танши колеблются тени огня, выдавая внутреннее смятение женщины, Гистасп продолжил:
- У каждого под небесами своя роль. Ваша – владычествовать. Моя – оберегать ваше владычество.
Бансабира переменилась в лице: краски отлили от щек, глаза приобрели голодное выражение.
- И как давно, - холодно осведомилась танша, - ты вбил себе это в голову, Гистасп?
Альбинос затянул с ответом. Раздумывая, медленно блуждал глазами по темноте, будто она могла подсказать или помочь вспомнить. Наконец, мужской взгляд остановился на лице госпожи.
- Я не помню, - честно ответил генерал.
Бансабира громко выдохнула и откинулась на каменную плиту за спиной. Не о чем говорить, - гласила её поза.
- Проваливай.
- Госпожа…
- Вернись к остальным и скажи, со мной все в порядке, - с нажимом повторила танша. – Пусть с этого вечера Серт тайно следит за братом, Лигдамом и Раду. Дадим возможность проявиться и, либо оправдаем, либо… - Бану опустила взгляд. Решимости вынести приговор заведомо не доставало, и весь пыл воинственности в грозной «защитнице» угас.
- Понял, - Гистасп еще хотел что-то спросить (Бансабира видела по мерцанию зрачков в пляшущих отблесках огня), но проглотил все вопросы.
- Факел свой оставь, - Бансабира перевела дыхание и вернулась к привычному, чуть снисходительному и бесстрастному тону высказывания. Кивнула на металлический обруч в стене над могилой отца, где торчал источник света. – Возьми мой, он уже догорает. Выйти отсюда – тебе хватит, а я посижу пока. Чтобы разобраться в происходящем, надо больше света.
- Хорошо, госпожа, - Гистасп, встав, глубоко поклонился.
- Не вздумай сеять панику. Я скоро.
Гистасп второй раз за встречу усмехнулся:
- О, так и передам, - улыбнулся альбинос в ответ. Бану кивнула на проход:
- Иди давай.
Мужчина поменял факел над головой госпожи и двинулся обратно, надеясь, что его словам поверят просто так: в конце концов, у него уже был горький опыт иметь пятно на совести и репутации. Если что-то случится еще и с его дочкой, Гистаспа попросту заклеймят и колесуют.
Если сама танша не сделает чего-нибудь раньше.
Прежде Гистасп частенько одергивал Гобрия от привычки высказываться в присутствии тану, о чем и как вздумается. Сейчас подобный совет «держать язык за зубами» был как никогда нужен ему самому.
Где-то на середине тракта к выходу из склепа Гистасп замер. Неужели все эти годы он и правда, как наивный мальчишка, жил в иллюзии? Он всегда поддерживал дистанцию между Бану и подчиненными: Гобрием, Раду, Юдейром и всеми другими. Но когда, подумав, что уже можно, попытался сам сократить её, стало очевидно, что это не он, а Бансабира всегда держала подчиненных на расстоянии. В том числе его, Гистаспа.
Сердце альбиноса упало: что бы их ни связывало генерала и госпожу, Гистасп ничем не отличался от остальных её подданных. Когда придет время, тану пожертвует им без раздумий, как пожертвовала в свое время Юдейром. Что было бы, откажись Юдейр принять предложенную роль убийцы из тени, навеки безвестного и мертвого для всех? Что будет, если от выбранной ею роли откажется он, Гистасп?
Невольно мужчине вспомнилось приветственное торжество в Орсе. В тот вечер, поддавшись хмелю, он отчаянно желал овладеть Бану. Сейчас подобная затея казалось не столько постыдной, сколько абсурдной. Как только в голову пришло? Невозможно ведь ни подойти, ни дотронуться до женщины, что стоит на противоположном краю карьера.
Почему она стоит там, не подпуская никого? Даже его, Гистаспа, который, спустя всего год под началом Бану Яввуз, стал ей верен больше, чем себе! Почему на вершине только одно место?!
Потому что на деле она глупее, чем кажется, и ни о чем не догадывается? Или потому, что Бансабира Яввуз непростительно умна и знает все?
***
Спустя несколько секунд Гистасп осознал, что не дышит. Он судорожно вскинул руку к горлу, потер кадык, будто проверяя, способен ли вообще дышать, цело ли еще горло. Начал оглядываться, поддаваясь приступу паники. Тени тревог накинулись со всех сторон: склеп, злопыхатели, танша, обученная убивать и видеть в темноте … Да, Бансабира видит в темноте, со злой иронией признал мужчина. Видит и все знает. О нем, о Гистаспе, знает.
Справившись со страхом кое-как, Гистасп постарался восстановить дыхание и заставил себя сделать следующий шаг.
Воздух. Надо просто выйти на воздух.
***
Бану сидела, чуть запрокинув голову и уставившись в темноту, скромно озаряемую угасающим огнем надежды. Голову ломило. Женщина распустила хвост на затылке, принялась перебирать волосы, надавливая на череп, растирая виски и темя. Да, намного приятней, когда это делают чужие руки. Но чужое присутствие мешает всякий раз, когда надо всерьез задуматься. Здесь её не должны были беспокоить.
Вокруг покоились предки: почтенный неизвестный дед Бирхан и державная бабка Бануни, любящая мать Эдана и заботливый отец-тан Сабир, и множество тех, чьи имена с трудом всплывают в мутной воде беспамятства. Здесь когда-нибудь упокоится и она, и её брат Адар, и её сын или сыновья, дядя Тахбир с детьми. Минет тысяча весен, и места в склепе закончатся. Тогда какой-нибудь далекий её, Бансабиры, потомок велит начать с первой могилы заново: он развеет прах давно почившего предка по ветру с вершин Астахирского хребта или у берегов Тархи. Душа умершего к тому сроку уже неизменно преодолеет Круг рождений и перерождений и вновь шагнет за порог этой, земной жизни, чтобы снова быть таном, а, умерев, опять возлечь в фамильном склепе Яввуз. В той из могил, откуда, дабы освободить место, накануне его захоронения извлекут останки предшественника и также развеют по ветру.
Так делали уже много раз, и Бансабира, вдыхая черный запах забвения, часто думала, что фамильный склеп дома Яввуз наверняка много старше самого чертога.
Этому убежищу шла ночь. Беспросветная тьма Старухи Нанданы, Матери Упокоения, лучше всего выражала древность каждого камушка в каждой гробнице: бескрайнее прошлое северных владык Яса уходило корнями в несказанную глубину Колодца Времени, столь бесконечного, что в пору называть его бездонным. Гора, в утробе которой, если верить хроникам, был когда-то сооружен фамильный склеп Яввузов, истаяла, облетев, как дерево в осень, превратившись в отрог, который Время пригладило до холма, а после и вовсе сравняло с окрестными долами и низинами и пересыпало пылью эпох. А подземелье склепа стояло по-прежнему. Боги, жрецы, Праматерь – что-то или кто-то хранил память Пурпурного танского дома и с ней – память всех северян.
Удерживая голову с обоих висков, Бансабира, поджав колени, оперлась на них локтями. Масштабы древности посмертного узилища дома Яввуз наполняли её спокойствием.
И отягощали шею и плечи непосильным ярмом.
Помнить – всегда значит долг перед временем.
Тысячи лет Боги хранили северный удел, ибо Яввузы всегда помогали Божественной Длани своею собственной. Теперь и ей, Бансабире, придется сохранить себя и все, что до неё оказалось в Колодце Времени, для будущего. Положение не только Пурпурных, но и всех северян обострялось в стране с каждым днем, Бану ощущала кожей. Наставал переломный момент между свободой и рабством, победой и поражением.
Вчера ночью она пришла в этот склеп неспроста: на её глазах из крепости, ведомые гонцами-южанами и в компании солдат, уходили обозы с сундуками монет, руды, китовьихшкур и жира, и прочих товаров, которые не будут проданы, но налогом перейдут в казну Яасдуров.
Ради этого что ли она воевала три года? Ради этого ли северяне воевали больше десяти лет? Они сами не простят ей, если так будет и впредь, ведь, выходит, все было – зря.
Бансабира глубоко вздохнула и поднялась на ноги. Распрямилась, потянулась. Прежде она нечасто утрачивала решимость, но, когда так случалось, оа могла позаимствовать её у смертоносных ножей в руках, у Гора, у отчаяния солдат и генералов или просто у ответственности за их жизни.
