— Да вижу я, Бану, — отозвался мужчина. — Но все равно будет лучше, если мы побыстрее доберемся до твоего шатра. Иначе с утра могут возникнуть проблемы с командованием.
— Кто это не примет моего командования? — прошипела женщина, отбившись от поддерживающих рук брата. Остановилась и приросла к земле, как гвоздь. — Пусть попробуют противоречить Бансабире Изящной. — Грозно сведенные брови над осоловелыми глазами и упертые в бока кулачки выражали всю решимость женщины. Если бы еще ее не шатало, ухмыляясь, подумал Русса.
— Боги, Бану, ты бы себя видела! Впрочем, надо, чтобы тебя не увидел кто-нибудь еще.
— Издеваешься надо мной? — невнятно проговорила женщина.
— Нет, — ответил Русса, протягивая к сестре руки. — Все будет хорошо. И с командованием тоже.
— Точно? — подозрительно прищурилась она. Кажется, Бансабиру обещание не убедило. Она отступила от брата на шаг.
— Точно. В крайнем случае я тебе помогу. Иди сюда.
Бану еще какое-то время хмурилась, потом смысл сказанного дошел до нее, и женщина просияла.
— Тогда пойдем, — ступила в объятия брата. Правда, тут же опять споткнулась о свои ноги. Русса успел вовремя удержать сестру от падения.
— Ну и что мне с тобой делать? — скалясь, спросил он, запрокинув сестрину руку себе за шею. Потом подхватил Бану на руки.
— Беречь, — просопела молодая женщина. И как этот замечательный человек мог напоминать ей попервости Гора? Ничего общего с тем подонком.
— Давай я, — предложил помощь мужчина уже в шатре, когда Бансабира не слишком ловко снимала короткие сапожки. Танша сидела на табурете, силясь сосредоточиться на двоящемся лице брата. — Надо же, какие напряженные, — нахмурился, ощупывая женские ступни. Бансабира развеселилась:
— Щекотно, Русса! — пожаловалась она. Сладко потянувшись, не удержала равновесие и чуть было не повалилась на спину, если бы брат не удержал ее за ногу.
— Не дергайся ты! Так, сядь-ка на пол, разотру тебе ноги.
— Еще чего!
— Брось, Бану, все нормально. Знаешь, когда я был юнцом и Гистасп только начал всерьез меня гонять, наша бабушка иногда растирала мне ноги. Ну, когда стоять уже не мог. — Брюнет, ухмыляясь, почесал затылок.
— Но я-то могу стоять! — возгласила Бансабира и, подскочив, с рвением принялась доказывать обратное. Русса схватился за живот от хохота.
— Праматерь, Бану. — Утирая слезы, он поднялся и потянул к сестре руки, явно стараясь утихомирить.
— Тише, весь лагерь перебудишь.
— Да кто в нем спит?!
Наконец Руссе удалось обнять сестру и поцеловать в висок.
— Я люблю тебя.
— Как ты можешь меня любить? Мы же почти не виделись с моего детства.
Мужские руки на ее спине сжались крепче.
— Мы одной крови, мы помним одно и то же, вершим одно и то же, и нам дороги одни и те же люди. Ну и нам обоим совсем незнаком наш младший брат, Бану. Мы с тобой практически одно и то же, а человек всегда любит самого себя.
— То есть ты любишь во мне себя? — Бану немного отстранилась, весело поглядев на брата.
— Я люблю тебя в себе, — примирительно произнес мужчина. — Я вложил в твою ручку лук, Бану. Я вывел тебя в море. Я тебя купал и воровал для тебя с кухни мед. С тех пор прошло много времени. Твои руки стали крепче и теперь уверенно обращаются с любым оружием. В море, если соберешься, выйдешь на своем корабле, и купать тебя я больше не могу, — наигранно раздосадовался Русса. — Да и воровать сладости больше нет надобности. Но разве это что-то меняет?
Бану, не зная, что ответить, обняла брата за талию и спрятала лицо на его груди.
— Для любви нужно не так много, как ты думаешь. — Русса погладил сестру по волосам.
— Слушая тебя, я думаю, что совсем не разбираюсь в любви.
Русса с пониманием кивнул.
— Ты еще юна.
— Я любила. — Она прижалась сильнее, чтобы тот ненароком не надумал отстраниться и посмотреть ей в глаза. Русса глубоко вздохнул:
— Возможно, спустя время тебе покажется иначе.
— Мне не кажется, — упрямо настояла Бану. Сама отстранилась и откинула голову. — Я хотела, чтобы он был счастлив со мной.
Русса не стал удерживать сестру, разомкнув кольцо рук.
— Тогда почему ты сейчас не с ним?
— Потому что у меня не получилось. Я принесла ему только проблемы, — икнув, сообщила женщина.
— Он сам сказал?
Бансабира отошла от брата и села на табурет.
— Нет. Но он постоянно рисковал из-за меня жизнью.
— Ну-у, это ведь был его выбор, — пожал плечами Русса, усмехаясь. — Может, ему нравилось?
— Сомневаюсь.
— В любом случае ты решила за него.
Бану ощерилась:
— Да уж, похоже, единственное, что я умею, — решать за других и раздавать приказы.
— Не самое плохое качество.
— Плохое, — махнула рукой, — но приятное. Правда, не думаю, что моему мужу оно будет нравиться так же, как мне.
— Какому еще мужу? — Все-таки она хмельна, подумал Русса.
— Увидишь, месяца не пройдет, отец заговорит о моем браке.
Мужчина покачал головой:
— Ты совсем недавно вернулась в семью, не думаю, что он захочет расстаться с тобой снова так быстро.
— Но нам надо хоть что-то поставить против неожиданного союза алых и золотых. И серебряных Каамалов вместе с ними. Из детей Сабира Свирепого для брака, по понятным причинам, годна только я.
Разговор приобрел совсем неожиданное и малоприятное направление. Русса попробовал отшутиться:
— Хотел бы я посмотреть, кто в разгар бойни захочет жениться на Бану Злосчастной, Бану Проклятой и, кажется, еще Матери лагерей.
Бансабира прыснула.
— Клянусь, это самое дурацкое прозвище, которое мне могли дать.
— Но не могли же они обозвать тебя дочерью лагерей! — Русса понимающе вскинул брови.
— Отец бы не простил.
— И старый Ниитас тоже. Кстати, полагаю, не будь он твоим дедом, отец все же, надумай выдать тебя замуж, выбрал бы в родичи именно Сиреневый дом.
— Не думаю.
— Вот это верно, — похвалил брат. Зря он сам вернулся к теме. — Союзу Шаутов и Раггаров мы всегда противопоставим альянс северных кланов, и думать тут нечего.
— Каамал в союзе с Раггарами, — напомнила Бану. — Отец так долго добивался их вмешательства и так рассчитывал на их помощь, а в итоге союзный договор объединил не четыре дома, а два.
— Это не твоя забота, Бану. Ты еще не до конца освоилась со здешними порядками. Северяне грозная сила и единая, особенно с тех пор как нас заставили присягнуть Яасдурам. Так что, в конечном счете, Каамал будет на нашей стороне. И Маатхас тоже. Без всяких там браков.
Мужчина подошел к сестре, наклонился, поцеловал в темечко и пожелал добрых снов.
— Ляжешь сама или позвать служанок?
— Ну, сидеть же сама я ухитряюсь. Так что лечь подавно смогу, — смахнула она ладонь брата с волос и поднялась.
— Да благословит тебя Мать Сумерек.
— М-м… чего? — не понял Русса.
Ох, уж эта привычка, упрекнула себя танша.
— Береги себя.
Дождавшись, когда брат уйдет на достаточное расстояние, Бану выглянула на улицу и кликнула стражника.
— Приведи оруженосца.
Еще немного прожевывала слова, но в голове медленно прояснялось.
Юдейр, всклокоченный, заспанный и недовольный, явился быстро:
— Да, тану.
— У тебя завтра выходной.
— Ч-чт… чего? — наконец выпалил юноша с таким видом, будто не знал, радоваться ему или оскорбляться.
— Если плохо слышишь, попросись к лекарю. Разбудишь меня за час до рассвета, и чтобы была готова холодная вода и завтрак. Дальше можешь отсыпаться хоть весь день.
— Понял, — кивнул мужчина с видом, будто не понял ничего.
Маатхас, пошатываясь, добрался до шатра, завалился внутрь, рухнул отяжелевшим расслабленным телом на ложе. И без тени сна в глазах уставился в темноту перед собой.
Что за дрянь такая? Почему, едва он потянулся, увидев захмелевшую Бану, чтобы проводить до пристанища, Сабир осуждающе взглянул на него и коротко мотнул головой? А когда Сагромах решил спросить, в чем дело, еще и угрюмо рыкнул, пресекая любую возможность разговора на эту тему? Да чем он ей не подходит?!
Сагромах повернулся набок. Он, в конце концов, тан. Тан, северянин, полководец и воин, способный защитить женщину, которая согласится стать его спутницей! Он не так богат, как Каамал — да и пусть найдет Сабир в стране тана, который имел бы больше золота, чем Каамал Льстивый Язык! — но он далеко не беден! Он союзник Пурпурного дома, он Сабиру почти что родственник! Не жалуется на здоровье, лицом вышел, порядочный, он…
Сердце у Сагромаха заколотилось как бешеное, в безумном беспорядочном ритме. Он было вскочил, но из-за выпитого потерял равновесие и вновь плюхнулся на расстеленное ложе. Покачался, маясь. Завалился на спину.
Праматерь, он совершенно не знает, что делать. Бану никогда не подавала никаких признаков своего к нему отношения. Равнодушная вежливость, дружелюбие, радушие — вот все, на что он натыкался. Иногда ему казалось, что в ее взгляде мелькает что-то сродное приязни, но не более того. Да и в этом Маатхас стал сомневаться после того, как увидел встречу Бану с каким-то недомерком по дороге сюда.
Мужчина зарычал. Вокруг нее вечно терлась какая-то прорва мужиков, что бесило несказанно. Однако он ни разу не видел и не слышал, чтобы Бансабира хоть сколько-нибудь проявляла интерес к ним больший, чем того требует отношение к подчиненным. Пару раз до него, разумеется, доходили слухи про маленькую таншу и ее оруженосца, уже давно, но, право, не верить же в столь абсурдную сплетню. Ко всему, Маатхас своими глазами видел, что Бану видит в Юдейре лишь хорошо обученного и не в меру болтливого раба.
Одинаково бесцветная, сухая, сдержанная. Шестнадцатилетняя, упрекнул самого себя тан. Что творилось у нее на сердце? Как с ней быть?
Не в силах найти ответ, он понадеялся на разговор с Сабиром. Двое мужчин, давние соратники и, как ни посмотри, друзья — они сумеют договориться! Будь проклят тан Сабир Свирепый, честное слово! Если бы он хоть что-то объяснил, если бы не мотал головой из какой-то никому непонятной гордыни и придури… Или все дело в том, что он просто не готов так быстро расстаться с дочкой, которую едва обрел? Что ж, Маатхас готов подождать — все равно разгар войны явно не то время, когда следует устраивать свадьбы. Хотя, конечно, как посмотреть.
Маатхас скрипнул зубами, потер лоб, широко раскинул длинные руки и ноги. Даже не будь у них за спинами войск, он бы дал Бану срок. В конечном счете, заставлять ее нельзя. Он знает наверняка, что сумел бы понравиться танше…
Почему Сабир запретил ему проводить Бансабиру сегодня до шатра? Он, Сагромах, не идиот, чтобы спутать эту ситуацию с какой-нибудь другой.
Никогда прежде ему не было так тяжело заснуть, будучи пьяным.
Когда Сабир открыл глаза, на его походном табурете сидела Бансабира. И выглядела так, будто не она захмелела на минувшем ужине до того, что Русса, побоявшись, вызвался отвести ее в шатер.
— Бану? — сонно позвал мужчина.
— С добрым утром, отец. — В руках женщина вертела бокал с водой. — А теперь давай ты расскажешь мне, что происходит.
«Чего?»
— О чем ты, Бансабира? — тан поднялся на ложе, приняв сидячее положение.
— Давай ты расскажешь мне, что придумал, — пояснила Бану. Сабиру яснее не стало.
— Честно говоря, не совсем понимаю тебя, дочка. Дай-ка мне пару минут, и мы поговорим.
Спал тан в штанах. Поднялся, накинул рубаху, вышел, а когда вернулся, Бансабира подала таз с водой для умывания. Сабир все еще выглядел сонным, и Бану помогала ему с утренними процедурами, насколько возможно. Лагерь за пологом, не считая караульных, тоже только просыпался.
— Так о чем ты хотела поговорить? — спросил, ополаскивая лицо.
— Яфур Каамал как-нибудь объяснил то, что из возложенного на него союза всех северян и Раггаров вышел альянс всего двух домов?
— Бану, мы в содружестве с Маатхасом. Пока вы добирались сюда с востока, ты объяснила ему хоть один свой поступок?
— И то верно, — признала женщина. — Яфур все еще действует из-за стен или, наконец, показался на карте?
— Любопытно, что ты спрашиваешь. Судя по всему, у тебя хорошие шпионы.
— Хороших не так много, и они заняты большей степенью на востоке страны. Так что насчет Каамала? — Бансабира принялась раскладывать одежду отца.
— Насколько я знаю, к Раггарам ездил Этер.
— Тот заносчивый старший из братьев? — подняла глаза.
Сабир неопределенно хмыкнул.
— Именно, — принял из рук дочери тунику и посерьезнел:
— С ним надо быть осторожней, Бану. Этер — лис с когтями льва.
Тан потянулся за поясом в руках дочери, но Бансабира отстранилась.
— А Яфур, видимо, тот самый лев?
— В том, что у него золотая грива, сомневаться не приходится.
Тан не опускал рук, ожидая, когда дочь подаст пояс, но Бансабира повязала его сама.
— Это вполне оправдывает рвение Раггара подружиться с соседом. — Бану обошла отца и, застегнув пряжку, подняла на Свирепого глаза. — Но не объясняет твоих поступков.
— Что? — остолбенел тан. Бансабира отошла на несколько шагов. Смотрела прямо, вызывая.
— Я часто задавалась вопросом, и никто не мог помочь мне найти ответ. Поэтому я спрашиваю у тебя, отец. Что происходит? Какого черта мы торчим здесь?
Как не вовремя она засомневалась, подумал Сабир. Попытался обойти угол:
— Бану, — шагнул к дочери, протягивая руку. Бансабира отступила, сохраняя дистанцию.
— Мне приходится принимать решения, которые не доставляют мне никакого удовольствия, я имею право знать — зачем.
— Обещаю, однажды ты все узнаешь, — клятвенно заверил Сабир.
— Я имею право знать сейчас.
Сабир вздохнул. Настырная девчонка!
— Ты ведь знаешь, кому мы обязаны смертью твоей матери и моего брата.
— Доно-Ранбир погиб от рук бежевых, а не красных. А про мою мать и говорить нечего. Так что другим рассказывай, что ввязался в войну из-за мести.
— Б-Бансабира! — Тан даже заикнулся от подобной наглости.
— Я хочу услышать подлинную причину, тан, — взметнула она бровь. — Не узнать, а услышать.
— Месть — весомейшая из причин, как и древнее соглашение северян о взаимопомощи! — Сабир зарычал.
— Только не начинай снова петь про старые обиды танов! Думаешь, я поверю, что ты семь лет готовился к походу из-за старых обид?!
— А ты думаешь, я мог позволить собственному гневу послать неподготовленных солдат в гущу сражений? Отправить на верную гибель?! Я все тебе сказал еще год назад, и нечего сочинять всякую ерунду!
— Подумай, прежде чем соврать мне, отец! — вцепилась она взглядом в Сабира, как клещами. — Думаешь, я не вижу, что ты делаешь? — отбросив маску высокомерия, разошлась женщина. Тем не менее, слова цедила довольно тихо. — Все эти попойки, совместные лагеря, теперь еще и празднование дня рождения Маатхаса! Не помню, чтобы ты торопился отпраздновать свой, мой или других наших родичей! Не держи меня за дуру, тан Сабир. Я не Русса, который слепо верит в братское родство северян! Нас предают, улыбаясь в лицо, а мы с предателем пьем одно пиво!
Хоть немного совладав с собственной яростью, Бану зашипела:
— Мне слишком хорошо видно, чего ты хочешь. Я твоя дочь, не буду ни осуждать, ни отговаривать. Напротив — у тебя куда больше шансов добиться целей с моей помощью. Я не откажусь, сколь бы ни претила сама мысль о браке. Кровавая Мать! — вскинула руки, вновь повысив голос и зашагав внутри шатра. — Насколько же низкого ты обо мне мнения, тан!
— Я настаиваю, чтобы ты звала меня отцом! — От голоса дочери грудь и горло перетянуло каленым железом обиды.
— Кто это не примет моего командования? — прошипела женщина, отбившись от поддерживающих рук брата. Остановилась и приросла к земле, как гвоздь. — Пусть попробуют противоречить Бансабире Изящной. — Грозно сведенные брови над осоловелыми глазами и упертые в бока кулачки выражали всю решимость женщины. Если бы еще ее не шатало, ухмыляясь, подумал Русса.
— Боги, Бану, ты бы себя видела! Впрочем, надо, чтобы тебя не увидел кто-нибудь еще.
— Издеваешься надо мной? — невнятно проговорила женщина.
— Нет, — ответил Русса, протягивая к сестре руки. — Все будет хорошо. И с командованием тоже.
— Точно? — подозрительно прищурилась она. Кажется, Бансабиру обещание не убедило. Она отступила от брата на шаг.
— Точно. В крайнем случае я тебе помогу. Иди сюда.
Бану еще какое-то время хмурилась, потом смысл сказанного дошел до нее, и женщина просияла.
— Тогда пойдем, — ступила в объятия брата. Правда, тут же опять споткнулась о свои ноги. Русса успел вовремя удержать сестру от падения.
— Ну и что мне с тобой делать? — скалясь, спросил он, запрокинув сестрину руку себе за шею. Потом подхватил Бану на руки.
— Беречь, — просопела молодая женщина. И как этот замечательный человек мог напоминать ей попервости Гора? Ничего общего с тем подонком.
— Давай я, — предложил помощь мужчина уже в шатре, когда Бансабира не слишком ловко снимала короткие сапожки. Танша сидела на табурете, силясь сосредоточиться на двоящемся лице брата. — Надо же, какие напряженные, — нахмурился, ощупывая женские ступни. Бансабира развеселилась:
— Щекотно, Русса! — пожаловалась она. Сладко потянувшись, не удержала равновесие и чуть было не повалилась на спину, если бы брат не удержал ее за ногу.
— Не дергайся ты! Так, сядь-ка на пол, разотру тебе ноги.
— Еще чего!
— Брось, Бану, все нормально. Знаешь, когда я был юнцом и Гистасп только начал всерьез меня гонять, наша бабушка иногда растирала мне ноги. Ну, когда стоять уже не мог. — Брюнет, ухмыляясь, почесал затылок.
— Но я-то могу стоять! — возгласила Бансабира и, подскочив, с рвением принялась доказывать обратное. Русса схватился за живот от хохота.
— Праматерь, Бану. — Утирая слезы, он поднялся и потянул к сестре руки, явно стараясь утихомирить.
— Тише, весь лагерь перебудишь.
— Да кто в нем спит?!
Наконец Руссе удалось обнять сестру и поцеловать в висок.
— Я люблю тебя.
— Как ты можешь меня любить? Мы же почти не виделись с моего детства.
Мужские руки на ее спине сжались крепче.
— Мы одной крови, мы помним одно и то же, вершим одно и то же, и нам дороги одни и те же люди. Ну и нам обоим совсем незнаком наш младший брат, Бану. Мы с тобой практически одно и то же, а человек всегда любит самого себя.
— То есть ты любишь во мне себя? — Бану немного отстранилась, весело поглядев на брата.
— Я люблю тебя в себе, — примирительно произнес мужчина. — Я вложил в твою ручку лук, Бану. Я вывел тебя в море. Я тебя купал и воровал для тебя с кухни мед. С тех пор прошло много времени. Твои руки стали крепче и теперь уверенно обращаются с любым оружием. В море, если соберешься, выйдешь на своем корабле, и купать тебя я больше не могу, — наигранно раздосадовался Русса. — Да и воровать сладости больше нет надобности. Но разве это что-то меняет?
Бану, не зная, что ответить, обняла брата за талию и спрятала лицо на его груди.
— Для любви нужно не так много, как ты думаешь. — Русса погладил сестру по волосам.
— Слушая тебя, я думаю, что совсем не разбираюсь в любви.
Русса с пониманием кивнул.
— Ты еще юна.
— Я любила. — Она прижалась сильнее, чтобы тот ненароком не надумал отстраниться и посмотреть ей в глаза. Русса глубоко вздохнул:
— Возможно, спустя время тебе покажется иначе.
— Мне не кажется, — упрямо настояла Бану. Сама отстранилась и откинула голову. — Я хотела, чтобы он был счастлив со мной.
Русса не стал удерживать сестру, разомкнув кольцо рук.
— Тогда почему ты сейчас не с ним?
— Потому что у меня не получилось. Я принесла ему только проблемы, — икнув, сообщила женщина.
— Он сам сказал?
Бансабира отошла от брата и села на табурет.
— Нет. Но он постоянно рисковал из-за меня жизнью.
— Ну-у, это ведь был его выбор, — пожал плечами Русса, усмехаясь. — Может, ему нравилось?
— Сомневаюсь.
— В любом случае ты решила за него.
Бану ощерилась:
— Да уж, похоже, единственное, что я умею, — решать за других и раздавать приказы.
— Не самое плохое качество.
— Плохое, — махнула рукой, — но приятное. Правда, не думаю, что моему мужу оно будет нравиться так же, как мне.
— Какому еще мужу? — Все-таки она хмельна, подумал Русса.
— Увидишь, месяца не пройдет, отец заговорит о моем браке.
Мужчина покачал головой:
— Ты совсем недавно вернулась в семью, не думаю, что он захочет расстаться с тобой снова так быстро.
— Но нам надо хоть что-то поставить против неожиданного союза алых и золотых. И серебряных Каамалов вместе с ними. Из детей Сабира Свирепого для брака, по понятным причинам, годна только я.
Разговор приобрел совсем неожиданное и малоприятное направление. Русса попробовал отшутиться:
— Хотел бы я посмотреть, кто в разгар бойни захочет жениться на Бану Злосчастной, Бану Проклятой и, кажется, еще Матери лагерей.
Бансабира прыснула.
— Клянусь, это самое дурацкое прозвище, которое мне могли дать.
— Но не могли же они обозвать тебя дочерью лагерей! — Русса понимающе вскинул брови.
— Отец бы не простил.
— И старый Ниитас тоже. Кстати, полагаю, не будь он твоим дедом, отец все же, надумай выдать тебя замуж, выбрал бы в родичи именно Сиреневый дом.
— Не думаю.
— Вот это верно, — похвалил брат. Зря он сам вернулся к теме. — Союзу Шаутов и Раггаров мы всегда противопоставим альянс северных кланов, и думать тут нечего.
— Каамал в союзе с Раггарами, — напомнила Бану. — Отец так долго добивался их вмешательства и так рассчитывал на их помощь, а в итоге союзный договор объединил не четыре дома, а два.
— Это не твоя забота, Бану. Ты еще не до конца освоилась со здешними порядками. Северяне грозная сила и единая, особенно с тех пор как нас заставили присягнуть Яасдурам. Так что, в конечном счете, Каамал будет на нашей стороне. И Маатхас тоже. Без всяких там браков.
Мужчина подошел к сестре, наклонился, поцеловал в темечко и пожелал добрых снов.
— Ляжешь сама или позвать служанок?
— Ну, сидеть же сама я ухитряюсь. Так что лечь подавно смогу, — смахнула она ладонь брата с волос и поднялась.
— Да благословит тебя Мать Сумерек.
— М-м… чего? — не понял Русса.
Ох, уж эта привычка, упрекнула себя танша.
— Береги себя.
Дождавшись, когда брат уйдет на достаточное расстояние, Бану выглянула на улицу и кликнула стражника.
— Приведи оруженосца.
Еще немного прожевывала слова, но в голове медленно прояснялось.
Юдейр, всклокоченный, заспанный и недовольный, явился быстро:
— Да, тану.
— У тебя завтра выходной.
— Ч-чт… чего? — наконец выпалил юноша с таким видом, будто не знал, радоваться ему или оскорбляться.
— Если плохо слышишь, попросись к лекарю. Разбудишь меня за час до рассвета, и чтобы была готова холодная вода и завтрак. Дальше можешь отсыпаться хоть весь день.
— Понял, — кивнул мужчина с видом, будто не понял ничего.
Маатхас, пошатываясь, добрался до шатра, завалился внутрь, рухнул отяжелевшим расслабленным телом на ложе. И без тени сна в глазах уставился в темноту перед собой.
Что за дрянь такая? Почему, едва он потянулся, увидев захмелевшую Бану, чтобы проводить до пристанища, Сабир осуждающе взглянул на него и коротко мотнул головой? А когда Сагромах решил спросить, в чем дело, еще и угрюмо рыкнул, пресекая любую возможность разговора на эту тему? Да чем он ей не подходит?!
Сагромах повернулся набок. Он, в конце концов, тан. Тан, северянин, полководец и воин, способный защитить женщину, которая согласится стать его спутницей! Он не так богат, как Каамал — да и пусть найдет Сабир в стране тана, который имел бы больше золота, чем Каамал Льстивый Язык! — но он далеко не беден! Он союзник Пурпурного дома, он Сабиру почти что родственник! Не жалуется на здоровье, лицом вышел, порядочный, он…
Сердце у Сагромаха заколотилось как бешеное, в безумном беспорядочном ритме. Он было вскочил, но из-за выпитого потерял равновесие и вновь плюхнулся на расстеленное ложе. Покачался, маясь. Завалился на спину.
Праматерь, он совершенно не знает, что делать. Бану никогда не подавала никаких признаков своего к нему отношения. Равнодушная вежливость, дружелюбие, радушие — вот все, на что он натыкался. Иногда ему казалось, что в ее взгляде мелькает что-то сродное приязни, но не более того. Да и в этом Маатхас стал сомневаться после того, как увидел встречу Бану с каким-то недомерком по дороге сюда.
Мужчина зарычал. Вокруг нее вечно терлась какая-то прорва мужиков, что бесило несказанно. Однако он ни разу не видел и не слышал, чтобы Бансабира хоть сколько-нибудь проявляла интерес к ним больший, чем того требует отношение к подчиненным. Пару раз до него, разумеется, доходили слухи про маленькую таншу и ее оруженосца, уже давно, но, право, не верить же в столь абсурдную сплетню. Ко всему, Маатхас своими глазами видел, что Бану видит в Юдейре лишь хорошо обученного и не в меру болтливого раба.
Одинаково бесцветная, сухая, сдержанная. Шестнадцатилетняя, упрекнул самого себя тан. Что творилось у нее на сердце? Как с ней быть?
Не в силах найти ответ, он понадеялся на разговор с Сабиром. Двое мужчин, давние соратники и, как ни посмотри, друзья — они сумеют договориться! Будь проклят тан Сабир Свирепый, честное слово! Если бы он хоть что-то объяснил, если бы не мотал головой из какой-то никому непонятной гордыни и придури… Или все дело в том, что он просто не готов так быстро расстаться с дочкой, которую едва обрел? Что ж, Маатхас готов подождать — все равно разгар войны явно не то время, когда следует устраивать свадьбы. Хотя, конечно, как посмотреть.
Маатхас скрипнул зубами, потер лоб, широко раскинул длинные руки и ноги. Даже не будь у них за спинами войск, он бы дал Бану срок. В конечном счете, заставлять ее нельзя. Он знает наверняка, что сумел бы понравиться танше…
Почему Сабир запретил ему проводить Бансабиру сегодня до шатра? Он, Сагромах, не идиот, чтобы спутать эту ситуацию с какой-нибудь другой.
Никогда прежде ему не было так тяжело заснуть, будучи пьяным.
Когда Сабир открыл глаза, на его походном табурете сидела Бансабира. И выглядела так, будто не она захмелела на минувшем ужине до того, что Русса, побоявшись, вызвался отвести ее в шатер.
— Бану? — сонно позвал мужчина.
— С добрым утром, отец. — В руках женщина вертела бокал с водой. — А теперь давай ты расскажешь мне, что происходит.
«Чего?»
— О чем ты, Бансабира? — тан поднялся на ложе, приняв сидячее положение.
— Давай ты расскажешь мне, что придумал, — пояснила Бану. Сабиру яснее не стало.
— Честно говоря, не совсем понимаю тебя, дочка. Дай-ка мне пару минут, и мы поговорим.
Спал тан в штанах. Поднялся, накинул рубаху, вышел, а когда вернулся, Бансабира подала таз с водой для умывания. Сабир все еще выглядел сонным, и Бану помогала ему с утренними процедурами, насколько возможно. Лагерь за пологом, не считая караульных, тоже только просыпался.
— Так о чем ты хотела поговорить? — спросил, ополаскивая лицо.
— Яфур Каамал как-нибудь объяснил то, что из возложенного на него союза всех северян и Раггаров вышел альянс всего двух домов?
— Бану, мы в содружестве с Маатхасом. Пока вы добирались сюда с востока, ты объяснила ему хоть один свой поступок?
— И то верно, — признала женщина. — Яфур все еще действует из-за стен или, наконец, показался на карте?
— Любопытно, что ты спрашиваешь. Судя по всему, у тебя хорошие шпионы.
— Хороших не так много, и они заняты большей степенью на востоке страны. Так что насчет Каамала? — Бансабира принялась раскладывать одежду отца.
— Насколько я знаю, к Раггарам ездил Этер.
— Тот заносчивый старший из братьев? — подняла глаза.
Сабир неопределенно хмыкнул.
— Именно, — принял из рук дочери тунику и посерьезнел:
— С ним надо быть осторожней, Бану. Этер — лис с когтями льва.
Тан потянулся за поясом в руках дочери, но Бансабира отстранилась.
— А Яфур, видимо, тот самый лев?
— В том, что у него золотая грива, сомневаться не приходится.
Тан не опускал рук, ожидая, когда дочь подаст пояс, но Бансабира повязала его сама.
— Это вполне оправдывает рвение Раггара подружиться с соседом. — Бану обошла отца и, застегнув пряжку, подняла на Свирепого глаза. — Но не объясняет твоих поступков.
— Что? — остолбенел тан. Бансабира отошла на несколько шагов. Смотрела прямо, вызывая.
— Я часто задавалась вопросом, и никто не мог помочь мне найти ответ. Поэтому я спрашиваю у тебя, отец. Что происходит? Какого черта мы торчим здесь?
Как не вовремя она засомневалась, подумал Сабир. Попытался обойти угол:
— Бану, — шагнул к дочери, протягивая руку. Бансабира отступила, сохраняя дистанцию.
— Мне приходится принимать решения, которые не доставляют мне никакого удовольствия, я имею право знать — зачем.
— Обещаю, однажды ты все узнаешь, — клятвенно заверил Сабир.
— Я имею право знать сейчас.
Сабир вздохнул. Настырная девчонка!
— Ты ведь знаешь, кому мы обязаны смертью твоей матери и моего брата.
— Доно-Ранбир погиб от рук бежевых, а не красных. А про мою мать и говорить нечего. Так что другим рассказывай, что ввязался в войну из-за мести.
— Б-Бансабира! — Тан даже заикнулся от подобной наглости.
— Я хочу услышать подлинную причину, тан, — взметнула она бровь. — Не узнать, а услышать.
— Месть — весомейшая из причин, как и древнее соглашение северян о взаимопомощи! — Сабир зарычал.
— Только не начинай снова петь про старые обиды танов! Думаешь, я поверю, что ты семь лет готовился к походу из-за старых обид?!
— А ты думаешь, я мог позволить собственному гневу послать неподготовленных солдат в гущу сражений? Отправить на верную гибель?! Я все тебе сказал еще год назад, и нечего сочинять всякую ерунду!
— Подумай, прежде чем соврать мне, отец! — вцепилась она взглядом в Сабира, как клещами. — Думаешь, я не вижу, что ты делаешь? — отбросив маску высокомерия, разошлась женщина. Тем не менее, слова цедила довольно тихо. — Все эти попойки, совместные лагеря, теперь еще и празднование дня рождения Маатхаса! Не помню, чтобы ты торопился отпраздновать свой, мой или других наших родичей! Не держи меня за дуру, тан Сабир. Я не Русса, который слепо верит в братское родство северян! Нас предают, улыбаясь в лицо, а мы с предателем пьем одно пиво!
Хоть немного совладав с собственной яростью, Бану зашипела:
— Мне слишком хорошо видно, чего ты хочешь. Я твоя дочь, не буду ни осуждать, ни отговаривать. Напротив — у тебя куда больше шансов добиться целей с моей помощью. Я не откажусь, сколь бы ни претила сама мысль о браке. Кровавая Мать! — вскинула руки, вновь повысив голос и зашагав внутри шатра. — Насколько же низкого ты обо мне мнения, тан!
— Я настаиваю, чтобы ты звала меня отцом! — От голоса дочери грудь и горло перетянуло каленым железом обиды.
