Алтан вёл Кадын по узким, безлюдным переулкам, сторонясь главных дорог и тусклых фонарей. Она молчала, кутаясь в грубый тулуп, её босые ноги оставляли на холодном, грязном асфальте мокрые следы. Свечение под кожей почти погасло, оставив лишь слабый, перламутровый отсвет, как у глубоководных созданий.
Наконец она заговорила. Голос был хриплым и неуверенным, будто рождённым заново. — Алтан?
Старик улыбнулся, и в темноте блеснули его ещё крепкие зубы. — Нет, дитя моё. Я ношу его имя. Как мой отец. И его отец до него. И так — сто двенадцать колен назад. Мы хранили память. Сберегали язык. Держали данное предками слово, что когда Седьмая пробудится, кто-то будет ждать её у порога.
Кадын — мир забыл это имя, но не земля и не кровь — остановилась. — Сколько? — спросила она одним словом, и в нём была тяжесть ожидаемого ответа. — Сколько я спала? — Две тысячи пятьсот зим, — тихо, но чётко ответил Алтан.
Она закрыла глаза. Тонкие, сильные губы задрожали. — Печати? — прошептала она, боясь услышать ответ.
— Слабеют, — так же тихо сказал он. — Все семь. Ты первая открыла глаза. Но другие последуют. И то, что вы заточили в камень и лёд тогда… оно возвращается. Ищет дорогу назад.
Кадын промолчала. Долго. Казалось, она взвешивала не слова, а всю тяжесть прошедших веков, падавшую ей на плечи. — Тогда противостояние продолжается, — произнесла она наконец. Просто. Без пафоса. Как констатацию самого очевидного и неотвратимого факта.
Они дошли до маленького, покосившегося домика на самой окраине города. Алтан отомкнул скрипучую дверь, впуская её внутрь. В низкой, тёплой горнице горел огонь в печи, отбрасывая пляшущие тени на стены. На грубом деревянном столе лежала простая, но чистая одежда, стоял кувшин с водой.
И лежал кристалл. Тот самый, что Кадын оставила на краю ямы две с половиной тысячи лет назад.
Она подошла, взяла его дрожащими, но уже твёрдыми пальцами. Прижала холодный камень ко лбу.
И услышала их. Остальных шестерых. Голоса сестёр, эхом доносящиеся сквозь толщу веков, камня и вечного сна. Ты первая. Но мы с тобой. Мы всегда с тобой. Цепь держится.
Слёзы, горячие и солёные, покатились по её щекам, оставляя блестящие дорожки на запылённой коже. Впервые за две с половиной тысячи лет Кадын плакала. Не от боли или страха. От того, что она не одна.
Наконец она заговорила. Голос был хриплым и неуверенным, будто рождённым заново. — Алтан?
Старик улыбнулся, и в темноте блеснули его ещё крепкие зубы. — Нет, дитя моё. Я ношу его имя. Как мой отец. И его отец до него. И так — сто двенадцать колен назад. Мы хранили память. Сберегали язык. Держали данное предками слово, что когда Седьмая пробудится, кто-то будет ждать её у порога.
Кадын — мир забыл это имя, но не земля и не кровь — остановилась. — Сколько? — спросила она одним словом, и в нём была тяжесть ожидаемого ответа. — Сколько я спала? — Две тысячи пятьсот зим, — тихо, но чётко ответил Алтан.
Она закрыла глаза. Тонкие, сильные губы задрожали. — Печати? — прошептала она, боясь услышать ответ.
— Слабеют, — так же тихо сказал он. — Все семь. Ты первая открыла глаза. Но другие последуют. И то, что вы заточили в камень и лёд тогда… оно возвращается. Ищет дорогу назад.
Кадын промолчала. Долго. Казалось, она взвешивала не слова, а всю тяжесть прошедших веков, падавшую ей на плечи. — Тогда противостояние продолжается, — произнесла она наконец. Просто. Без пафоса. Как констатацию самого очевидного и неотвратимого факта.
Они дошли до маленького, покосившегося домика на самой окраине города. Алтан отомкнул скрипучую дверь, впуская её внутрь. В низкой, тёплой горнице горел огонь в печи, отбрасывая пляшущие тени на стены. На грубом деревянном столе лежала простая, но чистая одежда, стоял кувшин с водой.
И лежал кристалл. Тот самый, что Кадын оставила на краю ямы две с половиной тысячи лет назад.
Она подошла, взяла его дрожащими, но уже твёрдыми пальцами. Прижала холодный камень ко лбу.
И услышала их. Остальных шестерых. Голоса сестёр, эхом доносящиеся сквозь толщу веков, камня и вечного сна. Ты первая. Но мы с тобой. Мы всегда с тобой. Цепь держится.
Слёзы, горячие и солёные, покатились по её щекам, оставляя блестящие дорожки на запылённой коже. Впервые за две с половиной тысячи лет Кадын плакала. Не от боли или страха. От того, что она не одна.
