Программисты утверждают, что дежавю — это всего лишь сбой в матрице. Но я-то знаю: это на самом деле твой личный провал во времени. Напоминание о чём-то непроработанном вовремя.
Всё началось с того, что я сел в случайную электричку. Мои однокурсники из Бауманского училища затащили меня в вагон. Свободные места по ходу вагона занимала одна очень сердитая бабушка с тележкой, набитой соленьями.
— Молодой человек, вы мне солёный помидор раздавите! — возмутилась она, когда я попытался протиснуться к окну.
— Простите, я просто ищу место, которое не будет напоминать об инженерных расчётах, — пробурчал я.
— А вы не из этих... из училища? — подозрительно прищурилась бабушка.
— Из них самых. Будущий гений интеграла.
— Ох, горе-то какое... — вздохнула она и отвернулась к окну.
Я усмехнулся. Для многих в Союзе слово «училище» звучало как приговор. Но мне было плевать. Я ехал в дом отдыха «Ясная Поляна», чтобы забыть про сопромат хотя бы на неделю.
Вечером были танцы.
На дискотеке я сразу заметил её. Она стояла у стены с таким видом, будто случайно зашла на вечеринку инопланетян: рыжие волосы, сияющая улыбка, джинсовка явно с чужого плеча и книга в руках — «Поющие в терновнике».
— Интересный выбор для танцпола, — сказал я, кивнув на книгу.
— А ты, я смотрю, эксперт по литературе? — усмехнулась она.
— Нет, я эксперт по тому, как не завалить термех. Александр. Можно просто Саша из училища.
Она рассмеялась:
— Марина. А ты всегда так представляешься? С самоиронией?
— Только когда хочу произвести впечатление. Я и не думал напугать.
— Поздно. Я уже не испугалась.
Мы танцевали под "Imagine" Джона Леннона, спорили о том, кто круче — Маккалоу или Довлатов (я был за Маккалоу, потому что про овец мне было понятнее), и смеялись так, что на нас оборачивались.
А потом были заснеженные аллеи, долгие прогулки, взявшись за руки, кассетник «Маяк» и поцелуй под "Imagine". Эйфория была такая, что казалось: нас вот-вот унесёт в космос.
Но каникулы закончились. Мы обменялись адресами, но письма так ни разу не написали. Жизнь закрутила: я ушёл в бизнес, открыл инвестиционную компанию, разбил две машины, чуть не женился на мисс Москва.
Прошло пять лет. Я уже не был студентом — я был «хозяином жизни». Однажды зимой я с партнёром поехали в «Ясную Поляну» — тот самый дом отдыха, где всё начиналось.
В ресторане нас посадили за столик у окна. Напротив сидели две женщины. Одна из них — Марина. Она меня не узнала: я отрастил бороду, носил очки и выглядел как человек, который повидал жизнь.
— Вы из МГУ? — спросила она.
— Ну что вы, — улыбнулся я. — Я в Бауманском училище учился. На третьем курсе.
Её глаза расширились:
— В училище?
Я рассмеялся:
— Ага. Только теперь это уже не имеет никакого значения.
Заиграла "Imagine". Я подошёл к ней:
— Помнишь? Ты тогда сказала, что слово «училище» убивает всё эротическое чувство.
Она улыбнулась:
— А теперь оно его возвращает.
Мы танцевали под позабытый "Imagine", и мне казалось, что время свернулось в кольцо — как змея, укусившая свой хвост. В её номере на тумбочке лежала потрёпанная книга — «Поющие в терновнике».
— Хочешь, почитаю вслух? — спросил я.
— Только не про овец, — засмеялась она. — Лучше про любовь.
Я открыл книгу наугад:
«Есть такая легенда — о птице, что поёт лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете... Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поёт, умирая, что этой ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достаётся она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо всё лучшее покупается лишь ценою великого страдания...»
Марина прижалась ко мне:
— Прямо как тогда... Только теперь мы знаем, чем всё заканчивается.
За окном падал снег. Где-то далеко играла музыка. А мы точно знали: дежавю всегда возвращает нас туда, где всё началось — чтобы начать заново.
Потому что любовь не знает времени и пространства. Она просто есть. Как лёд и пламя. Как змея, кусающая свой хвост. Как твой второй шанс.
Всё началось с того, что я сел в случайную электричку. Мои однокурсники из Бауманского училища затащили меня в вагон. Свободные места по ходу вагона занимала одна очень сердитая бабушка с тележкой, набитой соленьями.
— Молодой человек, вы мне солёный помидор раздавите! — возмутилась она, когда я попытался протиснуться к окну.
— Простите, я просто ищу место, которое не будет напоминать об инженерных расчётах, — пробурчал я.
— А вы не из этих... из училища? — подозрительно прищурилась бабушка.
— Из них самых. Будущий гений интеграла.
— Ох, горе-то какое... — вздохнула она и отвернулась к окну.
Я усмехнулся. Для многих в Союзе слово «училище» звучало как приговор. Но мне было плевать. Я ехал в дом отдыха «Ясная Поляна», чтобы забыть про сопромат хотя бы на неделю.
Вечером были танцы.
На дискотеке я сразу заметил её. Она стояла у стены с таким видом, будто случайно зашла на вечеринку инопланетян: рыжие волосы, сияющая улыбка, джинсовка явно с чужого плеча и книга в руках — «Поющие в терновнике».
— Интересный выбор для танцпола, — сказал я, кивнув на книгу.
— А ты, я смотрю, эксперт по литературе? — усмехнулась она.
— Нет, я эксперт по тому, как не завалить термех. Александр. Можно просто Саша из училища.
Она рассмеялась:
— Марина. А ты всегда так представляешься? С самоиронией?
— Только когда хочу произвести впечатление. Я и не думал напугать.
— Поздно. Я уже не испугалась.
Мы танцевали под "Imagine" Джона Леннона, спорили о том, кто круче — Маккалоу или Довлатов (я был за Маккалоу, потому что про овец мне было понятнее), и смеялись так, что на нас оборачивались.
А потом были заснеженные аллеи, долгие прогулки, взявшись за руки, кассетник «Маяк» и поцелуй под "Imagine". Эйфория была такая, что казалось: нас вот-вот унесёт в космос.
Но каникулы закончились. Мы обменялись адресами, но письма так ни разу не написали. Жизнь закрутила: я ушёл в бизнес, открыл инвестиционную компанию, разбил две машины, чуть не женился на мисс Москва.
Прошло пять лет. Я уже не был студентом — я был «хозяином жизни». Однажды зимой я с партнёром поехали в «Ясную Поляну» — тот самый дом отдыха, где всё начиналось.
В ресторане нас посадили за столик у окна. Напротив сидели две женщины. Одна из них — Марина. Она меня не узнала: я отрастил бороду, носил очки и выглядел как человек, который повидал жизнь.
— Вы из МГУ? — спросила она.
— Ну что вы, — улыбнулся я. — Я в Бауманском училище учился. На третьем курсе.
Её глаза расширились:
— В училище?
Я рассмеялся:
— Ага. Только теперь это уже не имеет никакого значения.
Заиграла "Imagine". Я подошёл к ней:
— Помнишь? Ты тогда сказала, что слово «училище» убивает всё эротическое чувство.
Она улыбнулась:
— А теперь оно его возвращает.
Мы танцевали под позабытый "Imagine", и мне казалось, что время свернулось в кольцо — как змея, укусившая свой хвост. В её номере на тумбочке лежала потрёпанная книга — «Поющие в терновнике».
— Хочешь, почитаю вслух? — спросил я.
— Только не про овец, — засмеялась она. — Лучше про любовь.
Я открыл книгу наугад:
«Есть такая легенда — о птице, что поёт лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете... Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поёт, умирая, что этой ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достаётся она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо всё лучшее покупается лишь ценою великого страдания...»
Марина прижалась ко мне:
— Прямо как тогда... Только теперь мы знаем, чем всё заканчивается.
За окном падал снег. Где-то далеко играла музыка. А мы точно знали: дежавю всегда возвращает нас туда, где всё началось — чтобы начать заново.
Потому что любовь не знает времени и пространства. Она просто есть. Как лёд и пламя. Как змея, кусающая свой хвост. Как твой второй шанс.
