– Доброй ночи, – сказала Мария, и это было явно обращено не к нему. Даже в темноте, по её голосу Карло почувствовал её улыбку, её облегчение.
Музыка стихла мгновенно, точно приняла прощание. Мария тихонько вздохнула и не сказала ни слова. От неё шло какое-то совершенно новое тепло и ещё – спокойствие, словно она, удостоверившись в своих догадках, обрела мир.
Карло потряхивало. Он лежал без сна, с закрытыми глазами, боясь неестественности произошедшего, и ещё больше той мысли, что всё больше завладевала им, приходя из той же неестественности: а что если всё это время Люси ждала их дома? Ждала, а они не приходили, забывшись в чужом доме, в чужом утешении, а она ждала, ждала.
Он не мог сказать вслух – это означало полное признание того, что он спятил на пару с Марией, уверившись в загробный мир, духов и чертовщину, которую должен был отрицать по строгости воспитания.
Но ведь подумать – это не преступление?
И он подумал: «доброй ночи, Люси!».
Музыка стихла мгновенно, точно приняла прощание. Мария тихонько вздохнула и не сказала ни слова. От неё шло какое-то совершенно новое тепло и ещё – спокойствие, словно она, удостоверившись в своих догадках, обрела мир.
Карло потряхивало. Он лежал без сна, с закрытыми глазами, боясь неестественности произошедшего, и ещё больше той мысли, что всё больше завладевала им, приходя из той же неестественности: а что если всё это время Люси ждала их дома? Ждала, а они не приходили, забывшись в чужом доме, в чужом утешении, а она ждала, ждала.
Он не мог сказать вслух – это означало полное признание того, что он спятил на пару с Марией, уверившись в загробный мир, духов и чертовщину, которую должен был отрицать по строгости воспитания.
Но ведь подумать – это не преступление?
И он подумал: «доброй ночи, Люси!».
