(*)
– Ещё раз – за что нам платят? – я не прикидывалась, я действительно не могла взять в толк.
– Нам платят, Ниса, за то, что мы меняем формат, – Волак был терпелив и за одно это его следовало ценить. – Теперь мы будем как шоу… только в интернете. С оператором, звуковиком и микрофоном.
Я поморщилась. Не вязалось в моей голове! Ну не вязалось! Мы же начинали как Агентство – единственное в своём роде, специализирующееся на работе с теми, кому не повезло и кто застыл в мире посмертия. Да, конечно, у нас было много безумцев и психов и мало настоящих клиентов, что в итоге и привело нас к банкротству, но шоу?!
– Ты просила найти способ, я его нашёл! – продолжил Волак. Он был твёрд в своём мироощущении, и я ему даже завидовала. – Теперь мы не банкроты. Мы, конечно, далеки от понятия финансовой стабильности, но во всяком случае, мы можем продолжать делать то, что делали прежде. Мы можем помогать людям.
– Мёртвым, – автоматически поправила я. – У живых слишком много помощи вокруг.
Нет, ну а что? Так и есть. Для живых услуги косметолога и психолога, нарколога и психиатра, кондитерская и винная лавка, друзья и прогулки. А что мёртвым? Полтора землекопа, которые не знают толком куда идти и что делать – вот что!
– Да, мы сменили формат, – продолжил Волак, не став со мною спорить. Он всегда считал, что живые важнее, им ещё предстоит умереть, ведь так? Значит, великое потрясение их ещё ожидает, а с мёртвыми уже случилось всё, что только могло случиться. – Да, теперь у нас будет свой канал в интернете, и теперь придётся работать на камеру, но разве это плохо? И потом, я ведь предлагал пойти тебе со мой на эту встречу? Предлагал! Ты не пошла.
И не собиралась. И не соберусь. Это не ко мне. Но Волак и правда предлагал. С тех пор, как он ушёл в банкроты, наши с ним отношения стали теплее и проще – он больше не был моим шефом, а я больше не была его сотрудницей, сейчас мы действительно всего лишь работали вместе, как соратники.
– Дагнер прекрасный человек. Он и сам когда-то хотел заниматься тем, чем мы. Но времена были другие, и потом он не смог противостоять окружению. Ушёл в бизнес, а детские мечты остались. Он не хочет давить на нас, просто будет зарабатывать на рекламе, – Волак не ждал моих слов, он доносил свою позицию, которую я, откровенно говоря, умом-то прекрасно понимала и принимала. – Реклама и всё… это даже не так заметно-то будет. Он просто хочет исполнить свою мечту. Через нас, да. Самому не довелось поработать над тайнами жизни и смерти, так вот – отрывается! А если ты беспокоишься за то, что теперь будут ещё новые ребята в команде, так это ничего. Робб очень тихий, ты его не заметишь. А Марта… ну она предупреждена, что лезть к тебе не стоит. Финальный монтаж, выкладка и реклама – это всё на Филло, его ты вообще не увидишь. Ты, по сути, вообще ничего не потеряешь. Тебе не надо беспокоиться о сроках и съёмках – это их задача. Твоя задача работать как прежде.
Я покачала головой:
– В этом и проблема. Мне, чтобы увидеть призрака, чтобы поговорить с ним и помочь ему, нужно сосредоточиться. Как я это сделаю, если буду всё время думать о том, не длинный ли у меня нос с этого ракурса?
– Не длинный, – ответил Волак со смешком, – а вообще – ты и правда думаешь, что я не подумал об этом? Твоя часть работы остаётся на тебе. На камеру попадает твой разговор с клиентом, твои хождения по дому и… всё.
– Люди не будут видеть как я работаю?
– Как общаешься с тем, чего не видно? – уточнил Волак, – нет. Это не зрелищно. Людям не понравится. И потом, в эти моменты в кадре буду я. То есть, когда ты закончишь, ты расскажешь мне как оно и что, а я уже передам.
– И люди будут смотреть это? – я рассмеялась, – с таким же успехом они могут смотреть наш разговор.
– Добавим зловещих деталей и тревожную музыку, – Волак вздохнул, – Ниса, я не знаю! Честно, не знаю, что будет и как! Да, на мой взгляд это полная ересь и бред! Но это наш шанс поработать. Поработать, не думая о деньгах. Дагнер тоже не ждёт от нас прибыли, во всяком случае, говорит так. Что мы теряем?
Ничего мы не теряем. Денег у нас всё равно нет, работать как прежде мы не можем, счета сами себя не оплатят.
– Я не умею работать перед камерой! – я капитулировала. Логика подсказывала, что это однозначно верный вариант. Да, может быть мы будем посмешищем для наших же зрителей, если такие вообще будут. Но Волак прав – это меня уже не тревожит. Я просто иду работать. И прав в другом – денег у нас нет, а это возможность помочь хотя бы раз или другой… разве этого мало?
– Даже если всё будет ужасно, ты не узнаешь об этом, – успокоил Волак, – ты же не сидишь в сети?
– Я читаю, – возразила я.
– Это не сеть. По блогам не ходишь? Ну и всё. Уймись. Это единственное, что мы можем сделать. Пока вариантов лучше нет. Мне лично даже нечего в залог предложить под кредит. Воспринимай их как насекомых, которые просто немного повьются рядом, поснимают, ладно?
Я пожала плечами. Всё это было слишком чужеродно, но попробовать стоило. Вариантов нет. У меня есть ещё кое-что в залог кредита, но ни я, ни Волак явно не умеем вести бизнес. Мы снова прогорим и окажемся в долгах. А так пока есть этот Дагнер… пусть будет.
– ну и хорошо, – Волак повеселел, – смотри, какое дело раскопал.
Он подтолкнул ко мне пару листов. Я пробежала их глазами и решила, что он спятил:
– Это что за бредни сумасшедшего?
– Не бредни, – успокоил он, – это новое дело. Сегодняшнее дело. Мы поедем по этому адресу и пообщаемся с этой семьёй.
– Семьёй, которую преследует одеяло? – я всё ещё надеялась, что это шутка.
– Ниса, это непрофессионально, – укорил Волак, – и потом, смею напомнить, что предметы лучше всего хранят память. Они пропитываются энергией! Почему нельзя бездумно принимать чужие украшения или одежду?
– Одеяло, Волак! – я не выдержала, расхохоталась, – ну что за глупости? Про одежду я знаю, про украшения и зеркала тоже. Но одеяло? И что оно делает? Сворачивается и не даёт на себя пододеяльник надеть?
Волак не разделил моего веселья:
– Ниса, это ткань. Естественные ткани, как и все материалы из естественного сырья, более подвержены изменениям и принятию энергии. Тебе должна быть знакома такая вещь, как плащаница?
Ну ладно, тут он меня сделал.
– Это одеяло, Волак, – я не стала больше спорить, но и сдаваться легко не хотелось.
– Это лоскутное одеяло, – последнее слово осталось за ним.
Не замечать тех, кого Волак представил как Марту и Робба, было сложно. Они, конечно, по отношению ко мне молчали, но меж собою-то говорили! Шёпотом, но говорили! Что-то про свет и про звук, про то, как не верят и как лучше это подать…
Что было хуже – они говорили с нашими клиентами, указывая им как лучше сесть или встать, или как сказать – громче ли, тише, как взглянуть.
– Мы нашли его на чердаке, – вещала Дора Монро, – когда мы только заехали в дом, то вещи прежних хозяев сгребли на чердак, без разбора, и забыли. Теперь же, пару месяцев назад, мы решили разобрать вещи, освежить пространство.
– Взгляните в камеру, – попросил Робб, – да, ещё раз. Отлично. Спасибо.
Дора покорилась, а потом растерянно взглянула на меня.
– Извините их, – я почувствовала, как моё лицо вспыхнуло от стыда. Всё шло не так. Они мне мешали, не давали сосредоточиться. – Я… я на минуту. Волак, можно тебя?
Волак, стоявший в углу живым укором и статуей, встрепенулся, но покорился.
– Они мне мешают, – я даже не пыталась понизить голос, пусть слышат!
– Они же с тобой не говорят!
– Они просто говорят, двигаются, присутствуют, выстраивают свет, – я поморщилась, – я правда пытаюсь, но я не могу. Мне нужно, чтобы человек мне доверился. Понимаешь? Ты же сам знаешь, что дьявол в деталях, а как тут вспомнить детали, если один идиот просит в камеру посмотреть, а другая…
– Ниса!
– Что «Ниса»?
– Потише, – попросил Волак, – ладно. Я тебя понимаю. Давай попробуем по-другому? Давай ты сначала с Дорой поговоришь, а мы пока походим по дому, поснимаем? Потом я буду говорить с Дорой и она расскажет уже всю историю на камеру, а ты поработаешь? А потом расскажешь всё как было. Мне расскажешь. Или на камеру.
Это было лучше.
– Давай, – согласилась я. – Дора согласится?
– Беру на себя!
Дора и правда согласилась. Она понимала, что её заявление об одеяле-призраке уже принесёт ей известную славу. Вероятнее всего – дурную. Но кто кроме нас мог ей помочь? Приходилось соглашаться на наши условия. Да и ей было легче и проще говорить сначала открыто, а потом уже на камеру.
– Ваш муж может показать нам дом? – допытывался Волак.
Уильям Монро кивнул. Он чувствовал себя увереннее. Наверное, ему пришлось меньше контактировать с призраком-одеялом, чем Доре, а может быть, у него был просто более лёгкий склад характера, позволяющий участвовать в съёмках по-живому.
– Жалею даже, – сказала Дора, когда мы остались вдвоём, свободные от камер и звуковыстраивания. – Если бы я думала, что к нам приедет съёмочная группа…
– Было бы раньше, не приехала бы, – призналась я, – понимаете, нам нужны деньги, как и всем, хотя бы для того, чтобы ездить и помогать людям, которые сталкиваются с чем-то непонятным. Но бизнес из этого не сделаешь. Как шоу ещё проходит. Не обращайте внимания, Дора, мы и правда можем помочь, если всё так, как вы говорите, и это призрак.
Дора кивнула и собралась с новыми силами. Не так-то и легко было рассказывать нелепую, на самом деле историю, которая началась пару месяцев назад с одного пустяка: разбирая чердак, освежая пространство дома, они нашли коробку, а в ней – красно-чёрно-желтое лоскутное одеяло. Красивое, явно ручной работы!
– Выбросить рука не поднялась, – сказала Дора тихо, – оно было и правда красивым. И таким тёплым, мягким… я решила, что постираю его, и положу в комнате.
Так она и сделала. И в первую же ночь, одеяло, весьма благодарное за спасение от чердачной пыли, заскользило по телу самой Доры так, словно его кто-то стягивал.
– Мне не снилось, – Дора сцепила тонкие пальцы меж собою, словно это было её дополнительной опорой, – не снилось! Я проснулась от холода, потянула одеяло на себя…
Она затихла. Дальнейшее было страшнее. Кто-то невидимый потянул в ответ одеяло в свою сторону и тогда Дора позволила себе закричать. Громко, разрывая ночь на части.
– Дальше было хуже. Сначала мы все решили, что я просто спала. Я и сама так решила. Посмеялась даже. Но на следующую ночь одеяло снова…
Она закрыла лицо руками. Переживать всё это было невозможно. Но мне и не нужны были слова. Мне нужны были её реакции, её эмоции и ужас тоже.
– Соседи приходили. Сначала смеялись, а потом понимали, что зря. Это стало даже чем-то вроде игры. Кого-то оно не трогало и давало спать, а кого-то стягивало. Один раз оно даже сбросило, как будто бы живое было, нашу соседку.
Соседкой займётся Волак.
– А кого оно не трогало? – спросила я. Это было важнее. Если призрак не касается кого-то, а кого-то мучает, этому должна быть причина.
– Детей, – ответила Дора, – ни нашу дочь, ни соседскую девочку, что напросилась спать под ним в наше отсутствие… никому не было ничего. Ни перетягиваний одеяла, ни его соскальзываний – ничего!
Дети? Что ж, у призраков иногда остаётся что-то вроде памяти. Нестабильное, но упрямое.
– Вы выбрасывали его, не так ли? – я знала ответ и сама.
Дора кивнула:
– Два раза. Один раз закопали.
– И?
– В комнате лежит. Само собой появляется. Только теперь от него ещё и несёт землёй. Я его стирала трижды, не помогает. Мы решили больше не трогать его, оно и лежит. Впрочем, не всегда лежит. Оно как бы перемещается. А ещё…
Дора понизила голос и оглянулась на дверь:
– Я не сумасшедшая! Поверьте!
Да я-то поверю, но что тебе с моей веры?
– Мне кажется, порядок лоскутков меняется. Там, где вчера был жёлтый – может быть чёрный. Или красный. И наоборот. Понимаете? я… что это?
– Покажите страдальца, – я не стала ей отвечать. А что я могла сказать? Что мы и сами не до конца знаем? Что действуем по наитию? Нет, лучше вообще не отвечать. Пусть у неё будет уверенность в том, что мы можем ей помочь.
В коридоре поджидал Волак со всей честной компанией. Слишком много людей набилось в одном коридоре и меня даже замутило.
– вы закончили? – обрадовался Волак. – Ниса, ты идёшь работать? Прекрасно, тогда вы, Дора и вы, Уильям, мне нужны в одном кадре.
Кажется, он вошёл во вкус и это отозвалось дурным предчувствием в моём собственном представлении. Я всё отчётливее понимала, что добром наше шоу не кончится. Может быть не сегодня, но в другой раз обязательно. И это точно будет концом всего.
Одеяло и правда было красивым. Даже мне, далёкой от всякого рукоделия, сложнее пришитой пуговицы, было понятно, что на него было потрачено много времени. Каждый лоскуток был подобран и подогнан к другому, пришит аккуратным швом, который не топорщился и не был жёстким.
Одна была разница. Одеяло было колючим. Очень колючим. Но так и должно было, пожалуй, быть – оно почуяло меня и то, что я зашевелила его не так, как прежние люди, приходившие к нему с ужасом или насмешкой. Я знала что оно может значить и кому может принадлежать.
Конечно, Волак прав – вещи, особенно сделанные из натуральных материалов, хранят энергию. Одеяло, сделанное, судя по всему, тоже из натуральных тканей, тоже несло в себе эту энергию. Но только энергия не может быть агрессивной, не может выбирать. Она может поселить чувство беспричинной тревоги или страха, особо чувствительным может передать головную боль или наслать дурные сны. Кстати, вот верный признак того, что вы пользуетесь вещами, которые напитались чужой энергией – ваше настроение резко меняется. Вы можете буквально только глянуть в зеркало или надеть украшение, которое, допустим, досталось вам в наследство, и вуаля – что-то уже не то. Или вещь с чужого плеча и почему-то холодок в желудке или сердце. Не соотнести? Не соотнести. Но понаблюдайте, что именно вы надеваете и что используете, когда ваше настроение внезапной меняется и когда состояние души меняется без видимой причины, и понемногу выйдете на след вещи.
Забавно, впрочем, что положительная энергия не так долговечна. Может быть, она и остаётся в тканях, камнях, украшениях или зеркалах, но она там не задерживается надолго – Волак говорил, что положительная энергия просто как бы легче и от того рассеивается быстрее, тогда как негатив – весь ужас, страх, испуг, тревога – всё это тяжелее и задерживается, оставляет более глубокие следы.
Но у всей энергии, оставленной на вещах, есть один чёткий признак: она не делит никого. То есть, если вещь дарит тревогу, она дарит её всем. А если вещь выбирает и кого-то не трогает, это уже не энергия. Это уже проявление призрака.
Призрака, который мог быть бестелесным и бессловным, незаметным и слабым. Таких много вокруг нас и большая часть людей даже не знает, что каждый день проходит мимо подобных явлений по двадцать раз и даже не замечает. Призраки разные. Кто-то приходит тенью, кто-то приходит воспоминанием… кто-то даже может лежать под вашими ногами или висеть у вас на потолке, но вы его не увидите, потому что он слаб и незначителен.
Но произошла перемена. Призраку дали связь с миром.
– Ещё раз – за что нам платят? – я не прикидывалась, я действительно не могла взять в толк.
– Нам платят, Ниса, за то, что мы меняем формат, – Волак был терпелив и за одно это его следовало ценить. – Теперь мы будем как шоу… только в интернете. С оператором, звуковиком и микрофоном.
Я поморщилась. Не вязалось в моей голове! Ну не вязалось! Мы же начинали как Агентство – единственное в своём роде, специализирующееся на работе с теми, кому не повезло и кто застыл в мире посмертия. Да, конечно, у нас было много безумцев и психов и мало настоящих клиентов, что в итоге и привело нас к банкротству, но шоу?!
– Ты просила найти способ, я его нашёл! – продолжил Волак. Он был твёрд в своём мироощущении, и я ему даже завидовала. – Теперь мы не банкроты. Мы, конечно, далеки от понятия финансовой стабильности, но во всяком случае, мы можем продолжать делать то, что делали прежде. Мы можем помогать людям.
– Мёртвым, – автоматически поправила я. – У живых слишком много помощи вокруг.
Нет, ну а что? Так и есть. Для живых услуги косметолога и психолога, нарколога и психиатра, кондитерская и винная лавка, друзья и прогулки. А что мёртвым? Полтора землекопа, которые не знают толком куда идти и что делать – вот что!
– Да, мы сменили формат, – продолжил Волак, не став со мною спорить. Он всегда считал, что живые важнее, им ещё предстоит умереть, ведь так? Значит, великое потрясение их ещё ожидает, а с мёртвыми уже случилось всё, что только могло случиться. – Да, теперь у нас будет свой канал в интернете, и теперь придётся работать на камеру, но разве это плохо? И потом, я ведь предлагал пойти тебе со мой на эту встречу? Предлагал! Ты не пошла.
И не собиралась. И не соберусь. Это не ко мне. Но Волак и правда предлагал. С тех пор, как он ушёл в банкроты, наши с ним отношения стали теплее и проще – он больше не был моим шефом, а я больше не была его сотрудницей, сейчас мы действительно всего лишь работали вместе, как соратники.
– Дагнер прекрасный человек. Он и сам когда-то хотел заниматься тем, чем мы. Но времена были другие, и потом он не смог противостоять окружению. Ушёл в бизнес, а детские мечты остались. Он не хочет давить на нас, просто будет зарабатывать на рекламе, – Волак не ждал моих слов, он доносил свою позицию, которую я, откровенно говоря, умом-то прекрасно понимала и принимала. – Реклама и всё… это даже не так заметно-то будет. Он просто хочет исполнить свою мечту. Через нас, да. Самому не довелось поработать над тайнами жизни и смерти, так вот – отрывается! А если ты беспокоишься за то, что теперь будут ещё новые ребята в команде, так это ничего. Робб очень тихий, ты его не заметишь. А Марта… ну она предупреждена, что лезть к тебе не стоит. Финальный монтаж, выкладка и реклама – это всё на Филло, его ты вообще не увидишь. Ты, по сути, вообще ничего не потеряешь. Тебе не надо беспокоиться о сроках и съёмках – это их задача. Твоя задача работать как прежде.
Я покачала головой:
– В этом и проблема. Мне, чтобы увидеть призрака, чтобы поговорить с ним и помочь ему, нужно сосредоточиться. Как я это сделаю, если буду всё время думать о том, не длинный ли у меня нос с этого ракурса?
– Не длинный, – ответил Волак со смешком, – а вообще – ты и правда думаешь, что я не подумал об этом? Твоя часть работы остаётся на тебе. На камеру попадает твой разговор с клиентом, твои хождения по дому и… всё.
– Люди не будут видеть как я работаю?
– Как общаешься с тем, чего не видно? – уточнил Волак, – нет. Это не зрелищно. Людям не понравится. И потом, в эти моменты в кадре буду я. То есть, когда ты закончишь, ты расскажешь мне как оно и что, а я уже передам.
– И люди будут смотреть это? – я рассмеялась, – с таким же успехом они могут смотреть наш разговор.
– Добавим зловещих деталей и тревожную музыку, – Волак вздохнул, – Ниса, я не знаю! Честно, не знаю, что будет и как! Да, на мой взгляд это полная ересь и бред! Но это наш шанс поработать. Поработать, не думая о деньгах. Дагнер тоже не ждёт от нас прибыли, во всяком случае, говорит так. Что мы теряем?
Ничего мы не теряем. Денег у нас всё равно нет, работать как прежде мы не можем, счета сами себя не оплатят.
– Я не умею работать перед камерой! – я капитулировала. Логика подсказывала, что это однозначно верный вариант. Да, может быть мы будем посмешищем для наших же зрителей, если такие вообще будут. Но Волак прав – это меня уже не тревожит. Я просто иду работать. И прав в другом – денег у нас нет, а это возможность помочь хотя бы раз или другой… разве этого мало?
– Даже если всё будет ужасно, ты не узнаешь об этом, – успокоил Волак, – ты же не сидишь в сети?
– Я читаю, – возразила я.
– Это не сеть. По блогам не ходишь? Ну и всё. Уймись. Это единственное, что мы можем сделать. Пока вариантов лучше нет. Мне лично даже нечего в залог предложить под кредит. Воспринимай их как насекомых, которые просто немного повьются рядом, поснимают, ладно?
Я пожала плечами. Всё это было слишком чужеродно, но попробовать стоило. Вариантов нет. У меня есть ещё кое-что в залог кредита, но ни я, ни Волак явно не умеем вести бизнес. Мы снова прогорим и окажемся в долгах. А так пока есть этот Дагнер… пусть будет.
– ну и хорошо, – Волак повеселел, – смотри, какое дело раскопал.
Он подтолкнул ко мне пару листов. Я пробежала их глазами и решила, что он спятил:
– Это что за бредни сумасшедшего?
– Не бредни, – успокоил он, – это новое дело. Сегодняшнее дело. Мы поедем по этому адресу и пообщаемся с этой семьёй.
– Семьёй, которую преследует одеяло? – я всё ещё надеялась, что это шутка.
– Ниса, это непрофессионально, – укорил Волак, – и потом, смею напомнить, что предметы лучше всего хранят память. Они пропитываются энергией! Почему нельзя бездумно принимать чужие украшения или одежду?
– Одеяло, Волак! – я не выдержала, расхохоталась, – ну что за глупости? Про одежду я знаю, про украшения и зеркала тоже. Но одеяло? И что оно делает? Сворачивается и не даёт на себя пододеяльник надеть?
Волак не разделил моего веселья:
– Ниса, это ткань. Естественные ткани, как и все материалы из естественного сырья, более подвержены изменениям и принятию энергии. Тебе должна быть знакома такая вещь, как плащаница?
Ну ладно, тут он меня сделал.
– Это одеяло, Волак, – я не стала больше спорить, но и сдаваться легко не хотелось.
– Это лоскутное одеяло, – последнее слово осталось за ним.
***
Не замечать тех, кого Волак представил как Марту и Робба, было сложно. Они, конечно, по отношению ко мне молчали, но меж собою-то говорили! Шёпотом, но говорили! Что-то про свет и про звук, про то, как не верят и как лучше это подать…
Что было хуже – они говорили с нашими клиентами, указывая им как лучше сесть или встать, или как сказать – громче ли, тише, как взглянуть.
– Мы нашли его на чердаке, – вещала Дора Монро, – когда мы только заехали в дом, то вещи прежних хозяев сгребли на чердак, без разбора, и забыли. Теперь же, пару месяцев назад, мы решили разобрать вещи, освежить пространство.
– Взгляните в камеру, – попросил Робб, – да, ещё раз. Отлично. Спасибо.
Дора покорилась, а потом растерянно взглянула на меня.
– Извините их, – я почувствовала, как моё лицо вспыхнуло от стыда. Всё шло не так. Они мне мешали, не давали сосредоточиться. – Я… я на минуту. Волак, можно тебя?
Волак, стоявший в углу живым укором и статуей, встрепенулся, но покорился.
– Они мне мешают, – я даже не пыталась понизить голос, пусть слышат!
– Они же с тобой не говорят!
– Они просто говорят, двигаются, присутствуют, выстраивают свет, – я поморщилась, – я правда пытаюсь, но я не могу. Мне нужно, чтобы человек мне доверился. Понимаешь? Ты же сам знаешь, что дьявол в деталях, а как тут вспомнить детали, если один идиот просит в камеру посмотреть, а другая…
– Ниса!
– Что «Ниса»?
– Потише, – попросил Волак, – ладно. Я тебя понимаю. Давай попробуем по-другому? Давай ты сначала с Дорой поговоришь, а мы пока походим по дому, поснимаем? Потом я буду говорить с Дорой и она расскажет уже всю историю на камеру, а ты поработаешь? А потом расскажешь всё как было. Мне расскажешь. Или на камеру.
Это было лучше.
– Давай, – согласилась я. – Дора согласится?
– Беру на себя!
Дора и правда согласилась. Она понимала, что её заявление об одеяле-призраке уже принесёт ей известную славу. Вероятнее всего – дурную. Но кто кроме нас мог ей помочь? Приходилось соглашаться на наши условия. Да и ей было легче и проще говорить сначала открыто, а потом уже на камеру.
– Ваш муж может показать нам дом? – допытывался Волак.
Уильям Монро кивнул. Он чувствовал себя увереннее. Наверное, ему пришлось меньше контактировать с призраком-одеялом, чем Доре, а может быть, у него был просто более лёгкий склад характера, позволяющий участвовать в съёмках по-живому.
– Жалею даже, – сказала Дора, когда мы остались вдвоём, свободные от камер и звуковыстраивания. – Если бы я думала, что к нам приедет съёмочная группа…
– Было бы раньше, не приехала бы, – призналась я, – понимаете, нам нужны деньги, как и всем, хотя бы для того, чтобы ездить и помогать людям, которые сталкиваются с чем-то непонятным. Но бизнес из этого не сделаешь. Как шоу ещё проходит. Не обращайте внимания, Дора, мы и правда можем помочь, если всё так, как вы говорите, и это призрак.
Дора кивнула и собралась с новыми силами. Не так-то и легко было рассказывать нелепую, на самом деле историю, которая началась пару месяцев назад с одного пустяка: разбирая чердак, освежая пространство дома, они нашли коробку, а в ней – красно-чёрно-желтое лоскутное одеяло. Красивое, явно ручной работы!
– Выбросить рука не поднялась, – сказала Дора тихо, – оно было и правда красивым. И таким тёплым, мягким… я решила, что постираю его, и положу в комнате.
Так она и сделала. И в первую же ночь, одеяло, весьма благодарное за спасение от чердачной пыли, заскользило по телу самой Доры так, словно его кто-то стягивал.
– Мне не снилось, – Дора сцепила тонкие пальцы меж собою, словно это было её дополнительной опорой, – не снилось! Я проснулась от холода, потянула одеяло на себя…
Она затихла. Дальнейшее было страшнее. Кто-то невидимый потянул в ответ одеяло в свою сторону и тогда Дора позволила себе закричать. Громко, разрывая ночь на части.
– Дальше было хуже. Сначала мы все решили, что я просто спала. Я и сама так решила. Посмеялась даже. Но на следующую ночь одеяло снова…
Она закрыла лицо руками. Переживать всё это было невозможно. Но мне и не нужны были слова. Мне нужны были её реакции, её эмоции и ужас тоже.
– Соседи приходили. Сначала смеялись, а потом понимали, что зря. Это стало даже чем-то вроде игры. Кого-то оно не трогало и давало спать, а кого-то стягивало. Один раз оно даже сбросило, как будто бы живое было, нашу соседку.
Соседкой займётся Волак.
– А кого оно не трогало? – спросила я. Это было важнее. Если призрак не касается кого-то, а кого-то мучает, этому должна быть причина.
– Детей, – ответила Дора, – ни нашу дочь, ни соседскую девочку, что напросилась спать под ним в наше отсутствие… никому не было ничего. Ни перетягиваний одеяла, ни его соскальзываний – ничего!
Дети? Что ж, у призраков иногда остаётся что-то вроде памяти. Нестабильное, но упрямое.
– Вы выбрасывали его, не так ли? – я знала ответ и сама.
Дора кивнула:
– Два раза. Один раз закопали.
– И?
– В комнате лежит. Само собой появляется. Только теперь от него ещё и несёт землёй. Я его стирала трижды, не помогает. Мы решили больше не трогать его, оно и лежит. Впрочем, не всегда лежит. Оно как бы перемещается. А ещё…
Дора понизила голос и оглянулась на дверь:
– Я не сумасшедшая! Поверьте!
Да я-то поверю, но что тебе с моей веры?
– Мне кажется, порядок лоскутков меняется. Там, где вчера был жёлтый – может быть чёрный. Или красный. И наоборот. Понимаете? я… что это?
– Покажите страдальца, – я не стала ей отвечать. А что я могла сказать? Что мы и сами не до конца знаем? Что действуем по наитию? Нет, лучше вообще не отвечать. Пусть у неё будет уверенность в том, что мы можем ей помочь.
В коридоре поджидал Волак со всей честной компанией. Слишком много людей набилось в одном коридоре и меня даже замутило.
– вы закончили? – обрадовался Волак. – Ниса, ты идёшь работать? Прекрасно, тогда вы, Дора и вы, Уильям, мне нужны в одном кадре.
Кажется, он вошёл во вкус и это отозвалось дурным предчувствием в моём собственном представлении. Я всё отчётливее понимала, что добром наше шоу не кончится. Может быть не сегодня, но в другой раз обязательно. И это точно будет концом всего.
***
Одеяло и правда было красивым. Даже мне, далёкой от всякого рукоделия, сложнее пришитой пуговицы, было понятно, что на него было потрачено много времени. Каждый лоскуток был подобран и подогнан к другому, пришит аккуратным швом, который не топорщился и не был жёстким.
Одна была разница. Одеяло было колючим. Очень колючим. Но так и должно было, пожалуй, быть – оно почуяло меня и то, что я зашевелила его не так, как прежние люди, приходившие к нему с ужасом или насмешкой. Я знала что оно может значить и кому может принадлежать.
Конечно, Волак прав – вещи, особенно сделанные из натуральных материалов, хранят энергию. Одеяло, сделанное, судя по всему, тоже из натуральных тканей, тоже несло в себе эту энергию. Но только энергия не может быть агрессивной, не может выбирать. Она может поселить чувство беспричинной тревоги или страха, особо чувствительным может передать головную боль или наслать дурные сны. Кстати, вот верный признак того, что вы пользуетесь вещами, которые напитались чужой энергией – ваше настроение резко меняется. Вы можете буквально только глянуть в зеркало или надеть украшение, которое, допустим, досталось вам в наследство, и вуаля – что-то уже не то. Или вещь с чужого плеча и почему-то холодок в желудке или сердце. Не соотнести? Не соотнести. Но понаблюдайте, что именно вы надеваете и что используете, когда ваше настроение внезапной меняется и когда состояние души меняется без видимой причины, и понемногу выйдете на след вещи.
Забавно, впрочем, что положительная энергия не так долговечна. Может быть, она и остаётся в тканях, камнях, украшениях или зеркалах, но она там не задерживается надолго – Волак говорил, что положительная энергия просто как бы легче и от того рассеивается быстрее, тогда как негатив – весь ужас, страх, испуг, тревога – всё это тяжелее и задерживается, оставляет более глубокие следы.
Но у всей энергии, оставленной на вещах, есть один чёткий признак: она не делит никого. То есть, если вещь дарит тревогу, она дарит её всем. А если вещь выбирает и кого-то не трогает, это уже не энергия. Это уже проявление призрака.
Призрака, который мог быть бестелесным и бессловным, незаметным и слабым. Таких много вокруг нас и большая часть людей даже не знает, что каждый день проходит мимо подобных явлений по двадцать раз и даже не замечает. Призраки разные. Кто-то приходит тенью, кто-то приходит воспоминанием… кто-то даже может лежать под вашими ногами или висеть у вас на потолке, но вы его не увидите, потому что он слаб и незначителен.
Но произошла перемена. Призраку дали связь с миром.
