Блез замечает перемены в господаре, но не вмешивается. Господарь должен быть сильным, нельзя кричать целителя. Да и что тот сделает? Даст отвар, который не поможет? Остаётся лишь наблюдать, бессильно и мучительно.
Боль подступает все ближе к его сознанию, и господарь уже не может игнорировать её до конца. Верный знак того – мысль о сыне, такая же болезненная, как слишком яркое жаркое солнце. Михня. Неуступчивый, не умеющий идти на компромиссы. С годами он может стать мудрее, но господарь чует, что его сыну до этих лет просто не дожить. Он и сам не дожил бы, будь таким как сын. Иногда ему кажется, что Михня понимает его поступки слишком уж очевидно и однобоко, и видит их правильными, не понимая, что за ними стоит вечная цена собственного покоя.
А иногда ему хочется верить, что Михня видит в его делах указание будущего, опору для потомков, а не одну кровь ради крови и огня во имя мира, который никогда не наступит, потому что дождю никогда не смыть всего предательства и всей грязи с этой земли.
Мысль алая, едкая… она приходит всегда с головной болью, с нею же и уходит. Сердце должно быть твёрдым, уверенным, а он сам не должен отступаться. Потому мысль о сыне – мысль печальная, находит в минуту болезни, той самой, от которой он до смерти своей не будет исцелён.
– Благодарю всех, – последний проситель уходит в счастливом одурении. Он просил всего лишь возможности поступить на какую-нибудь самую малую должность при господаре, быть ему полезным, и его тут же приняли в личные слуги. Конечно, господарь больше к себе не подпустит близко незнакомца, хватило ему наёмных убийц, но числить человека можно кем угодно. Да и на Блеза нашло слишком много обязательств, он не жалуется, но пусть это будет негласным образом слуга для слуги.
Господарь поднимается. Алое полотно уже перед глазами. Больно пульсирует в висках и в затылке, боль заполняет его, мешает смотреть. Но нельзя показать болезнь. У него и без того много врагов, и много друзей, которые перейдут на другую сторону, едва увидят его слабость.
Но ему не в первый раз приходится скрываться. Это ничего, это всё равно лучше бессонницы, которая находит и мучает везде, в любой постели, в любом уголке.
Господарь выходит в свободную галерею. Здесь темно и сыро. Окно распахнуто – нужно вытянуть вонь нижних этажей. Вода хлещет на пол, не так, чтобы было незаметно, но ничего страшного. Ледяная вода, ледяной дождь, от которого ему становится чуть легче. Мир выцветает, алый цвет слабеет перед глазами, но не пропадает до конца…
– Господарь! – это Блез. Встревоженный, верный Блез.
– Кем запомнят меня? – тихо спрашивает господарь. Блез даже останавливается от неожиданности, но растерянность быстро покидает его:
– Преданным своей земле, великим, мудрым…
– Нет, это не так, – ему становится весело. Да и есть с чего – Блез не заискивает и не льстит, он истинно верит, и это даже приятно. – Меня запомнят тираном, убийцей и даже безумцем, быть может.
– Господарь! – в голосе Блеза укор.
– Нет, так и будет. Ветер истории и сплетни, происки врагов – все это нанесет на мою могилу много мусора, – он не спрашивает, а размышляет сам с собою. – Никому не будет дела до мыслей и мотивов Влада Третьего, Влада Дракула, Цепеша… и это то, что должно быть, естественный ход вещей и плата, ещё одна плата.
Блез молчит, он не знает как реагировать, но господарь обращается к самому себе, а не к нему и потому не ждёт ответа. Но молчание верного слуги его слегка отрезвляет, алое перед глазами жмётся, мешается, но отступает. От прохлады и правда легче. Что ж, пожалуй, ему даже хочется пощадить счастливое неведение человека и потому он не заканчивает вслух своей мысли: «это ещё одна плата за неисцеление».
Кто-то же должен быть спокоен от счастливого незнания и свободен внутренней удушливой тоски, которую ничем не изгнать. Разве что смертью, если и там не лгут о покое и мире загробного сна.
Боль подступает все ближе к его сознанию, и господарь уже не может игнорировать её до конца. Верный знак того – мысль о сыне, такая же болезненная, как слишком яркое жаркое солнце. Михня. Неуступчивый, не умеющий идти на компромиссы. С годами он может стать мудрее, но господарь чует, что его сыну до этих лет просто не дожить. Он и сам не дожил бы, будь таким как сын. Иногда ему кажется, что Михня понимает его поступки слишком уж очевидно и однобоко, и видит их правильными, не понимая, что за ними стоит вечная цена собственного покоя.
А иногда ему хочется верить, что Михня видит в его делах указание будущего, опору для потомков, а не одну кровь ради крови и огня во имя мира, который никогда не наступит, потому что дождю никогда не смыть всего предательства и всей грязи с этой земли.
Мысль алая, едкая… она приходит всегда с головной болью, с нею же и уходит. Сердце должно быть твёрдым, уверенным, а он сам не должен отступаться. Потому мысль о сыне – мысль печальная, находит в минуту болезни, той самой, от которой он до смерти своей не будет исцелён.
– Благодарю всех, – последний проситель уходит в счастливом одурении. Он просил всего лишь возможности поступить на какую-нибудь самую малую должность при господаре, быть ему полезным, и его тут же приняли в личные слуги. Конечно, господарь больше к себе не подпустит близко незнакомца, хватило ему наёмных убийц, но числить человека можно кем угодно. Да и на Блеза нашло слишком много обязательств, он не жалуется, но пусть это будет негласным образом слуга для слуги.
Господарь поднимается. Алое полотно уже перед глазами. Больно пульсирует в висках и в затылке, боль заполняет его, мешает смотреть. Но нельзя показать болезнь. У него и без того много врагов, и много друзей, которые перейдут на другую сторону, едва увидят его слабость.
Но ему не в первый раз приходится скрываться. Это ничего, это всё равно лучше бессонницы, которая находит и мучает везде, в любой постели, в любом уголке.
Господарь выходит в свободную галерею. Здесь темно и сыро. Окно распахнуто – нужно вытянуть вонь нижних этажей. Вода хлещет на пол, не так, чтобы было незаметно, но ничего страшного. Ледяная вода, ледяной дождь, от которого ему становится чуть легче. Мир выцветает, алый цвет слабеет перед глазами, но не пропадает до конца…
– Господарь! – это Блез. Встревоженный, верный Блез.
– Кем запомнят меня? – тихо спрашивает господарь. Блез даже останавливается от неожиданности, но растерянность быстро покидает его:
– Преданным своей земле, великим, мудрым…
– Нет, это не так, – ему становится весело. Да и есть с чего – Блез не заискивает и не льстит, он истинно верит, и это даже приятно. – Меня запомнят тираном, убийцей и даже безумцем, быть может.
– Господарь! – в голосе Блеза укор.
– Нет, так и будет. Ветер истории и сплетни, происки врагов – все это нанесет на мою могилу много мусора, – он не спрашивает, а размышляет сам с собою. – Никому не будет дела до мыслей и мотивов Влада Третьего, Влада Дракула, Цепеша… и это то, что должно быть, естественный ход вещей и плата, ещё одна плата.
Блез молчит, он не знает как реагировать, но господарь обращается к самому себе, а не к нему и потому не ждёт ответа. Но молчание верного слуги его слегка отрезвляет, алое перед глазами жмётся, мешается, но отступает. От прохлады и правда легче. Что ж, пожалуй, ему даже хочется пощадить счастливое неведение человека и потому он не заканчивает вслух своей мысли: «это ещё одна плата за неисцеление».
Кто-то же должен быть спокоен от счастливого незнания и свободен внутренней удушливой тоски, которую ничем не изгнать. Разве что смертью, если и там не лгут о покое и мире загробного сна.
