– Оставайся, – согласилась Ингве. – А потом иди отсюда, если не передумаешь, мне ещё замену искать. А вообще – ужинать сегодня будем?
Айна просветлела, засуетилась. Готовила она прекрасно, особенно удавались ей пироги, и может быть не так плохо, что она пойдёт в пекари. Вот и сегодня – на столе дышащий, из печи тёплый пирог с яблоками.
Ингве, как сладкоежка и хозяйка, проигнорировала тарелку, и потянулась за куском пирога. Это было важнее. Это было шансом на краткое забвение.
– Подождите, я сейчас вам налью, не в сухомятку же! – засуетилась Айна и подтолкнула к Ингве стакан с отваром.
Ингве схватилась за него, отпила два больших глотка, и мир качнулся.
Сначала она не поняла что происходит. Тёмные тени, верно жившие в её душе, томящиеся там, знающие всю правду, оказались вдруг не внутри, а как бы выпрыгнули перед нею. И теперь она была заключена среди них, как в клетке.
– Что за… – Ингве не договорила. Вслед за растерянностью пришло медленное осознание и она выпустила кубок из рук, бросив взгляд, полный непонимания на оставшуюся спокойную Айну.
Та наблюдала за нею. Спокойно и мягко, с лёгкой улыбкой.
– Боги любят добровольность, и ты сама испила бокал. Ты отчаялась, пропитав свою душу вкусом, который так нравится нашим богам. А до того ты была полна надежд… и каково тебе сейчас?
До Ингве ещё не доходило. Она понимала и не понимала одновременно. Пазл складывался, но осознать его она была не в силах.
Её ученица Айна не собиралась уходить от дела. Она научилась и Ингве. Дав той надежду на достойную смену и разделение взглядов, она разбила её душу, притворившись разочарованной и уходящей, а сама вложила то самое зелье в её уста и принесла свою же наставницу в жертву.
Ингве не знала – давно ли Айна живёт с тенями их общих богов и давно ли они говорят с нею так, как когда-то беседовали с нею. Но она знала, что дело продолжится, что боги будут накормлены, что Айна продолжит жить по её заветам, явившимся непонятно из каких времен, но почему-то обязавшие все века и поколения на одну службу.
И еще одно не знала Ингве – она не знала, что умирать больно. Она не знала, что темные боги не разбирают своих прежних жрецов. И еще не знала, что когда твою душу рвут на части – боль физическая, и сильная, алая боль.
– Какая же… – Ингве хотела выругаться, хотела выказать последнее презрение своей преемнице, своей лгунье, прекрасно усвоившей её уроки, и не смогла. Для гнева и брани нужны силы, а у Ингве их не было, её тело обмякало жалко и бледно на полу.
Сил не было. Да и гнева тоже. Всё было отчасти тем, чем должно было быть. Если жрецы лживы – их боги тоже, ведь все жрецы берут пример.
Ингве не чувствовала уже, не знала, как освободили её руку от браслета. Впрочем, что бы могло изменить это знание – такое редкое в её беспутной лживой жизни?
Айна просветлела, засуетилась. Готовила она прекрасно, особенно удавались ей пироги, и может быть не так плохо, что она пойдёт в пекари. Вот и сегодня – на столе дышащий, из печи тёплый пирог с яблоками.
Ингве, как сладкоежка и хозяйка, проигнорировала тарелку, и потянулась за куском пирога. Это было важнее. Это было шансом на краткое забвение.
– Подождите, я сейчас вам налью, не в сухомятку же! – засуетилась Айна и подтолкнула к Ингве стакан с отваром.
Ингве схватилась за него, отпила два больших глотка, и мир качнулся.
Сначала она не поняла что происходит. Тёмные тени, верно жившие в её душе, томящиеся там, знающие всю правду, оказались вдруг не внутри, а как бы выпрыгнули перед нею. И теперь она была заключена среди них, как в клетке.
– Что за… – Ингве не договорила. Вслед за растерянностью пришло медленное осознание и она выпустила кубок из рук, бросив взгляд, полный непонимания на оставшуюся спокойную Айну.
Та наблюдала за нею. Спокойно и мягко, с лёгкой улыбкой.
– Боги любят добровольность, и ты сама испила бокал. Ты отчаялась, пропитав свою душу вкусом, который так нравится нашим богам. А до того ты была полна надежд… и каково тебе сейчас?
До Ингве ещё не доходило. Она понимала и не понимала одновременно. Пазл складывался, но осознать его она была не в силах.
Её ученица Айна не собиралась уходить от дела. Она научилась и Ингве. Дав той надежду на достойную смену и разделение взглядов, она разбила её душу, притворившись разочарованной и уходящей, а сама вложила то самое зелье в её уста и принесла свою же наставницу в жертву.
Ингве не знала – давно ли Айна живёт с тенями их общих богов и давно ли они говорят с нею так, как когда-то беседовали с нею. Но она знала, что дело продолжится, что боги будут накормлены, что Айна продолжит жить по её заветам, явившимся непонятно из каких времен, но почему-то обязавшие все века и поколения на одну службу.
И еще одно не знала Ингве – она не знала, что умирать больно. Она не знала, что темные боги не разбирают своих прежних жрецов. И еще не знала, что когда твою душу рвут на части – боль физическая, и сильная, алая боль.
– Какая же… – Ингве хотела выругаться, хотела выказать последнее презрение своей преемнице, своей лгунье, прекрасно усвоившей её уроки, и не смогла. Для гнева и брани нужны силы, а у Ингве их не было, её тело обмякало жалко и бледно на полу.
Сил не было. Да и гнева тоже. Всё было отчасти тем, чем должно было быть. Если жрецы лживы – их боги тоже, ведь все жрецы берут пример.
Ингве не чувствовала уже, не знала, как освободили её руку от браслета. Впрочем, что бы могло изменить это знание – такое редкое в её беспутной лживой жизни?
