В толк никак не могла взять Санда – почему не ругаются взрослые ни тогда, когда вся детвора летит к реке, ни тогда даже, когда прыгает с небольшого предречного камня – всегда скользкого и от того опасного, а ругается только, когда спускается кто-то к левому берегу, гонит сразу же, если только увидит.
А разберись – разумно ль? Как по Санде, так гнать их всех надо с камня, где и правда упасть можно, Санда и сама боялась жутко, каждый раз залезая для прыжка, а не залезешь – сочтут трусихой, вот и старалась, хоть ноги дрожали, а саму потряхивало. Но нет, не ругались взрослые, только головами качали, может своё детство помнили, может знали, что над детьми веет особенный ангел, который в обиду их пустякам таким не даст, да и те, кто постарше тут же вроде всегда…
Так то под запрет не попадало!
А вот левый берег попадал! А если посмотреть, то что там дурного? Даже наоборот, спуск совсем безопасен, и даже водой как бы ступени промыло в земле, спускайся как по ямкам, да только не оскользнись. И вода там мелкая, и даже камней острый вроде бы и нет – а чего гонят? Да и мост положен крепкий – по нему в самый раз на другой берег пройти, а там тихо, спокойно – лесом тянет, да кроме леса там и нет вроде бы ничего, но нет – нельзя!
Не понимала этого Санда. Видела, что и женщины, когда к реке полоскать идут, так тоже – левый берег как не для них, всё только правее, хотя и мосточек же есть, и перейти можно, но нет, справа сидят, где совсем неудобно, где коренья жёсткие к самой воде ползут, в них с полной корзиной белья запутаться легче лёгкого. Да и камней тут островатых много. Оно и не больно очень-то, терпимо, но обидно. Да и если руки поранить, то можно всё бельё запачкать, а оно почти чистое было…
Нет, не понимала этого Санда.
Спросила у матери – почему, да что и как? Удобней ведь там! Даже ребёнку ясно. мать же, тяжело и печально вздохнув, ответила странно:
– Не всегда что удобно то верно, не ходи сама на левый берег и друзей отводи, не то беда будет.
Вот и весь сказ! Словно слова дорого стоят и точнее объяснить уж нельзя. Но Санда не отстала, спросила опять – почему, да что и как?
Мать вздохнула снова, словно сам разговор этот расстраивал её:
– Беда по ту сторону реки живёт, поверь и запомни накрепко, как я запомнила.
Вот и весь ответ! Да добро бы только мать Санды так думала, но нет – каждый же житель, завидев их попытки перебраться на левый берег, да там устроиться, уходил в такую брань и заходился таким криком, точно каждый из них совершал преступление или что-то неприличное и гнал, гнал тотчас:
– Беду накликать хотите?
– Да какую беду-то? – не выдержала однажды Санда, которая устала в свои детские годы от этой загадки.
Старуха Эйша осеклась, даже отчитывать их за дерзость устала, а потом глянула прямо на Санду, да усмехнулась нехорошо, темно:
– Беда, девочка, всегда одна и та же – смерть.
Санда только плечами пожала. Она знала, что умереть можно от лихой, как её тётя. Или ещё вот – в пожаре, как недавно угорел мельник. Или ещё можно умереть от старости. А ещё от волка. Нет, про воду тоже знала, не дурочка, но знала, что если плавать умеешь, то вроде бояться-то и не надо. А кто, скажите на милость, из здешних детей плавать не умеет? Да даже слабый Тадо…
Не поняла её Санда, но спорить не стала – её воспитали хорошо, и спорить не приучили.
Так и шло. Дети понемногу пытались нарушить запрет, но как назло – всегда кто-то был рядом, точно все взрослые их поселения сговорились меж собой и делили дозор поровну. К осени и зиме было легче – пусть в их краю и было тепло, а вода всё же леденела так, что не до купания было вовсе и если и ходили дети на реку, то вместе с женщинами, как помощники, тут уж не до игрищ было.
А однажды, когда стояла жара, Лала вдруг указала рукой на запретный берег и сказала:
– Смотрите-ка, какие ягоды!
Прискучневшая орава чуть оживилась. Доступный берег был почти что обглодан полностью, оставались только жалкие подгнивающие ягодки, да несколько зеленых, а левый берег, запретный, но такой близкий… что ж, даже через речку были видны тяжёлые кусты, склонившие свои ветки под весом ягод, которые были там совершенно не нужны, ведь по ту сторону и не было ничего, кроме как леса, а им лазать туда запрещалось.
Запрет запретом, но дети есть дети. А тут ещё и цель! Да и на всех хватит, домой принести можно.
– Вы что, нельзя! – пискнул кто-то из младших, но его тотчас осмеяли. Взрослых поблизости не было, жара кипела и гнала их по собственным делам, дурманила головы, это только детскому народу всё нипочём.
– А мы по одному! – Драгош всегда был быстр на решения. – Я мигом, туда и обратно!
Босой и весёлый, он не слушал ни возражений, которые слабо пытались прорваться, ни восторга. Может и страшно было ему, а всё же нельзя было бояться неизведанного.
– куда-а…– старуха Эйша как из тени вышла. Но крик потонул её и напрасно пыталась она протиснуться к мосту. – Стой, чёрт такой! Стой, кому говорю! Вот тебе уши-то…
Она не успела договорить. Драгош достиг левого берега, не слушая никаких криков. Он потянулся к первому же кусту, чтоб показать свою маленькую победу и вдруг полетел вниз, в воду.
Два раз мелькнуло его тело в спокойной реке, один раз плеснула слабеющая рука и всё стихло, как не было, оставив после себя бесконечно жаркий день и ошалевшую детвору.
К реке уже спешили мужчины, конечно, с правого берега, но что они могли – люди? – пока добежали, пока опустились в воду, всё было кончено. Тело Драгоша достали из воды в полном молчании и напрасно пытались выбить из его лёгких воду.
Что запомнилось Санде больше всего, так это то, что Драгош не лежал на камнях, а его вытащили будто бы сидящим, точно он просто перепутал землю и воду, и уселся на какой-то речной камень. Глаза его были страшно и пусто раскрыты, рот распахнут, но вода не шла. Вечный крик остался под водой. Под той самой водой, где, кажется, и вовсе нельзя было утонуть, так как не сильное было там и течение. Тем более кто – Драгош! Весёлый смелый Драгош, который всегда показывал свою храбрость и прекрасно умел плавать. Он и до левого берега много раз доплывал, игнорируя мосток, по которому ходили в лес взрослые, да и то – всегда толпой, словно страшились, и с веселыми брызгами плыл прочь, когда взрослые гнали его от левого берега и кричали страшными голосами.
А теперь Драгош был мёртв и голосила старуха Эйша…
– Одно только правило… только одно, – разочарованы взрослые, смотрят на детвору так, что виноватят, и не кричат, а только смотрят с горечью. – Только одно место, куда нельзя ходить, и даже этого вы выполнить не можете!
– Это случайность! – кто-то ещё отбивается, плачет, хочет себя оправдать, вернуть себе то доверие в глазах взрослых, которое утрачено, стёрто этой горечью.
– Это просто случайность!
– Он поскользнулся!
– Да, там было скользко…
– Это могло случится где угодно.
Санда молчит. Ей кажется, что происходит что-то чудовищное, и какими-то ужасными видятся ей люди, и взрослые, и дети. Первые обвиняют детей, которые и сами должны быть потрясены, хотя разве не вина их, сильных и знающих, мудрых и разборчивых, в случившимся? Знали же, что отпускают, да знали куда. Неужели думали, что всегда уследят? Что всегда остановят словом?
Вторые отбиваются. Да так отбиваются, будто бы Драгош и сам виноват – поскользнулся и их всех подвёл!
Санде становится тошно и жутко от всей этой горечи и обвинений, от досады и от того, что она вмешана в это. Надо было остановить Драгоша, но этого никто не сделал, она в том числе, так что же теперь кричать? Виноваты все. Драгош тоже, но он уже заплатил.
– Идём, – мама появляется спасением, волшебным кругом. Санда с радостью цепляется за её руку. Ей не хочется быть здесь.
– Рина, ты куда? Твоя дочь была там! – их пытаются остановить, но не на ту напали.
– Моя дочь ничего не знает. И ей пора есть. Как и вашим детям. Хватит на сегодня с нас улицы, пора домой, мы все потеряли сегодня нашего друга, нашего Драгоша.
Рука у мамы дрожит, но Санда держится крепко. Мама не даст в обиду, мама защитит.
Дома молчание. Ледяное молчание, но недолгое. Мама не злится, она просто собирается с мыслями, чтобы решиться на этот разговор:
– Я в своём детстве никогда не нарушала запрета. Нам хотелось на левый берег, но мы не шли. Мы уважали своих родителей.
Санда смотрит с удивлением.
– Ка-ак? И в твоём детстве?..
Она теряется. Ей казалось, что это издевательское запрещение было только для неё, только в её время, но нет – оказывается, маме тоже было любопытно, тоже интересно.
– А ты как думала? – усмехается мать, – думала, что это только вчера появилось?
Санда вообще об этом не думала.
– Спорили, конечно, много. Всё гадали – почему нельзя, и хотелось, честно скажу. Из какой-то внутренней вредности и проказливости. Но мы стояли на берегу. Много глазели, плавали по реке, приближались, а не выходили. Были и у нас такие как Драгош, но знаешь в чём разница? Мы таких останавливали или сразу же бежали жаловаться. Двое-трое держат, один ищет взрослого, а тот как услышит, так и бежит уши крутить всем без разбора.
– Мы его не остановили, – признаётся Санда и опускает голову. Вина проступает в ней. – Не подумали.
– Не подумали, – эхом повторяет мать. – Времена изменились, да…
Санда молчит. Матери не нужно укорять её, она и сама теперь прекрасно справляется с этим. Могли же хоть что-то сделать? Могли. Но не попытались, не решили, что это важно.
– Ладно, – мать кладёт руку на голову Санды мягко, боясь напугать её хрустальное детство своими тяжёлыми мыслями и правдой. Впрочем, она уже опоздала. А всё же не хочется рушить до конца, – ты жива, и это важнее всего. И слава богам за это. Санда, ты умная девочка, и я думаю, ты запомнишь, что без тебя моя жизнь ничто. Я не могу представить каково сейчас родителям Драгоша…
Мать вздрагивает и бросает быстрый взгляд на окно. Дом Драгоша через два дома от их, но Санде кажется, что даже сейчас она слышит плач от тех домов. А может быть и не кажется вовсе, а правда?
– Мам, – Санда с трудом обретает силу в голосе, ей непонятно кое-что и сейчас и хочется прояснить. Она бы не стала, не хотела, но раз все так говорят, и раз такой случай, то может быть стоит? – почему нельзя на левый берег? Что там?
Мама вздрагивает, потом качает головой:
– я даже не смогу хорошо тебе рассказать…
– Расскажи как умеешь! – отзывается Санда и её сердце бьётся часто-часто в волнении. Неужели тайна почти раскрыта?
– Я и не помню многого, – признаётся мать, – в детстве хорошо помнила, но годы идут. Остаётся страх. Страх из детства. Впрочем, после сегодняшнего дня страх будет и с вами. Я думаю, вы усвоите урок. Но если хочешь знать правду… старуху Эйшу знаешь? Думаю, она тебе не откажет. Скажи, что я не помню и боюсь помнить всё, а тебе, так и быть, разрешу узнать. Только для того, что бы ты поняла, что это не шутки и в следующий раз не пустила ни Драгоша, ни кого-либо ещё!
Голос матери внезапно становится суровее, но тут же смягчается. Санда даже испугаться не успевает.
Старуха Эйша рада гостье. К ней редко кто захаживает – сварливой она видится всем, а без неё никуда! Санда и вовсе в её доме впервые. Стучала робко, надеялась, никого в доме нет, да куда там! В доме Эйша и сразу Санду к себе впихнула, за стол усадила, да принялась отвар медовый ей наливать и пирог открыла – пахучий пирог, ещё тёплый, как живое тесто…
Ну точно ждала гостей!
– А я и ждала, – отвечает Эйша на невысказанное удивление, – ко мне идут всякий раз, как что-то случается. Что-то древнее, понимаешь? Я ж старше всех. Нет, мельник, конечно, постарее будет, но он из ума выжил уже лет десять назад, а я всё своим умом живу!
Не понимает Санда, но кивает осторожно, а потом, робея, спрашивает про левый берег и торопливо добавляет, что мать отправила.
– А чего она сама-то не расскажет? – удивляется Эйша. – Чего ко мне погнала?
– Говорит, что не помнит, – осторожно отвечает Санда.
Эйша смеётся, и на удивление Санды, смеётся весело, как молодая, будто и нет за нею прожитых лет, их груза, будто и нет сегодня горя.
– Видать я сильно ей уши крутила, все мысли да память и вытянула! – веселится Эйша. – Она ж в детстве такая вздорная была. Уж сколько раз я её лично с моста стягивала!
Санда против воли открывает рот. Эйша понимающе вздыхает:
– Что, сказала, что сама-то никогда и родителей уважала? Запреты взрослых за законы считала? все так говорят. Я и сама тебе то же скажу. И всякий скажет. Да обязательно вздохнет, что времена поменялись, а они людей-то не меняют. В каждом поколении находится кто-то шебутной…
Эйша отмахивается, не хочется ей продолжать этой речи. Санда же пытается представить свою маму, которая лезет к левому берегу и её ловит Эйша и крутит ей уши, и у неё не получается. Это же мама!
– А вообще-то несмешное то дело было, – вдруг мрачнеет Эйша. – Тебе скажу, раз другие не хотят, а ты такая любопытная. Левый берег – это смерть. Причём, даже плавать у него не так страшно, как на землю его вступить. Поняла меня?
– Нет, – честно отвечает Санда.
Эйша кивает.
– Да оно и неудивительно. Чуднее было б если поняла. Да только там то живёт, что древнее тебя и матери твоей. Я сама ребёнком была в те дни… что так смотришь? Думаешь, всегда старухой моталась? Сама б до моих лет дожила! Не было в моём детстве такого запрета, больше опасались за прыжки в реку с камня, чем за берег, и свободно все ходили туда-сюда, если вздумается, и плескались, и играли, и никто не гонял никого.
Санда замирает. Голос Эйшы крепкий, лишён старости, когда она говорит о прошлом, когда не кричит на них. Это непривычно и странно.
– Потом приехал в наши края один богач. Ну, сейчас на него посмотри, так он так – средняя рука, не более, а тогда, по нашим меркам, да по босоногому детству, да по голоду – богач.
Эйша задумывается, потом качает головой:
– А может и изменились времена? Наверное изменились. Но да ладно, пустое. Поселились, значит, в доме. В богатом доме поселились, конечно – он сам, жена его и сын. Сын был какой-то нелюдимый, странный, ото всех сторонился, всё время молчком. На улице не ходил почти, с детворой не знался.
– У нас Борко такой же, – Санде хочется показаться взрослой и сознательной и она влезает в разговор, – он почти не ходит из дома!
– Да то дурак, – отмахивается Эйша, – обыкновенный, какие всегда бывают, а тут другое! Веяло от него чем-то злым, недобрым. Он и смотрел если кто попадался, так не как человек смотрит…
Эйша зябко поводит плечами. Годы берут своё, память уже должна выцветать, а её всё ещё потряхивает от того взгляда, что в детскую память её въелся намертво.
– Позже мать его проговорилась, что он им и неродной вовсе был, что подобрали да пожалели… одного не вспомню, то ли из семьи их, родственником приходился, то ли друзья – но да это уже дела не меняет. Им одиноко было. Она болела, а ребёнок сиротой остался. Взяли его, пригрели как своего, а тепла взамен не получили. Она-то поохотней общалась, чем вся семейка! Муж отвечал вежливо и холодно, про сынка я уже сказала, а она нормальная.
Эйша притихает, пытается вспомнить лицо той женщины… не хватает памяти! Помнит только, что повеселела она очень скоро…
А разберись – разумно ль? Как по Санде, так гнать их всех надо с камня, где и правда упасть можно, Санда и сама боялась жутко, каждый раз залезая для прыжка, а не залезешь – сочтут трусихой, вот и старалась, хоть ноги дрожали, а саму потряхивало. Но нет, не ругались взрослые, только головами качали, может своё детство помнили, может знали, что над детьми веет особенный ангел, который в обиду их пустякам таким не даст, да и те, кто постарше тут же вроде всегда…
Так то под запрет не попадало!
А вот левый берег попадал! А если посмотреть, то что там дурного? Даже наоборот, спуск совсем безопасен, и даже водой как бы ступени промыло в земле, спускайся как по ямкам, да только не оскользнись. И вода там мелкая, и даже камней острый вроде бы и нет – а чего гонят? Да и мост положен крепкий – по нему в самый раз на другой берег пройти, а там тихо, спокойно – лесом тянет, да кроме леса там и нет вроде бы ничего, но нет – нельзя!
Не понимала этого Санда. Видела, что и женщины, когда к реке полоскать идут, так тоже – левый берег как не для них, всё только правее, хотя и мосточек же есть, и перейти можно, но нет, справа сидят, где совсем неудобно, где коренья жёсткие к самой воде ползут, в них с полной корзиной белья запутаться легче лёгкого. Да и камней тут островатых много. Оно и не больно очень-то, терпимо, но обидно. Да и если руки поранить, то можно всё бельё запачкать, а оно почти чистое было…
Нет, не понимала этого Санда.
Спросила у матери – почему, да что и как? Удобней ведь там! Даже ребёнку ясно. мать же, тяжело и печально вздохнув, ответила странно:
– Не всегда что удобно то верно, не ходи сама на левый берег и друзей отводи, не то беда будет.
Вот и весь сказ! Словно слова дорого стоят и точнее объяснить уж нельзя. Но Санда не отстала, спросила опять – почему, да что и как?
Мать вздохнула снова, словно сам разговор этот расстраивал её:
– Беда по ту сторону реки живёт, поверь и запомни накрепко, как я запомнила.
Вот и весь ответ! Да добро бы только мать Санды так думала, но нет – каждый же житель, завидев их попытки перебраться на левый берег, да там устроиться, уходил в такую брань и заходился таким криком, точно каждый из них совершал преступление или что-то неприличное и гнал, гнал тотчас:
– Беду накликать хотите?
– Да какую беду-то? – не выдержала однажды Санда, которая устала в свои детские годы от этой загадки.
Старуха Эйша осеклась, даже отчитывать их за дерзость устала, а потом глянула прямо на Санду, да усмехнулась нехорошо, темно:
– Беда, девочка, всегда одна и та же – смерть.
Санда только плечами пожала. Она знала, что умереть можно от лихой, как её тётя. Или ещё вот – в пожаре, как недавно угорел мельник. Или ещё можно умереть от старости. А ещё от волка. Нет, про воду тоже знала, не дурочка, но знала, что если плавать умеешь, то вроде бояться-то и не надо. А кто, скажите на милость, из здешних детей плавать не умеет? Да даже слабый Тадо…
Не поняла её Санда, но спорить не стала – её воспитали хорошо, и спорить не приучили.
Так и шло. Дети понемногу пытались нарушить запрет, но как назло – всегда кто-то был рядом, точно все взрослые их поселения сговорились меж собой и делили дозор поровну. К осени и зиме было легче – пусть в их краю и было тепло, а вода всё же леденела так, что не до купания было вовсе и если и ходили дети на реку, то вместе с женщинами, как помощники, тут уж не до игрищ было.
А однажды, когда стояла жара, Лала вдруг указала рукой на запретный берег и сказала:
– Смотрите-ка, какие ягоды!
Прискучневшая орава чуть оживилась. Доступный берег был почти что обглодан полностью, оставались только жалкие подгнивающие ягодки, да несколько зеленых, а левый берег, запретный, но такой близкий… что ж, даже через речку были видны тяжёлые кусты, склонившие свои ветки под весом ягод, которые были там совершенно не нужны, ведь по ту сторону и не было ничего, кроме как леса, а им лазать туда запрещалось.
Запрет запретом, но дети есть дети. А тут ещё и цель! Да и на всех хватит, домой принести можно.
– Вы что, нельзя! – пискнул кто-то из младших, но его тотчас осмеяли. Взрослых поблизости не было, жара кипела и гнала их по собственным делам, дурманила головы, это только детскому народу всё нипочём.
– А мы по одному! – Драгош всегда был быстр на решения. – Я мигом, туда и обратно!
Босой и весёлый, он не слушал ни возражений, которые слабо пытались прорваться, ни восторга. Может и страшно было ему, а всё же нельзя было бояться неизведанного.
– куда-а…– старуха Эйша как из тени вышла. Но крик потонул её и напрасно пыталась она протиснуться к мосту. – Стой, чёрт такой! Стой, кому говорю! Вот тебе уши-то…
Она не успела договорить. Драгош достиг левого берега, не слушая никаких криков. Он потянулся к первому же кусту, чтоб показать свою маленькую победу и вдруг полетел вниз, в воду.
Два раз мелькнуло его тело в спокойной реке, один раз плеснула слабеющая рука и всё стихло, как не было, оставив после себя бесконечно жаркий день и ошалевшую детвору.
К реке уже спешили мужчины, конечно, с правого берега, но что они могли – люди? – пока добежали, пока опустились в воду, всё было кончено. Тело Драгоша достали из воды в полном молчании и напрасно пытались выбить из его лёгких воду.
Что запомнилось Санде больше всего, так это то, что Драгош не лежал на камнях, а его вытащили будто бы сидящим, точно он просто перепутал землю и воду, и уселся на какой-то речной камень. Глаза его были страшно и пусто раскрыты, рот распахнут, но вода не шла. Вечный крик остался под водой. Под той самой водой, где, кажется, и вовсе нельзя было утонуть, так как не сильное было там и течение. Тем более кто – Драгош! Весёлый смелый Драгош, который всегда показывал свою храбрость и прекрасно умел плавать. Он и до левого берега много раз доплывал, игнорируя мосток, по которому ходили в лес взрослые, да и то – всегда толпой, словно страшились, и с веселыми брызгами плыл прочь, когда взрослые гнали его от левого берега и кричали страшными голосами.
А теперь Драгош был мёртв и голосила старуха Эйша…
***
– Одно только правило… только одно, – разочарованы взрослые, смотрят на детвору так, что виноватят, и не кричат, а только смотрят с горечью. – Только одно место, куда нельзя ходить, и даже этого вы выполнить не можете!
– Это случайность! – кто-то ещё отбивается, плачет, хочет себя оправдать, вернуть себе то доверие в глазах взрослых, которое утрачено, стёрто этой горечью.
– Это просто случайность!
– Он поскользнулся!
– Да, там было скользко…
– Это могло случится где угодно.
Санда молчит. Ей кажется, что происходит что-то чудовищное, и какими-то ужасными видятся ей люди, и взрослые, и дети. Первые обвиняют детей, которые и сами должны быть потрясены, хотя разве не вина их, сильных и знающих, мудрых и разборчивых, в случившимся? Знали же, что отпускают, да знали куда. Неужели думали, что всегда уследят? Что всегда остановят словом?
Вторые отбиваются. Да так отбиваются, будто бы Драгош и сам виноват – поскользнулся и их всех подвёл!
Санде становится тошно и жутко от всей этой горечи и обвинений, от досады и от того, что она вмешана в это. Надо было остановить Драгоша, но этого никто не сделал, она в том числе, так что же теперь кричать? Виноваты все. Драгош тоже, но он уже заплатил.
– Идём, – мама появляется спасением, волшебным кругом. Санда с радостью цепляется за её руку. Ей не хочется быть здесь.
– Рина, ты куда? Твоя дочь была там! – их пытаются остановить, но не на ту напали.
– Моя дочь ничего не знает. И ей пора есть. Как и вашим детям. Хватит на сегодня с нас улицы, пора домой, мы все потеряли сегодня нашего друга, нашего Драгоша.
Рука у мамы дрожит, но Санда держится крепко. Мама не даст в обиду, мама защитит.
Дома молчание. Ледяное молчание, но недолгое. Мама не злится, она просто собирается с мыслями, чтобы решиться на этот разговор:
– Я в своём детстве никогда не нарушала запрета. Нам хотелось на левый берег, но мы не шли. Мы уважали своих родителей.
Санда смотрит с удивлением.
– Ка-ак? И в твоём детстве?..
Она теряется. Ей казалось, что это издевательское запрещение было только для неё, только в её время, но нет – оказывается, маме тоже было любопытно, тоже интересно.
– А ты как думала? – усмехается мать, – думала, что это только вчера появилось?
Санда вообще об этом не думала.
– Спорили, конечно, много. Всё гадали – почему нельзя, и хотелось, честно скажу. Из какой-то внутренней вредности и проказливости. Но мы стояли на берегу. Много глазели, плавали по реке, приближались, а не выходили. Были и у нас такие как Драгош, но знаешь в чём разница? Мы таких останавливали или сразу же бежали жаловаться. Двое-трое держат, один ищет взрослого, а тот как услышит, так и бежит уши крутить всем без разбора.
– Мы его не остановили, – признаётся Санда и опускает голову. Вина проступает в ней. – Не подумали.
– Не подумали, – эхом повторяет мать. – Времена изменились, да…
Санда молчит. Матери не нужно укорять её, она и сама теперь прекрасно справляется с этим. Могли же хоть что-то сделать? Могли. Но не попытались, не решили, что это важно.
– Ладно, – мать кладёт руку на голову Санды мягко, боясь напугать её хрустальное детство своими тяжёлыми мыслями и правдой. Впрочем, она уже опоздала. А всё же не хочется рушить до конца, – ты жива, и это важнее всего. И слава богам за это. Санда, ты умная девочка, и я думаю, ты запомнишь, что без тебя моя жизнь ничто. Я не могу представить каково сейчас родителям Драгоша…
Мать вздрагивает и бросает быстрый взгляд на окно. Дом Драгоша через два дома от их, но Санде кажется, что даже сейчас она слышит плач от тех домов. А может быть и не кажется вовсе, а правда?
– Мам, – Санда с трудом обретает силу в голосе, ей непонятно кое-что и сейчас и хочется прояснить. Она бы не стала, не хотела, но раз все так говорят, и раз такой случай, то может быть стоит? – почему нельзя на левый берег? Что там?
Мама вздрагивает, потом качает головой:
– я даже не смогу хорошо тебе рассказать…
– Расскажи как умеешь! – отзывается Санда и её сердце бьётся часто-часто в волнении. Неужели тайна почти раскрыта?
– Я и не помню многого, – признаётся мать, – в детстве хорошо помнила, но годы идут. Остаётся страх. Страх из детства. Впрочем, после сегодняшнего дня страх будет и с вами. Я думаю, вы усвоите урок. Но если хочешь знать правду… старуху Эйшу знаешь? Думаю, она тебе не откажет. Скажи, что я не помню и боюсь помнить всё, а тебе, так и быть, разрешу узнать. Только для того, что бы ты поняла, что это не шутки и в следующий раз не пустила ни Драгоша, ни кого-либо ещё!
Голос матери внезапно становится суровее, но тут же смягчается. Санда даже испугаться не успевает.
***
Старуха Эйша рада гостье. К ней редко кто захаживает – сварливой она видится всем, а без неё никуда! Санда и вовсе в её доме впервые. Стучала робко, надеялась, никого в доме нет, да куда там! В доме Эйша и сразу Санду к себе впихнула, за стол усадила, да принялась отвар медовый ей наливать и пирог открыла – пахучий пирог, ещё тёплый, как живое тесто…
Ну точно ждала гостей!
– А я и ждала, – отвечает Эйша на невысказанное удивление, – ко мне идут всякий раз, как что-то случается. Что-то древнее, понимаешь? Я ж старше всех. Нет, мельник, конечно, постарее будет, но он из ума выжил уже лет десять назад, а я всё своим умом живу!
Не понимает Санда, но кивает осторожно, а потом, робея, спрашивает про левый берег и торопливо добавляет, что мать отправила.
– А чего она сама-то не расскажет? – удивляется Эйша. – Чего ко мне погнала?
– Говорит, что не помнит, – осторожно отвечает Санда.
Эйша смеётся, и на удивление Санды, смеётся весело, как молодая, будто и нет за нею прожитых лет, их груза, будто и нет сегодня горя.
– Видать я сильно ей уши крутила, все мысли да память и вытянула! – веселится Эйша. – Она ж в детстве такая вздорная была. Уж сколько раз я её лично с моста стягивала!
Санда против воли открывает рот. Эйша понимающе вздыхает:
– Что, сказала, что сама-то никогда и родителей уважала? Запреты взрослых за законы считала? все так говорят. Я и сама тебе то же скажу. И всякий скажет. Да обязательно вздохнет, что времена поменялись, а они людей-то не меняют. В каждом поколении находится кто-то шебутной…
Эйша отмахивается, не хочется ей продолжать этой речи. Санда же пытается представить свою маму, которая лезет к левому берегу и её ловит Эйша и крутит ей уши, и у неё не получается. Это же мама!
– А вообще-то несмешное то дело было, – вдруг мрачнеет Эйша. – Тебе скажу, раз другие не хотят, а ты такая любопытная. Левый берег – это смерть. Причём, даже плавать у него не так страшно, как на землю его вступить. Поняла меня?
– Нет, – честно отвечает Санда.
Эйша кивает.
– Да оно и неудивительно. Чуднее было б если поняла. Да только там то живёт, что древнее тебя и матери твоей. Я сама ребёнком была в те дни… что так смотришь? Думаешь, всегда старухой моталась? Сама б до моих лет дожила! Не было в моём детстве такого запрета, больше опасались за прыжки в реку с камня, чем за берег, и свободно все ходили туда-сюда, если вздумается, и плескались, и играли, и никто не гонял никого.
Санда замирает. Голос Эйшы крепкий, лишён старости, когда она говорит о прошлом, когда не кричит на них. Это непривычно и странно.
– Потом приехал в наши края один богач. Ну, сейчас на него посмотри, так он так – средняя рука, не более, а тогда, по нашим меркам, да по босоногому детству, да по голоду – богач.
Эйша задумывается, потом качает головой:
– А может и изменились времена? Наверное изменились. Но да ладно, пустое. Поселились, значит, в доме. В богатом доме поселились, конечно – он сам, жена его и сын. Сын был какой-то нелюдимый, странный, ото всех сторонился, всё время молчком. На улице не ходил почти, с детворой не знался.
– У нас Борко такой же, – Санде хочется показаться взрослой и сознательной и она влезает в разговор, – он почти не ходит из дома!
– Да то дурак, – отмахивается Эйша, – обыкновенный, какие всегда бывают, а тут другое! Веяло от него чем-то злым, недобрым. Он и смотрел если кто попадался, так не как человек смотрит…
Эйша зябко поводит плечами. Годы берут своё, память уже должна выцветать, а её всё ещё потряхивает от того взгляда, что в детскую память её въелся намертво.
– Позже мать его проговорилась, что он им и неродной вовсе был, что подобрали да пожалели… одного не вспомню, то ли из семьи их, родственником приходился, то ли друзья – но да это уже дела не меняет. Им одиноко было. Она болела, а ребёнок сиротой остался. Взяли его, пригрели как своего, а тепла взамен не получили. Она-то поохотней общалась, чем вся семейка! Муж отвечал вежливо и холодно, про сынка я уже сказала, а она нормальная.
Эйша притихает, пытается вспомнить лицо той женщины… не хватает памяти! Помнит только, что повеселела она очень скоро…
