– А после и свой ребёнок у них появился. Брат, стало быть, тому зверёнышу. Ну, тот и сам себе был шибко на уме, а тут, как такое дело, так ещё и злиться стал. Родители уж хотели его в город сослать к аким-то своим родственникам. А он возьми да сбеги. Прямо так и сбежал. Его, конечно, искали, да только тогда никак не нашли. Думали, в лес убежал. В лесу же всякое бывает и по сей день.
– А потом? – Санда не выдерживает. Ей не нравится «тогда никак не нашли».
– Нашёлся, – отвечает Эйша, – как река подмерзать стала, как течение её ослабло, так и всплыл. Много месяцев уж прошло, так что узнали по остаткам одежды.
Она молчит, выбирает слова. Помнит из детства, что шептались взрослые, будто бы убили его собственные родители, не то отец, не то и отец и мать. И вроде бы боялись они так за младшего сына, и произошло то случайно, и старший уж злобу проявлял и застали они его вроде бы с подушкой в руках в изголовье постели брата…
Помнит из детства, а ответить не хочет за эту память. Людей тех уже нет давно, зачем на память их клеветать, если сама не помнишь?
– С тех пор кто на плач стал жаловаться у реки, кто на стон, – продолжает Эйша, – всякому своё слышалось. Кто душу людскую знает? Может и скорбела душа, может досада была, а может…
Осекается. Не докажешь, нечего и тревожить пустыми словами.
– Те его оплакивали, конечно, только мне кажется, что они чуть ли не счастливы были, а может быть и заблуждаюсь, в этом меня не слушай. Слушай в другом. Года три ещё прошло, а тут и младший их утонул.
– Как это? – Санда вздрагивает. – Как Драгош?
– В точности как Драгош. Бежал по мостику, игрался, берега достиг, упал и не всплыл. Вытащили потом. Помнишь, каким Драгош был? Словно сидел?
Санда кивает, не в силах найти слова.
– И того также вытащили. И через месяц Юску также. И ещё Гнешу, Марло, Домну… – Эйша прикрывает глаза, она помнит не имена, а лица и их позы. – Пригласили тогда ведьму. А может и сама пришла – у ведьм такое есть. Она и сказала, что всякий из детей, кто левого берега коснется, тот себя в жертву и определяет. Сказала, что утонувший, первый мальчик, за берег левый цеплялся, хотел выплыть, да только ноги были перебиты и он не смог. Так и осталась его злоба на левом берегу. С тех пор – запрет.
Эйша смотрит на Санду сурово и требовательно. Поняла ли? Услышала ли? Нет, не дано ей услышать, не дано ей, конечно, понять, ведь не жила она там, не помнит она тех стонов и тех слёз, что слышались в реке, пока не устал первый утопленник. С тех пор была осторожность, но каждое поколение кто-то рисковал. Хорошо, если Драгош последний.
– Это всё правда? – тихо спрашивает Санда.
– В реке опасно, с левого берега мир мертвеца, – отвечает Эйша, – и это опасность. Он живёт под водой и каждого ребёнка, кто достиг левого берега, тянет к себе.
Она не говорит о том, о чём Санде лучше не знать. Она не говорит об одиночестве того мальчика, явно одиночестве, раз он ищет себе друзей и компанию таким жутким способом. Не говорит о том, что первым вытянул своего братика… почему? Из мести? Или и правда был привязан к семье и ревновал их любовь? Кто теперь разберет, когда утекло столько воды? Остался подводный дух и опасный левый берег.
– Иди и помни, – наказывает Эйша, – левый берег – путь на дно. И другим скажи. Останавливай, зови…
Санда обещает. В груди её какая-то жалость, смешанная с ужасом. Рассказанное Эйшей ей как сказка, но что-то есть в этой сказке такое, что не даёт ей просто так отмахнуться. Санда еще не знает, что с завтрашнего дня все взрослые запретят детям играть на реке в целом, и ходить туда можно будет только с кем-то… да и будет там всегда кто-то из взрослых.
Подводный дух не получит новой жертвы ещё долго.
Не знает Санда и того, что через пять десятков лет, прожив интересную жизнь в городе и вернувшись на покой сюда, сама будет крутить уши мелкоте, что попытается достичь левого берега. Да только изменятся времена и не послушают её. Что живым сказки прошлого? Вода прошлых лет да урок, который уже не нужен.
Во всяком случае, пока за ногу кто не дёрнет из-под воды
– А потом? – Санда не выдерживает. Ей не нравится «тогда никак не нашли».
– Нашёлся, – отвечает Эйша, – как река подмерзать стала, как течение её ослабло, так и всплыл. Много месяцев уж прошло, так что узнали по остаткам одежды.
Она молчит, выбирает слова. Помнит из детства, что шептались взрослые, будто бы убили его собственные родители, не то отец, не то и отец и мать. И вроде бы боялись они так за младшего сына, и произошло то случайно, и старший уж злобу проявлял и застали они его вроде бы с подушкой в руках в изголовье постели брата…
Помнит из детства, а ответить не хочет за эту память. Людей тех уже нет давно, зачем на память их клеветать, если сама не помнишь?
– С тех пор кто на плач стал жаловаться у реки, кто на стон, – продолжает Эйша, – всякому своё слышалось. Кто душу людскую знает? Может и скорбела душа, может досада была, а может…
Осекается. Не докажешь, нечего и тревожить пустыми словами.
– Те его оплакивали, конечно, только мне кажется, что они чуть ли не счастливы были, а может быть и заблуждаюсь, в этом меня не слушай. Слушай в другом. Года три ещё прошло, а тут и младший их утонул.
– Как это? – Санда вздрагивает. – Как Драгош?
– В точности как Драгош. Бежал по мостику, игрался, берега достиг, упал и не всплыл. Вытащили потом. Помнишь, каким Драгош был? Словно сидел?
Санда кивает, не в силах найти слова.
– И того также вытащили. И через месяц Юску также. И ещё Гнешу, Марло, Домну… – Эйша прикрывает глаза, она помнит не имена, а лица и их позы. – Пригласили тогда ведьму. А может и сама пришла – у ведьм такое есть. Она и сказала, что всякий из детей, кто левого берега коснется, тот себя в жертву и определяет. Сказала, что утонувший, первый мальчик, за берег левый цеплялся, хотел выплыть, да только ноги были перебиты и он не смог. Так и осталась его злоба на левом берегу. С тех пор – запрет.
Эйша смотрит на Санду сурово и требовательно. Поняла ли? Услышала ли? Нет, не дано ей услышать, не дано ей, конечно, понять, ведь не жила она там, не помнит она тех стонов и тех слёз, что слышались в реке, пока не устал первый утопленник. С тех пор была осторожность, но каждое поколение кто-то рисковал. Хорошо, если Драгош последний.
– Это всё правда? – тихо спрашивает Санда.
– В реке опасно, с левого берега мир мертвеца, – отвечает Эйша, – и это опасность. Он живёт под водой и каждого ребёнка, кто достиг левого берега, тянет к себе.
Она не говорит о том, о чём Санде лучше не знать. Она не говорит об одиночестве того мальчика, явно одиночестве, раз он ищет себе друзей и компанию таким жутким способом. Не говорит о том, что первым вытянул своего братика… почему? Из мести? Или и правда был привязан к семье и ревновал их любовь? Кто теперь разберет, когда утекло столько воды? Остался подводный дух и опасный левый берег.
– Иди и помни, – наказывает Эйша, – левый берег – путь на дно. И другим скажи. Останавливай, зови…
Санда обещает. В груди её какая-то жалость, смешанная с ужасом. Рассказанное Эйшей ей как сказка, но что-то есть в этой сказке такое, что не даёт ей просто так отмахнуться. Санда еще не знает, что с завтрашнего дня все взрослые запретят детям играть на реке в целом, и ходить туда можно будет только с кем-то… да и будет там всегда кто-то из взрослых.
Подводный дух не получит новой жертвы ещё долго.
Не знает Санда и того, что через пять десятков лет, прожив интересную жизнь в городе и вернувшись на покой сюда, сама будет крутить уши мелкоте, что попытается достичь левого берега. Да только изменятся времена и не послушают её. Что живым сказки прошлого? Вода прошлых лет да урок, который уже не нужен.
Во всяком случае, пока за ногу кто не дёрнет из-под воды
