– Ты пришла искать рецепт, – сказала Сибил. Она не спрашивала, она знала ответ наверняка. – Ты и правда думаешь, что он у меня где-то записан? Тогда ты глупее меня!
Сибил не злилась. В её голосе было нечто более страшное – разочарование.
– Единственное, что ты найдёшь здесь, это книги учёта и ещё мой личный дневник. В первом тоска, во втором… во втором остережение. Но тебе ведь плевать, правда?
– Я не собиралась лезть в стол, я только хотела взглянуть… – Викки чувствовала, что происходит что-то совершенно неправильное и неисправимое, что шанс всей жизни уплывает из её рук.
– Взглянуть ты можешь только на хронику моих страданий, – Сибил поднялась из кресла. – Знаешь сколько лет я проработала здесь, готовя простые обеды и ища себе занятия, прежде, чем мне открыли тайну рецепта счастья? Девятнадцать лет. Это были тяжёлые годы. Годы, которые я потратила из своей молодости и из своей жизни. Я хотела делать людей счастливыми, потому что сама казалась себе несчастна и знаешь что случилось?
– Я не…
– Конечно же, «не», – передразнила Сибил. – Надо было позволить тебе добраться до дневника, но тогда ушла бы целая ночь, пока ты бы прочла всё. Знаешь, что уходит первым? Ощущение вкуса. Вот потому я могу есть абсолютно всё, даже то, что ты портишь. Мне безразличен вкус. Меня не восхищает еда, потому что вкус – это для счастливых. Потом пропадает обоняние. За девятнадцать лет до того, как черты стали покидать меня, я запомнила запахи и помнила их, но я их не ощущаю. Потому что это для счастливых. Потом пропадает сон. Затем – любые мечты. Ты уже не можешь ничего хотеть. Ты просто живёшь как живёшь. Ты даже не хочешь хотеть, понимаешь?
Сибил перевела дух, глядя на сжавшуюся жалкую Викки. Это был последний шанс на пощаду, последний шанс объяснить глупой девочке, что рецепт счастья, выстраданный веками, данный лишь тем, кто может заплатить и кто не может получить счастье иначе, не спасение.
Но Викки не могла понять. Она боялась за себя, за свою жизнь и слова Сибил были для неё также чужеродны, как и прежде.
– Не понимаешь, – с горечью сказала Сибил, – нет, дитя, ты не понимаешь. Ты не готова и не будешь готова никогда. Ты не понимаешь, что для чужого счастья надо отдать себя, а потому это стоит так дорого. Ты не знаешь, что счастье готовится из боли творца, из его ощущений и передаётся для недолговечного обмана! Не знаешь… но ты нетерпелива. Ты не была готова ждать, ты хотела получить всё сама, даже не зная цены. Ты думала справиться своими силами, и только бы оказалась обманутой.
– Я просто хочу жить как жена наместника! – выкрикнула Викки. – разве это плохо?! Я не хочу думать о том, чем кормить братьев и сестер, не хочу…
– Разве ты думала об этом в последние три месяца? – перебила Сибил, – ты ушла от родителей, братьев и сестер. Ты не вспомнила о них. Ты не просила для них подмоги и не навестила их. Тебе противна их нищета настолько, что ты легко выжгла их из своего сердца в надежде обрести ленивое счастье.
Слова Сибил были жестоки. Викки не думала о ситуации так, но обвинить Сибил во лжи не получилось. Всё так и было. Викки не хотела, не желала возвращаться назад. Мысли о прошлом легко покинули её, словно это и не имело никакого значения и не было у неё никакого прошлого.
– Только счастье ленивым не бывает, – сказала Сибил, – если ты не можешь достичь его, ты трудишься, чтобы обрести историю, достойную сострадания и золото, чтобы оплатить иллюзию. В противном случае, ты не получаешь ничего. А ты… нет, дитя, не быть тебе счастливой, ни по моему рецепту, ни по чьему-либо ещё!
Сибил покачала головой. Она и правда выглядела разочарованной. Одиночество отражалось ей привычной тоской и жизнь рядом Викки казалась бы спасением. Сибил даже начало казаться, что она и правда может передать рецепт счастья ей, но нет! Рано она возложила на неё такие большие надежды.
– Прости меня… – Викки рыдала. Некрасиво искажалось в рыдании её лицо. Отчаянием искажались черты.
Сибил смотрела на неё и ничего не чувствовала:
– Сострадание уходит следом. Потом уходит всякое желание смеяться. В конце концов, остаётся заточенная на знание оболочка, которая тлеет, когда удаётся передать знание. Я не прощу, Викки. Я не умею прощать. Потому что не умею злиться. Я умею только разочаровываться. И ещё я умею возвращать покой в свой дом, потому что покой – это смерть души. А всякий, кто кроит счастье другим, мёртв.
Викки не успела понять что происходит, она стояла на коленях перед Сибил, просила пощады, не желая возвращаться в ужасную нищету и разочарование, когда оказалось поздно реагировать. Сталь сверкнула в умелых руках Сибил слишком быстро и беззвучно вошла в плоть Викки таким образом, что та сначала дёрнулась, потом обмякла и только потом слабо-слабо всхлипнула.
Крови почти не было. Твёрдая рука умела наносить удары.
Сибил смотрела на зачерпнутую из реки воду и ждала, когда появятся первые пузырьки. Огонь под котелком разгорелся весело и жёг уже давно, но вода ещё не мутилась, не бесновалась.
Что ж, Сибил не торопилась. В доме была тишина. В воде растворился последний укор, который ей ничего не значил – утопленницей больше, утопленницей меньше, найдёт кто Викки, так кто ж дознается с чего та померла? Сама утопилась или оступилась? К тому времени вода всё унесёт как всегда. Да и родители её наверняка почти уже оплакали…
Нет, не боялась Сибил ничего. Ждала когда вода забурлит.
Закипела. Свершилось. Пришёл нужный час. Сибил резанула ладонь свою без всякой пощады и кровь неохотно скользнула в кипящую воду, окрасила её в розоватый цвет. С кровью и сила её потекла в котелок.
– Да будет счастье тому, кто испьёт…– бормотала Сибил. Надо было представлять свет, всегда представлять только свет. Вопреки боли, вопреки безразличию, представлять свет, чтобы сработал рецепт счастья.
Затем следовало представить себя же, но прозрачную. Измученную, изувеченную, точно знающую сколько дано было рецептов счастья. Да и легко сосчитать по отнятым от прозрачной фигуры кускам.
Сибил рассекла воздух и тотчас от прозрачной фигуры её отделилась часть. Упала с глухим звуком в котелок и зашипела вода, смешиваясь с прозрачностью её души, конфликтуя с кровью…
– да будет счастье тому, кому дам я его, – клиент уже ждал, клиент готов был платить и не мог получить он счастья иным образом. Сибил готовила ему лекарство, не говоря, что счастье его иллюзорно, что сама она восстанавливаться будет дней десять, а то и двенадцать, что некому пока передать рецепт счастья, суть которого идёт из древней насмешки Богини Фортуны.
Весёлая, говорят, была богиня. Шутила хорошо и в вере, и в безверии. А уж рецепты какие выдумывала! На всё ей времени хватало, счастливице!
Сибил не злилась. В её голосе было нечто более страшное – разочарование.
– Единственное, что ты найдёшь здесь, это книги учёта и ещё мой личный дневник. В первом тоска, во втором… во втором остережение. Но тебе ведь плевать, правда?
– Я не собиралась лезть в стол, я только хотела взглянуть… – Викки чувствовала, что происходит что-то совершенно неправильное и неисправимое, что шанс всей жизни уплывает из её рук.
– Взглянуть ты можешь только на хронику моих страданий, – Сибил поднялась из кресла. – Знаешь сколько лет я проработала здесь, готовя простые обеды и ища себе занятия, прежде, чем мне открыли тайну рецепта счастья? Девятнадцать лет. Это были тяжёлые годы. Годы, которые я потратила из своей молодости и из своей жизни. Я хотела делать людей счастливыми, потому что сама казалась себе несчастна и знаешь что случилось?
– Я не…
– Конечно же, «не», – передразнила Сибил. – Надо было позволить тебе добраться до дневника, но тогда ушла бы целая ночь, пока ты бы прочла всё. Знаешь, что уходит первым? Ощущение вкуса. Вот потому я могу есть абсолютно всё, даже то, что ты портишь. Мне безразличен вкус. Меня не восхищает еда, потому что вкус – это для счастливых. Потом пропадает обоняние. За девятнадцать лет до того, как черты стали покидать меня, я запомнила запахи и помнила их, но я их не ощущаю. Потому что это для счастливых. Потом пропадает сон. Затем – любые мечты. Ты уже не можешь ничего хотеть. Ты просто живёшь как живёшь. Ты даже не хочешь хотеть, понимаешь?
Сибил перевела дух, глядя на сжавшуюся жалкую Викки. Это был последний шанс на пощаду, последний шанс объяснить глупой девочке, что рецепт счастья, выстраданный веками, данный лишь тем, кто может заплатить и кто не может получить счастье иначе, не спасение.
Но Викки не могла понять. Она боялась за себя, за свою жизнь и слова Сибил были для неё также чужеродны, как и прежде.
– Не понимаешь, – с горечью сказала Сибил, – нет, дитя, ты не понимаешь. Ты не готова и не будешь готова никогда. Ты не понимаешь, что для чужого счастья надо отдать себя, а потому это стоит так дорого. Ты не знаешь, что счастье готовится из боли творца, из его ощущений и передаётся для недолговечного обмана! Не знаешь… но ты нетерпелива. Ты не была готова ждать, ты хотела получить всё сама, даже не зная цены. Ты думала справиться своими силами, и только бы оказалась обманутой.
– Я просто хочу жить как жена наместника! – выкрикнула Викки. – разве это плохо?! Я не хочу думать о том, чем кормить братьев и сестер, не хочу…
– Разве ты думала об этом в последние три месяца? – перебила Сибил, – ты ушла от родителей, братьев и сестер. Ты не вспомнила о них. Ты не просила для них подмоги и не навестила их. Тебе противна их нищета настолько, что ты легко выжгла их из своего сердца в надежде обрести ленивое счастье.
Слова Сибил были жестоки. Викки не думала о ситуации так, но обвинить Сибил во лжи не получилось. Всё так и было. Викки не хотела, не желала возвращаться назад. Мысли о прошлом легко покинули её, словно это и не имело никакого значения и не было у неё никакого прошлого.
– Только счастье ленивым не бывает, – сказала Сибил, – если ты не можешь достичь его, ты трудишься, чтобы обрести историю, достойную сострадания и золото, чтобы оплатить иллюзию. В противном случае, ты не получаешь ничего. А ты… нет, дитя, не быть тебе счастливой, ни по моему рецепту, ни по чьему-либо ещё!
Сибил покачала головой. Она и правда выглядела разочарованной. Одиночество отражалось ей привычной тоской и жизнь рядом Викки казалась бы спасением. Сибил даже начало казаться, что она и правда может передать рецепт счастья ей, но нет! Рано она возложила на неё такие большие надежды.
– Прости меня… – Викки рыдала. Некрасиво искажалось в рыдании её лицо. Отчаянием искажались черты.
Сибил смотрела на неё и ничего не чувствовала:
– Сострадание уходит следом. Потом уходит всякое желание смеяться. В конце концов, остаётся заточенная на знание оболочка, которая тлеет, когда удаётся передать знание. Я не прощу, Викки. Я не умею прощать. Потому что не умею злиться. Я умею только разочаровываться. И ещё я умею возвращать покой в свой дом, потому что покой – это смерть души. А всякий, кто кроит счастье другим, мёртв.
Викки не успела понять что происходит, она стояла на коленях перед Сибил, просила пощады, не желая возвращаться в ужасную нищету и разочарование, когда оказалось поздно реагировать. Сталь сверкнула в умелых руках Сибил слишком быстро и беззвучно вошла в плоть Викки таким образом, что та сначала дёрнулась, потом обмякла и только потом слабо-слабо всхлипнула.
Крови почти не было. Твёрдая рука умела наносить удары.
***
Сибил смотрела на зачерпнутую из реки воду и ждала, когда появятся первые пузырьки. Огонь под котелком разгорелся весело и жёг уже давно, но вода ещё не мутилась, не бесновалась.
Что ж, Сибил не торопилась. В доме была тишина. В воде растворился последний укор, который ей ничего не значил – утопленницей больше, утопленницей меньше, найдёт кто Викки, так кто ж дознается с чего та померла? Сама утопилась или оступилась? К тому времени вода всё унесёт как всегда. Да и родители её наверняка почти уже оплакали…
Нет, не боялась Сибил ничего. Ждала когда вода забурлит.
Закипела. Свершилось. Пришёл нужный час. Сибил резанула ладонь свою без всякой пощады и кровь неохотно скользнула в кипящую воду, окрасила её в розоватый цвет. С кровью и сила её потекла в котелок.
– Да будет счастье тому, кто испьёт…– бормотала Сибил. Надо было представлять свет, всегда представлять только свет. Вопреки боли, вопреки безразличию, представлять свет, чтобы сработал рецепт счастья.
Затем следовало представить себя же, но прозрачную. Измученную, изувеченную, точно знающую сколько дано было рецептов счастья. Да и легко сосчитать по отнятым от прозрачной фигуры кускам.
Сибил рассекла воздух и тотчас от прозрачной фигуры её отделилась часть. Упала с глухим звуком в котелок и зашипела вода, смешиваясь с прозрачностью её души, конфликтуя с кровью…
– да будет счастье тому, кому дам я его, – клиент уже ждал, клиент готов был платить и не мог получить он счастья иным образом. Сибил готовила ему лекарство, не говоря, что счастье его иллюзорно, что сама она восстанавливаться будет дней десять, а то и двенадцать, что некому пока передать рецепт счастья, суть которого идёт из древней насмешки Богини Фортуны.
Весёлая, говорят, была богиня. Шутила хорошо и в вере, и в безверии. А уж рецепты какие выдумывала! На всё ей времени хватало, счастливице!
