Не начертано и не суждено?
Может иначе и было нельзя.
Может ошиблись…и ты, и я.
Брут усмехается. Кассий изумлён таким откровением.
Сцена 1.11
Кассий начинает примирительно, мягко, пытаясь по-настоящему понять Брута. Служитель не мешает им и даже отступает к обрыву, чтобы лучше видеть, но при этом не надоедать своим присутствием, он не спешит.
Кассий.
Ты ошибаешься, в тебе людская сила,
Ты любил его… я знаю.
Но есть иная у слов твоих сторона
И я напоминаю:
Ты прав, они дурны, противны и трусливы.
Ты прав, они интриганы, не знавшие Рима!
Они погрязли в слухах и власти,
Вино и стяжательство избрав своей страстью…
Но они есть народ и они прозреют!
Брут смеётся.
Когда им глаза откроют на мир,
Когда позволят творить во благо.
Они изменятся – они сумеют,
И удивят и нас, и Рим.
И ставить их в безнадёжность не надо.
Марк, предки твои…
Брут очень резко, даже резче, чем хотел на самом деле.
Брут.
Не вспоминай их дни!
Кассий отшатывается, как от удара.
Сцена 1.12
Мягкость пропадает из голоса Кассия.
Кассий.
Не надо? Но я посмею как друг.
В этом, напомню, спасенье от мук!
Ты печатал предка своего на монете,
На стене твоего дома его имена.
Ты гордился им больше всего на свете,
И с детства мечтал о тех временах.
Он последнего царя убил,
Ты убил последнего тирана!
Он тогда, а ты сейчас спас Рим,
Так какая же тут драма?
Служитель (со смешком).
Время после смерти замирает,
Иногда я рад схождению его.
здесь тоска, а так хоть развлекают…
Кассий (к Служителю).
Мы рады!
К Бруту.
Ну так что?
Брут.
Раны нет, изменений тоже.
Мой предок землю целовал,
её родною матерью он звал,
А я перед Римом был ничтожен!
Я касался стен его,
И домом звал…
Кассий.
Отрекался ли ты от того?
Брут.
Но я не он! Я жил иначе, верил хуже…
Служитель (неожиданно для собеседников).
Да, ты не он, это верное слово.
Ведь предок твой сюда и не попал.
Он не караулил на ступенях, словно –
Вор и убийца… он восстание поднял.
Безоружности не было, была война,
А это значит, что ты не продолжатель дел…
Кассий отмахивается от Служителя, как от чего-то неприятного, назойливого.
Кассий.
Какая разница, что за смерть тирана взяла?
Тиран умрёт за то, что он посмел…
Марк, неужели ты внемлешь ему?
Марк внемлет.
Неужели его словом разбит?
Он же лжец! Он не знает что и почему!
Служитель не обижается.
Служитель.
Его молчание – это щит.
А мне разницы нет.
Врата тиранов дальше – туда не тронет свет,
Там чёрная и гладкая стена,
Там ветра и бесприют,
И там иные судьи ждут.
Улыбается.
А ещё там страж другой,
А мне разницы нет… никакой!
Кассий отворачивается от Служителя, ожидая слов Брута.
Сцена 1.13
Брут не заставляет себя долго ждать. Усмехнувшись и распрямившись, он отвечает Кассию.
Брут.
Никто не понял, но я скажу:
Я сделал ему одолжение.
Убил его, предал ножу,
Пока память его была в почтении.
Я себя не прощаю!
Убеждение умирает с телом.
Если лживо оно… что ж, я знаю –
Что сотворил и за какое дело.
Кассий бледнеет.
Не с тобой я, Кассий, говорю.
И не с тобой, чужак!
И не спорю! Мысль свою –
Несу тому, кто друг и враг.
Кассий бросает злой взгляд на Служителя, словно тот виноват в словах Брута.
Он смотрел на меня,
Он не верил мне,
Как себе не верю я,
Как не прощу уже себе.
Я должен был… я должен был народу,
Но почему мой долг велик?
Где задолжал для всех свободу,
Чем заслужил последний крик?
Кассий смотрит на Брута так, словно видит его впервые.
Он всё мне дал,
Он всё простил.
И я смотрел – он умирал.
И я ударил – я убил.
Я задолжал народу где-то,
И я виновен на века.
Предательство несёт ответы,
Как преступление – всегда.
Брут же не замечает реакции Кассия. Он ведёт монолог с собою, зная, что тот, с кем он хотел бы поговорить, уже не ответит.
Я убил его прежде того,
Чем его возненавидел народ.
Я убил его – вот одолжение,
Проклятье богов и их отомщение.
Кассий бросается к Бруту.
Кассий.
Не ему! Не тирану! Народу!
Мы вернули его свободу.
Я понимаю, тебе труднее,
Но тем больше ты и велик.
Ты был других смелее,
закончил всё ты вмиг!
Брут не слушает, отодвинув Кассия с пути, он приближается к обрыву, примеривается к склону, где его ждёт неизвестное судилище.
Сцена 1.14
Служитель подступает к нему, не отговаривая и не уговаривая, а просто не вмешиваясь, предоставляя Бруту возможность подготовиться. Кассий напряжённо следит за ними, он всё ещё не верит в то, что Брут решится прыгнуть.
Служитель.
Если хочешь – давай, не тяни.
Ждать или нет не поможет,
Суд придёт, над ним не властны дни,
Всё время ему пахнет ложью.
Оборачивается к Кассию, обращается к нему доверительно, найдя в нём, по-видимому, куда более отзывчивого собеседника.
Один хитрец тут, помню –
Вздумал ждать конца времён.
Он был труслив, но многословен,
На суд друзей был обречён.
Точно не помню всего –
Кажется, вражьим войскам он показал
Обход, где бились, а было-то их совсем ничего,
Долго друзья, которых он славно продал!
Служитель смеётся, но никто не разделяет его веселья.
Уже не помню! Их много проходит,
Но даже хитрец истомлён,
Устал! – прыгнул вниз, он обречён,
До всякого суд в свой час доходит.
Он летел и летел в ничто,
И тело его прошло сквозь пространство.
Он решился и прыгнул – вот и всё,
Лишь при жизни спасает лукавство.
Кассий оттаскивает Брута от края. Брут не сопротивляется, но в глазах его зреет решимость.
Сцена 1.15
Кассий, устав от того, что Брут мучается чувством вины за то, что ему самому кажется лишь праведным делом, налетает с обвинениями. Брут не уступает, он пытается снова вернуться к обрыву, Кассий перехватывает его, оказываясь впереди, но Брут теснит его. Это настоящая ссора совести и убеждения.
Кассий.
Ты глупец! Народ понял нас!
Мы сделали то, что были должны!
Брут.
И потому бежали мы
Под покровом ночи в тёмный час?
Кассий.
Это Антоний! Интриги его –
Он к власти рвался, и…
Брут.
Это не он, это народ – они,
Что любил, пусть любил не того.
Кассий.
Ты и сам его любил!
Даже когда он стал тираном.
Вот и муки: убил я, убил!
Вот и душевные раны.
Брут.
Молчи!
Кассий осекается, не ожидая такой резкости.
Знаешь, я умер легко,
Не хотел искать себе оправданий.
Ты не поймёшь до конца кем был он,
Он смотрел, он спросил… дальше было молчание.
Он спросил. А вопрос не закончен!
Но что же с того? Мы поняли сами.
«И ты…» – последний вопрос непрочен,
«И я…» – ответ, которым я ранен.
Кассий (примирительно).
Полно же! Ты через это переступил,
Ради свободы друга сгубил.
Это жертва! И даже Цицерон…
Брут.
Да на что мне б сдался он?
Служитель выступает вперёд, деликатно кашлянув, он напоминает о себе.
Служитель.
А жаль! Мне вот интересно всегда,
Как он играет во все врата,
Но не торопится даже ко мне.
Я не знаю, есть ли место ему на скале?
Мечется – мечется он,
Но искренне верит в свои слова.
В свои же слова! О, Цицерон,
Дождётся ли тебя Тарпейская скала?
Друзья не реагируют на слова о Цицероне. Что им он? У них есть своя беда и своя тоска.
Сцена 1.16
Брут, решившись и порядком утомившись, идёт к обрыву. Он не хочет больше спорить и перекладывает вечность свою на волю судей, которых не видел и которые его ждут.
Кассий.
Марк! Остановись!
Служитель.
Как быстро мы сошлись!
Бруту.
Спеши!
Кассий.
Постой! Во лжи…
Служитель (перебивает, хотя Брут не слышит ни того, ни другого).
Скала не просто ждёт.
Кассий не делает больше попытки остановить друга, но и смотреть на это он не может. Его решительный шаг завершён, остаётся последнее мгновение до прыжка вниз, в неизвестность.
Кассий.
Не могу… мне сердце рвёт.
Служитель выступает чуть вперёд, скрывая собою Брута, в голосе его сочувствие, когда она обращается к Кассию.
Служитель.
Отвернись, дитя…
Так легче будет.
Там ждут его, как ждут тебя
Бесстрастья судьи.
Всегда остаётся идти
По намеченному пути,
Надеясь на то,
Что простят или же не простят его.
Кассий покорно отворачивается, его сотрясают рыдания, с которыми он тщетно пытается справиться.
Кассий.
Страшно! Второй раз ещё хуже.
Ещё хуже на смерть друга смотреть.
Ещё безысходнее!
Брут, скрытый Служителем, совершает последний прыжок с Тарпейской скалы, отправляясь всё-таки на последний суд, в неизвестность. Кассий слышит это…
Где же наши боги? Слушают?
Или оглохли? Как не плевать им на твердь?
Страшно! Второй раз невыносимо
Видеть гибель его – спасителя Рима,
Брата, союзника, друга,
Железного, несломленного Брута!
Служитель (с тем же сочувствием, он не оглядывается на обрыв, ему это и не нужно, чтобы знать, что всё кончено).
Второй раз хуже…
Неужели боятся даже храбрые души?
Сцена 1.17
Брута больше нет на скале. Теперь здесь только Кассий и Служитель. Кассий пытается справиться с горем, когда Служитель обращается к нему очень тихо.
Служитель.
Уже всё… всё кончено, можешь смотреть.
Здесь всё свершается быстро, легко.
Кассий оборачивается.
Видишь? Когда пришла прежде смерть,
Всё, что прежде было, уже ничто.
Пойдёшь ли за ним?
Будешь ли ждать и бояться?
Я знаю, каждому не сразу хватит сил,
чтобы решить не остаться.
Кассий на мгновение впадает в бесконтрольное бешенство, но всё-таки справляется с собой, плотно сжав кулаки. Он зол, и эта злость возвращает ему все силы, вытесняет всякое сомнение и делает его сильнее и страха, и скалы. Он знает, что прав, он помнит свои убеждения и они остались с ним.
Кассий.
Боги подземные тебе решат!
И может тогда, ты вспомнишь меня.
В тебя вольют злобный яд,
Или во сне удушит змея!
Решительно направляется к обрыву, Служитель поспешно отступает, давая взглянуть.
Я не виноват, я не предавал.
Как человек может быть… но как гражданин,
Я здесь, но там начало начал,
Вечный, несгибаемый Рим!
В глазах Кассия презрение. Не дожидаясь ответа Служителя, впрочем, он в нём и не нуждается, Кассий совершает прыжок, отправляясь за Брутом на неведомый суд.
Сцена 1.18
Служитель наблюдает за его прыжком, не вмешиваясь, что ему и положено делать. Никакого удара не звучит, так как тела отправляются не в неизвестную твердь скалы, они уже схоронены, имеют значения лишь души, а души отправлены на суд. Служитель остаётся в одиночестве.
Служитель.
Душа не падает, ей не дано –
Она проваливается через миры на суд.
Я не узнаю итог, я там – ничто,
Боги же не передадут.
А мне и не надо! Тоска одна.
Мне надо быть здесь, где врата,
И судьбы смертных мне не нужны,
В них много бесчинства да лжи…
Скала пуста. Тут буйно и пышно цветёт зелень, но Служитель не замечает этой красоты.
Говорят, скала красива.
Обрывками тут кончаются все воззвания.
Во имя Рима или иною силой,
Да хоть во имя светлого метания!
И служба моя всё идёт,
А я жду, как Скала эта ждёт.
Я не решаю, не обвиняю,
Я только жду… моя служба простая.
Служитель печально вздыхает, но его печаль никто не слышит, и даже высшим силам, оставившим его здесь, нет дела до его тоски.
Конец пьесы.
Может иначе и было нельзя.
Может ошиблись…и ты, и я.
Брут усмехается. Кассий изумлён таким откровением.
Сцена 1.11
Кассий начинает примирительно, мягко, пытаясь по-настоящему понять Брута. Служитель не мешает им и даже отступает к обрыву, чтобы лучше видеть, но при этом не надоедать своим присутствием, он не спешит.
Кассий.
Ты ошибаешься, в тебе людская сила,
Ты любил его… я знаю.
Но есть иная у слов твоих сторона
И я напоминаю:
Ты прав, они дурны, противны и трусливы.
Ты прав, они интриганы, не знавшие Рима!
Они погрязли в слухах и власти,
Вино и стяжательство избрав своей страстью…
Но они есть народ и они прозреют!
Брут смеётся.
Когда им глаза откроют на мир,
Когда позволят творить во благо.
Они изменятся – они сумеют,
И удивят и нас, и Рим.
И ставить их в безнадёжность не надо.
Марк, предки твои…
Брут очень резко, даже резче, чем хотел на самом деле.
Брут.
Не вспоминай их дни!
Кассий отшатывается, как от удара.
Сцена 1.12
Мягкость пропадает из голоса Кассия.
Кассий.
Не надо? Но я посмею как друг.
В этом, напомню, спасенье от мук!
Ты печатал предка своего на монете,
На стене твоего дома его имена.
Ты гордился им больше всего на свете,
И с детства мечтал о тех временах.
Он последнего царя убил,
Ты убил последнего тирана!
Он тогда, а ты сейчас спас Рим,
Так какая же тут драма?
Служитель (со смешком).
Время после смерти замирает,
Иногда я рад схождению его.
здесь тоска, а так хоть развлекают…
Кассий (к Служителю).
Мы рады!
К Бруту.
Ну так что?
Брут.
Раны нет, изменений тоже.
Мой предок землю целовал,
её родною матерью он звал,
А я перед Римом был ничтожен!
Я касался стен его,
И домом звал…
Кассий.
Отрекался ли ты от того?
Брут.
Но я не он! Я жил иначе, верил хуже…
Служитель (неожиданно для собеседников).
Да, ты не он, это верное слово.
Ведь предок твой сюда и не попал.
Он не караулил на ступенях, словно –
Вор и убийца… он восстание поднял.
Безоружности не было, была война,
А это значит, что ты не продолжатель дел…
Кассий отмахивается от Служителя, как от чего-то неприятного, назойливого.
Кассий.
Какая разница, что за смерть тирана взяла?
Тиран умрёт за то, что он посмел…
Марк, неужели ты внемлешь ему?
Марк внемлет.
Неужели его словом разбит?
Он же лжец! Он не знает что и почему!
Служитель не обижается.
Служитель.
Его молчание – это щит.
А мне разницы нет.
Врата тиранов дальше – туда не тронет свет,
Там чёрная и гладкая стена,
Там ветра и бесприют,
И там иные судьи ждут.
Улыбается.
А ещё там страж другой,
А мне разницы нет… никакой!
Кассий отворачивается от Служителя, ожидая слов Брута.
Сцена 1.13
Брут не заставляет себя долго ждать. Усмехнувшись и распрямившись, он отвечает Кассию.
Брут.
Никто не понял, но я скажу:
Я сделал ему одолжение.
Убил его, предал ножу,
Пока память его была в почтении.
Я себя не прощаю!
Убеждение умирает с телом.
Если лживо оно… что ж, я знаю –
Что сотворил и за какое дело.
Кассий бледнеет.
Не с тобой я, Кассий, говорю.
И не с тобой, чужак!
И не спорю! Мысль свою –
Несу тому, кто друг и враг.
Кассий бросает злой взгляд на Служителя, словно тот виноват в словах Брута.
Он смотрел на меня,
Он не верил мне,
Как себе не верю я,
Как не прощу уже себе.
Я должен был… я должен был народу,
Но почему мой долг велик?
Где задолжал для всех свободу,
Чем заслужил последний крик?
Кассий смотрит на Брута так, словно видит его впервые.
Он всё мне дал,
Он всё простил.
И я смотрел – он умирал.
И я ударил – я убил.
Я задолжал народу где-то,
И я виновен на века.
Предательство несёт ответы,
Как преступление – всегда.
Брут же не замечает реакции Кассия. Он ведёт монолог с собою, зная, что тот, с кем он хотел бы поговорить, уже не ответит.
Я убил его прежде того,
Чем его возненавидел народ.
Я убил его – вот одолжение,
Проклятье богов и их отомщение.
Кассий бросается к Бруту.
Кассий.
Не ему! Не тирану! Народу!
Мы вернули его свободу.
Я понимаю, тебе труднее,
Но тем больше ты и велик.
Ты был других смелее,
закончил всё ты вмиг!
Брут не слушает, отодвинув Кассия с пути, он приближается к обрыву, примеривается к склону, где его ждёт неизвестное судилище.
Сцена 1.14
Служитель подступает к нему, не отговаривая и не уговаривая, а просто не вмешиваясь, предоставляя Бруту возможность подготовиться. Кассий напряжённо следит за ними, он всё ещё не верит в то, что Брут решится прыгнуть.
Служитель.
Если хочешь – давай, не тяни.
Ждать или нет не поможет,
Суд придёт, над ним не властны дни,
Всё время ему пахнет ложью.
Оборачивается к Кассию, обращается к нему доверительно, найдя в нём, по-видимому, куда более отзывчивого собеседника.
Один хитрец тут, помню –
Вздумал ждать конца времён.
Он был труслив, но многословен,
На суд друзей был обречён.
Точно не помню всего –
Кажется, вражьим войскам он показал
Обход, где бились, а было-то их совсем ничего,
Долго друзья, которых он славно продал!
Служитель смеётся, но никто не разделяет его веселья.
Уже не помню! Их много проходит,
Но даже хитрец истомлён,
Устал! – прыгнул вниз, он обречён,
До всякого суд в свой час доходит.
Он летел и летел в ничто,
И тело его прошло сквозь пространство.
Он решился и прыгнул – вот и всё,
Лишь при жизни спасает лукавство.
Кассий оттаскивает Брута от края. Брут не сопротивляется, но в глазах его зреет решимость.
Сцена 1.15
Кассий, устав от того, что Брут мучается чувством вины за то, что ему самому кажется лишь праведным делом, налетает с обвинениями. Брут не уступает, он пытается снова вернуться к обрыву, Кассий перехватывает его, оказываясь впереди, но Брут теснит его. Это настоящая ссора совести и убеждения.
Кассий.
Ты глупец! Народ понял нас!
Мы сделали то, что были должны!
Брут.
И потому бежали мы
Под покровом ночи в тёмный час?
Кассий.
Это Антоний! Интриги его –
Он к власти рвался, и…
Брут.
Это не он, это народ – они,
Что любил, пусть любил не того.
Кассий.
Ты и сам его любил!
Даже когда он стал тираном.
Вот и муки: убил я, убил!
Вот и душевные раны.
Брут.
Молчи!
Кассий осекается, не ожидая такой резкости.
Знаешь, я умер легко,
Не хотел искать себе оправданий.
Ты не поймёшь до конца кем был он,
Он смотрел, он спросил… дальше было молчание.
Он спросил. А вопрос не закончен!
Но что же с того? Мы поняли сами.
«И ты…» – последний вопрос непрочен,
«И я…» – ответ, которым я ранен.
Кассий (примирительно).
Полно же! Ты через это переступил,
Ради свободы друга сгубил.
Это жертва! И даже Цицерон…
Брут.
Да на что мне б сдался он?
Служитель выступает вперёд, деликатно кашлянув, он напоминает о себе.
Служитель.
А жаль! Мне вот интересно всегда,
Как он играет во все врата,
Но не торопится даже ко мне.
Я не знаю, есть ли место ему на скале?
Мечется – мечется он,
Но искренне верит в свои слова.
В свои же слова! О, Цицерон,
Дождётся ли тебя Тарпейская скала?
Друзья не реагируют на слова о Цицероне. Что им он? У них есть своя беда и своя тоска.
Сцена 1.16
Брут, решившись и порядком утомившись, идёт к обрыву. Он не хочет больше спорить и перекладывает вечность свою на волю судей, которых не видел и которые его ждут.
Кассий.
Марк! Остановись!
Служитель.
Как быстро мы сошлись!
Бруту.
Спеши!
Кассий.
Постой! Во лжи…
Служитель (перебивает, хотя Брут не слышит ни того, ни другого).
Скала не просто ждёт.
Кассий не делает больше попытки остановить друга, но и смотреть на это он не может. Его решительный шаг завершён, остаётся последнее мгновение до прыжка вниз, в неизвестность.
Кассий.
Не могу… мне сердце рвёт.
Служитель выступает чуть вперёд, скрывая собою Брута, в голосе его сочувствие, когда она обращается к Кассию.
Служитель.
Отвернись, дитя…
Так легче будет.
Там ждут его, как ждут тебя
Бесстрастья судьи.
Всегда остаётся идти
По намеченному пути,
Надеясь на то,
Что простят или же не простят его.
Кассий покорно отворачивается, его сотрясают рыдания, с которыми он тщетно пытается справиться.
Кассий.
Страшно! Второй раз ещё хуже.
Ещё хуже на смерть друга смотреть.
Ещё безысходнее!
Брут, скрытый Служителем, совершает последний прыжок с Тарпейской скалы, отправляясь всё-таки на последний суд, в неизвестность. Кассий слышит это…
Где же наши боги? Слушают?
Или оглохли? Как не плевать им на твердь?
Страшно! Второй раз невыносимо
Видеть гибель его – спасителя Рима,
Брата, союзника, друга,
Железного, несломленного Брута!
Служитель (с тем же сочувствием, он не оглядывается на обрыв, ему это и не нужно, чтобы знать, что всё кончено).
Второй раз хуже…
Неужели боятся даже храбрые души?
Сцена 1.17
Брута больше нет на скале. Теперь здесь только Кассий и Служитель. Кассий пытается справиться с горем, когда Служитель обращается к нему очень тихо.
Служитель.
Уже всё… всё кончено, можешь смотреть.
Здесь всё свершается быстро, легко.
Кассий оборачивается.
Видишь? Когда пришла прежде смерть,
Всё, что прежде было, уже ничто.
Пойдёшь ли за ним?
Будешь ли ждать и бояться?
Я знаю, каждому не сразу хватит сил,
чтобы решить не остаться.
Кассий на мгновение впадает в бесконтрольное бешенство, но всё-таки справляется с собой, плотно сжав кулаки. Он зол, и эта злость возвращает ему все силы, вытесняет всякое сомнение и делает его сильнее и страха, и скалы. Он знает, что прав, он помнит свои убеждения и они остались с ним.
Кассий.
Боги подземные тебе решат!
И может тогда, ты вспомнишь меня.
В тебя вольют злобный яд,
Или во сне удушит змея!
Решительно направляется к обрыву, Служитель поспешно отступает, давая взглянуть.
Я не виноват, я не предавал.
Как человек может быть… но как гражданин,
Я здесь, но там начало начал,
Вечный, несгибаемый Рим!
В глазах Кассия презрение. Не дожидаясь ответа Служителя, впрочем, он в нём и не нуждается, Кассий совершает прыжок, отправляясь за Брутом на неведомый суд.
Сцена 1.18
Служитель наблюдает за его прыжком, не вмешиваясь, что ему и положено делать. Никакого удара не звучит, так как тела отправляются не в неизвестную твердь скалы, они уже схоронены, имеют значения лишь души, а души отправлены на суд. Служитель остаётся в одиночестве.
Служитель.
Душа не падает, ей не дано –
Она проваливается через миры на суд.
Я не узнаю итог, я там – ничто,
Боги же не передадут.
А мне и не надо! Тоска одна.
Мне надо быть здесь, где врата,
И судьбы смертных мне не нужны,
В них много бесчинства да лжи…
Скала пуста. Тут буйно и пышно цветёт зелень, но Служитель не замечает этой красоты.
Говорят, скала красива.
Обрывками тут кончаются все воззвания.
Во имя Рима или иною силой,
Да хоть во имя светлого метания!
И служба моя всё идёт,
А я жду, как Скала эта ждёт.
Я не решаю, не обвиняю,
Я только жду… моя служба простая.
Служитель печально вздыхает, но его печаль никто не слышит, и даже высшим силам, оставившим его здесь, нет дела до его тоски.
Конец пьесы.
