– Боги… – шептала тогда Григ, да отступала, в корнях путаясь.
А фигура уже к ней руку тянет и плывёт, медленно плывёт уже к лицу её огонёк синеватый, пульсирует.
Не знала тогда Григ ни одной сказки, а как ослепла, так и узнала их все, сама сочинять начала, и не было конца им… а всё от огонька, что в ней жил, пульсировал, вошёл в её плоть, да там и зажил.
– И тот, кто службу верную нести будет долго, тот награду получит, вечную жизнь, – этого старая Григ не знала наверняка, это было уже сказкой. Правда закончилась на огоньке, что она встретила, что стал новой ею. Про службу уже сама догадалась, когда сказки пошли сами собой. И не знала ведь даже – кто то был в лесу, да зачем так наказал её, зачем служить заставил, а куда деваться? Не было, не было и появилось – значит, так кому-нибудь, хоть кому-нибудь, а было нужно! И не сбежать от того, не отменить, не прозреть!
Расходятся в этот раз ещё быстрее прошлого, недовольные. Ещё бы! Сказку просили, ждали, а она про огоньки, да про себя-несчастную. Кому интересно? И кто вообще вопрос такой глупый задал?
– Не горюй, – говорит Мапо, – мне вот интересно было.
Это ложь. Старая Григ знает, что ложь, но не говорит об этом. Мапо хочет утешить её, не понимает, что утешение Григ не нужно. Ей нужно лечь спать скорее – вечная жизнь, она точно знает, уже за углом.
В последние минуты её жизни особенно спокойно. И ещё – тихо. Тишина приходит со смертью. Жизнь – это бесконечный шум, а смерть – обволакивающий саван тишины.
Старая Григ не просит пощады. Она не ждёт отсрочки и даже счастлива, что всё закончилось. Не сразу она понимает, что видит темноту. Это не та ровная и равнодушная темнота, которая сопровождала её долгие годы с пробуждения до засыпания, это другая, совсем неровная темнота, которую можно будет увидеть в цвете. И это настоящая сказка, которая важнее всех рассказанных ею прежде.
А ведь когда-то Григ и не знала, что темнота бывает такой разной. Темно и темно! Но нет, у темноты свои оттенки.
Ей необыкновенно легко и просто, она не весит ничего и покидает стены Серого Дома, в первый и последний раз, и не чувствует никакой тяжести, никаких мыслей, никаких сомнений. У неё нет вопросов и жалоб, ей не важна суть вещей, и в особенности тех самых, что были необычны и привели её к слепоте. Она не весит, она не значит, она не существует больше.
И, конечно, не знает, что она всего лишь мерцающий синеватый огонёк, особенно хорошо различимый в ночи – живой, похожий издалека на цветок или бабочку. Не знает, что за нею кто-то пойдёт, кто-то заблудится, что такова её вечность.
Она ничего не знает и не может знать. Она уже не Григ, ведь та осталась лежать на кровати в Сером Доме. Она уже всего лишь часть какой-то сказки, которую может быть никогда и не расскажут.
А фигура уже к ней руку тянет и плывёт, медленно плывёт уже к лицу её огонёк синеватый, пульсирует.
Не знала тогда Григ ни одной сказки, а как ослепла, так и узнала их все, сама сочинять начала, и не было конца им… а всё от огонька, что в ней жил, пульсировал, вошёл в её плоть, да там и зажил.
– И тот, кто службу верную нести будет долго, тот награду получит, вечную жизнь, – этого старая Григ не знала наверняка, это было уже сказкой. Правда закончилась на огоньке, что она встретила, что стал новой ею. Про службу уже сама догадалась, когда сказки пошли сами собой. И не знала ведь даже – кто то был в лесу, да зачем так наказал её, зачем служить заставил, а куда деваться? Не было, не было и появилось – значит, так кому-нибудь, хоть кому-нибудь, а было нужно! И не сбежать от того, не отменить, не прозреть!
Расходятся в этот раз ещё быстрее прошлого, недовольные. Ещё бы! Сказку просили, ждали, а она про огоньки, да про себя-несчастную. Кому интересно? И кто вообще вопрос такой глупый задал?
– Не горюй, – говорит Мапо, – мне вот интересно было.
Это ложь. Старая Григ знает, что ложь, но не говорит об этом. Мапо хочет утешить её, не понимает, что утешение Григ не нужно. Ей нужно лечь спать скорее – вечная жизнь, она точно знает, уже за углом.
***
В последние минуты её жизни особенно спокойно. И ещё – тихо. Тишина приходит со смертью. Жизнь – это бесконечный шум, а смерть – обволакивающий саван тишины.
Старая Григ не просит пощады. Она не ждёт отсрочки и даже счастлива, что всё закончилось. Не сразу она понимает, что видит темноту. Это не та ровная и равнодушная темнота, которая сопровождала её долгие годы с пробуждения до засыпания, это другая, совсем неровная темнота, которую можно будет увидеть в цвете. И это настоящая сказка, которая важнее всех рассказанных ею прежде.
А ведь когда-то Григ и не знала, что темнота бывает такой разной. Темно и темно! Но нет, у темноты свои оттенки.
Ей необыкновенно легко и просто, она не весит ничего и покидает стены Серого Дома, в первый и последний раз, и не чувствует никакой тяжести, никаких мыслей, никаких сомнений. У неё нет вопросов и жалоб, ей не важна суть вещей, и в особенности тех самых, что были необычны и привели её к слепоте. Она не весит, она не значит, она не существует больше.
И, конечно, не знает, что она всего лишь мерцающий синеватый огонёк, особенно хорошо различимый в ночи – живой, похожий издалека на цветок или бабочку. Не знает, что за нею кто-то пойдёт, кто-то заблудится, что такова её вечность.
Она ничего не знает и не может знать. Она уже не Григ, ведь та осталась лежать на кровати в Сером Доме. Она уже всего лишь часть какой-то сказки, которую может быть никогда и не расскажут.
