– Боги…злые, жестокие, всемогущие боги, – губы почти не шевелятся, и Алва даже не уверена, произнесла ли она все слова? может быть, просто думала? – верните всё как было. Верните!
Раньше всё было другим. Она не чувствовала себя мёртвой. Она не чувствовала себя тенью, пусть, верно, и была ею. И родители улыбались ей. И перепадало немного счастья. И было что-то живое во взглядах, и надежды были!
Но молчат боги. Молчит звёздная ночь. Молчит и Светлый Стан. Алва слушает тишину в безнадежности и уходит, наконец, спать…
Сначала она не услышала стука. Решила, что это ветка. Сквозь сон и не такое решишь. Но повторился звук. Пришлось проснуться, прислушаться. Серым полотном вползала предрассветица, когда все досыпают самые глубокие сны.
Показалось?
Прислушалась – вроде бы тихо. Почудилось может?
Но повторяется стук и на «почудилось» уже не спишешь. Алва встревожилась – в такой час недобрый желанный гость не придёт, впрочем, никаких гостей у них давно уже нет.
Отец и мать спали, не слышали ничего. доставалось только Алве. Пришлось идти к дверям. И снова стук – вкрадчивый, негромкий… если бы что случилось, то колошматили бы дверь вовсю! А тут кого принесло?
Выглянула в окно – никого не видно. Впрочем, темно ещё, не разберёшь и рук своих, если случится глянуть.
– Кто?.. – голос дрожал, обмирала от страха и предрассветного холода сама Алва. – Кто там?
Тишина была недолгой. Алве даже пришло в голову, что это чья-то шутка, когда голос всё же ответил. До боли знакомо ответил:
– Керней.
Охнула, отшатнулась, затрясло всё тельце. Силён человек может быть и духом, а сбить его с пути, лишить выдержки всё же можно. Алва же сильной не была и нападения не ожидала.
– К…как? – дрожали и руки, и голос, срывались мысли. Оглянулась на дверь. Мать и отец спят, счастливые! А она тут стой. – Я… как?
Его похоронили. Три одеяла. Яма…
– Открой, здесь холодно.
Но это был и его голос! и она слышала дрожание слёз в его голосе.
– Ка-а…мы же тебя… – она сползла на пол, в ужасе и в отчаянии глядя на дверь. Голос и тело не повиновались ей.
– Там холодно, пожалуйста, – он захныкал.
Обожгло сердце Алвы. Не могло быть такого на свете! Но как не взглянуть? Как не сдаться? Как не поверить тихому всхлипу самого родного человека, которого так жестоко и так рано не стало?..
Медленно переместилась она к дверям. Откроет! Она откроет. Надо открыть. Он мёрзнет и совсем, верно, замёрзнет, если она не спасёт его. и неважно, что будет дальше. и неважно, что будет с нею – его она спасёт!
И не будет в их доме болота тоски. И не будет серых дней. И пусть Алва даже умрёт за это!
Руки вцепились в ручку.
– Пожалуйста, – прохныкал за дверью Керней и поскрёбся даже в дверь с той стороны.
И это отрезвило Алву. Именно это. Она отдёрнула руку, которую уже протянула к засову, и застыла, словно статуя.
Этого не может быть. Не может! Он умёр, она сама видела его тельце!
– Где ты? – Керней же потерял терпение. Он перестал хныкать, причём так, словно просто выплюнул ненужное ему, и никакого оттенка слёз не осталось в голосе. – Ты хочешь, чтобы я замёрз?
– Кто ты? – прошептала Алва. Ужас вполз в её сердце всё с той же стужей. Отравил, выжег всякую надежду, всякую жизнь.
– Открывай! – заверещал Керней и вдруг саданул по двери ладонью. Ладонь у него была маленькая, но удар был необыкновенной силы.
И Алва обхватила голову руками, отползая в сторону. Парализующий ужас опутал её, лишил возможности кричать, звать на помощь… да и кого бы она позвала? Мать и отца? Тех людей, которые любили его больше, чем её? Они впустят его. они не будут и колебаться, а она, наверное, плохая сестра и дурной человек, но разум не оставляет её.
Он кричит: «твой брат мёртв! Ты видела его тело в яме! Он похоронен в трёх одеялах!».
Тогда кто же стоит за дверью?
– Пусти…– зашипел кто-то уже едва знакомым голосом. – Пусти, я им нужен.
Алва замотала головой. Он не мог видеть этого, она и сама не соображала что делает, только чувствовала – нельзя соглашаться, нельзя! она не пустит его! пусть этого не простят ей родители, они и без того её не простят, но она не пустит, не пустит, не…
Сознание оставило Алву быстро и непонятно. Ужас был слишком значимым, чтобы она не лишилась чувств.
– Тише-тише, как ты? – голос отца мягок и встревожен.
Алва вздрагивает, бьётся в постели, пытается вскочить. Ужас прошедшей ночи нападает на неё с новой силой, но отец сильнее, он удерживает её и она затихает.
– Всё хорошо, всё хорошо. У тебя был жар. Мы нашли тебя на полу.
Жар… конечно, всё это жар. И в бреду, верно, привиделось? Или как оно? Услышалось?
– Мать пошла за Керех, у той есть зелья. Они тебе помогут, – как давно она не слышала его голоса. Как забыла его!
– А… – Алва пытается задать вопрос и не может. И не знает, нужно ли спрашивать? Если всё бред и лишь видение…
– Ты прости нас, – вдруг говорит отец, – и меня, и маму. Мы… это было трудно. Мы не заметили тебя. и твою болезнь тоже.
Алва кивнула как смогла, прикрыла глаза. неважно, что будет дальше, уже неважно. Важно, что кошмар закончен.
– Ну лежи, – разрешает отец и поднимается. – Сейчас мать вернётся с лекарством. Да и я скоро вернусь. Только дверь побелю.
Алва широко распахивает глаза.
– За…зачем, – голос не слушается её, от жажды сводит горло.
– Видимо, волки скреблись, – равнодушно отзывается отец. Для него это рутина, для Алвы же – её личная тайна. Тайна о том, как она едва не ушла в болото вместе с родителями, а может быть и чего хуже. – Ты спи.
Спи… легко сказать! Но Алва послушно закрывает глаза, хотя сердце её и гулко бьётся. Страшно жить! Страшно жить, зная, что в стуже есть нечто, что может прийти из могилы. Или принять облик ушедшего.
И что было бы, если бы Алва открыла дверь? Их бы убило чем-то жутким? Или он бы вернулся, её любимый брат Керней? И вся любовь родителей ушла бы к нему, к спасённому богами?..
Алва не знает. Алва не хочет знать. Это только её тайна и она унесёт её куда-нибудь в холод сердца, там заморозит, спрячет от других…
Раньше всё было другим. Она не чувствовала себя мёртвой. Она не чувствовала себя тенью, пусть, верно, и была ею. И родители улыбались ей. И перепадало немного счастья. И было что-то живое во взглядах, и надежды были!
Но молчат боги. Молчит звёздная ночь. Молчит и Светлый Стан. Алва слушает тишину в безнадежности и уходит, наконец, спать…
***
Сначала она не услышала стука. Решила, что это ветка. Сквозь сон и не такое решишь. Но повторился звук. Пришлось проснуться, прислушаться. Серым полотном вползала предрассветица, когда все досыпают самые глубокие сны.
Показалось?
Прислушалась – вроде бы тихо. Почудилось может?
Но повторяется стук и на «почудилось» уже не спишешь. Алва встревожилась – в такой час недобрый желанный гость не придёт, впрочем, никаких гостей у них давно уже нет.
Отец и мать спали, не слышали ничего. доставалось только Алве. Пришлось идти к дверям. И снова стук – вкрадчивый, негромкий… если бы что случилось, то колошматили бы дверь вовсю! А тут кого принесло?
Выглянула в окно – никого не видно. Впрочем, темно ещё, не разберёшь и рук своих, если случится глянуть.
– Кто?.. – голос дрожал, обмирала от страха и предрассветного холода сама Алва. – Кто там?
Тишина была недолгой. Алве даже пришло в голову, что это чья-то шутка, когда голос всё же ответил. До боли знакомо ответил:
– Керней.
Охнула, отшатнулась, затрясло всё тельце. Силён человек может быть и духом, а сбить его с пути, лишить выдержки всё же можно. Алва же сильной не была и нападения не ожидала.
– К…как? – дрожали и руки, и голос, срывались мысли. Оглянулась на дверь. Мать и отец спят, счастливые! А она тут стой. – Я… как?
Его похоронили. Три одеяла. Яма…
– Открой, здесь холодно.
Но это был и его голос! и она слышала дрожание слёз в его голосе.
– Ка-а…мы же тебя… – она сползла на пол, в ужасе и в отчаянии глядя на дверь. Голос и тело не повиновались ей.
– Там холодно, пожалуйста, – он захныкал.
Обожгло сердце Алвы. Не могло быть такого на свете! Но как не взглянуть? Как не сдаться? Как не поверить тихому всхлипу самого родного человека, которого так жестоко и так рано не стало?..
Медленно переместилась она к дверям. Откроет! Она откроет. Надо открыть. Он мёрзнет и совсем, верно, замёрзнет, если она не спасёт его. и неважно, что будет дальше. и неважно, что будет с нею – его она спасёт!
И не будет в их доме болота тоски. И не будет серых дней. И пусть Алва даже умрёт за это!
Руки вцепились в ручку.
– Пожалуйста, – прохныкал за дверью Керней и поскрёбся даже в дверь с той стороны.
И это отрезвило Алву. Именно это. Она отдёрнула руку, которую уже протянула к засову, и застыла, словно статуя.
Этого не может быть. Не может! Он умёр, она сама видела его тельце!
– Где ты? – Керней же потерял терпение. Он перестал хныкать, причём так, словно просто выплюнул ненужное ему, и никакого оттенка слёз не осталось в голосе. – Ты хочешь, чтобы я замёрз?
– Кто ты? – прошептала Алва. Ужас вполз в её сердце всё с той же стужей. Отравил, выжег всякую надежду, всякую жизнь.
– Открывай! – заверещал Керней и вдруг саданул по двери ладонью. Ладонь у него была маленькая, но удар был необыкновенной силы.
И Алва обхватила голову руками, отползая в сторону. Парализующий ужас опутал её, лишил возможности кричать, звать на помощь… да и кого бы она позвала? Мать и отца? Тех людей, которые любили его больше, чем её? Они впустят его. они не будут и колебаться, а она, наверное, плохая сестра и дурной человек, но разум не оставляет её.
Он кричит: «твой брат мёртв! Ты видела его тело в яме! Он похоронен в трёх одеялах!».
Тогда кто же стоит за дверью?
– Пусти…– зашипел кто-то уже едва знакомым голосом. – Пусти, я им нужен.
Алва замотала головой. Он не мог видеть этого, она и сама не соображала что делает, только чувствовала – нельзя соглашаться, нельзя! она не пустит его! пусть этого не простят ей родители, они и без того её не простят, но она не пустит, не пустит, не…
Сознание оставило Алву быстро и непонятно. Ужас был слишком значимым, чтобы она не лишилась чувств.
***
– Тише-тише, как ты? – голос отца мягок и встревожен.
Алва вздрагивает, бьётся в постели, пытается вскочить. Ужас прошедшей ночи нападает на неё с новой силой, но отец сильнее, он удерживает её и она затихает.
– Всё хорошо, всё хорошо. У тебя был жар. Мы нашли тебя на полу.
Жар… конечно, всё это жар. И в бреду, верно, привиделось? Или как оно? Услышалось?
– Мать пошла за Керех, у той есть зелья. Они тебе помогут, – как давно она не слышала его голоса. Как забыла его!
– А… – Алва пытается задать вопрос и не может. И не знает, нужно ли спрашивать? Если всё бред и лишь видение…
– Ты прости нас, – вдруг говорит отец, – и меня, и маму. Мы… это было трудно. Мы не заметили тебя. и твою болезнь тоже.
Алва кивнула как смогла, прикрыла глаза. неважно, что будет дальше, уже неважно. Важно, что кошмар закончен.
– Ну лежи, – разрешает отец и поднимается. – Сейчас мать вернётся с лекарством. Да и я скоро вернусь. Только дверь побелю.
Алва широко распахивает глаза.
– За…зачем, – голос не слушается её, от жажды сводит горло.
– Видимо, волки скреблись, – равнодушно отзывается отец. Для него это рутина, для Алвы же – её личная тайна. Тайна о том, как она едва не ушла в болото вместе с родителями, а может быть и чего хуже. – Ты спи.
Спи… легко сказать! Но Алва послушно закрывает глаза, хотя сердце её и гулко бьётся. Страшно жить! Страшно жить, зная, что в стуже есть нечто, что может прийти из могилы. Или принять облик ушедшего.
И что было бы, если бы Алва открыла дверь? Их бы убило чем-то жутким? Или он бы вернулся, её любимый брат Керней? И вся любовь родителей ушла бы к нему, к спасённому богами?..
Алва не знает. Алва не хочет знать. Это только её тайна и она унесёт её куда-нибудь в холод сердца, там заморозит, спрячет от других…
