Гасион не был на площади. Он не был безумцем настолько, чтобы проникнуть туда, где много стражи и объявлена война против Чёрного Креста. Более того, он не страдал никаким сочувствием к тем, кто попался. Куда больше его заботила собственная участь.
Мариус дал понять Гасиону, что не считается с ним, что Гасион предал его доверие и плевать хотел на его жалкие переговоры. Это-то и тревожило. Конечно, после провала неудачников, решивших впятером напасть на Город Святого Престола, Гасион должен был предстать перед Мариусом для получения новых инструкций и перехода на военный режим, но он этого не сделал. Интуиция, та самая, которую возносили все служители Чёрного Креста, считая, что чувство предвестия – это благословение Малзуса, говорила ему, что пора отходить от этих дел. Нет, он оставался верным Малзусу, но он не хотел быть в одних рядах с теми, кто юросает пятёрку людей на убийство Верховного, который не только ведает про них, но и сотрудничал с ними!
А значит – должен был бы и догадаться про то, что за ним придут.
К тому же, объявленная им всем война – это путь в неизвестность. Если Город разозлился, что, конечно, и произошло, то Гасиону лучше держаться подальше от битв. Он не воитель. Про себя Гасион вовсе знал, что несколько трусоват. Все годы, что он был подле Мариуса, ему не приходилось воевать. Он убивал, приносил в жертву, был циничен, был язвителен, но никогда не сталкивался в откровенную драку. Кое-что, разумеется, он умел, но испытывать удачу не хотелось.
Так что Гасион, преисполнившись малодушия и тоски, скрывался в трактире вблизи Города, и рассуждал о том, что делать. По-хорошему выходило так, что надо затаиться. Рано или поздно Мариус будет свержен и тогда можно попробовать вернуться…
Но это плохой план. Чёрный Крест помнит своих сынов.
Можно было бы попытаться добыть Чашу. Это было бы хорошей идеей. Вернуться героем, сказать, мол, пока вы бьётесь, я добыл то, чего вы не смогли достать!
Это было опасно, но лучше.
Откровенно говоря, Гаисон тянул время. Он не хотел участвовать в войне, не хотел рисковать и хотел, однако, получать продолжать то восхищение и ту власть, которой пользовался все эти годы. Проблема была в том, что эту власть надо было подкрепить чем-то. Но подкрепление – это явно не путь безопасности. Чем-то приходилось рисковать всё равно. Гасион рисковать не хотел, а потому просто тянул время, раздумывая как же всё-таки поступить, чтобы не оказаться ни в бою, ни в риске, и не быть впутанным ни во что реально опасное. Сидение же в трактире создавало ему иллюзию размышления над планами. Конечно, он не сколько размышлял, сколько пил вино и сокрушался про себя, что оно всё так обернулось, но это было лучше, чем скитания по лесам. К тому же, тут его развлекали чужие разговоры, заглушая собственные, постыдно-трусливые мысли.
– А я вам вот что скажу, давить их надо! Моя бы воля…
– У тебя руки трясутся!
– А я б их и дрожащими…
– Пресветлого позорят! Нашего бога!
Гасион едва сдержал смешок. Пресветлого позорят! Надо же! Они, честно заявившие, что их бог – это Малзус, честно служившие ему, позорят? А эти пьянчуги, что восхваляют смерти людей, которых даже не знали, да рассуждающие о том, что маловато убито, не позорят?
– Привет тебе, воин, – Гасион дёрнулся от этого голоса, прозвучавшего прямо над ним, но было уже поздно. Филиппо – собственной персоной, шутка ли? – уже садился напротив. Он был бледноват, да и двигался несколько скованно, но это был он с кружкой эля в руках.
Гасион не ответил. Он напряжённо вглядывался в лицо дознавателя. Разумеется, встреча такого рода могла произойти, но Гасион полагал, что его всё-таки не очень-то и знают в лицо.
– Не боишься сидеть в предместье? – спросил Филиппо вполне дружелюбно. – Верховный вашему брату войну объявил.
Гасион огляделся. Филиппо, похоже, был один. Во всяком случае, дознавателей за его спиной не наблюдалось.
– Я один, – успокоил Филиппо, – если хочешь знать, то из-за твоего соратника я вроде бы как в лазарете.
Он кивнул на свою же руку.
– Я думаю, что здесь никто из ваших не догадается искать, – ответил, наконец, Гасион, – вы же и сами любите это место. Какой враг сюда сунется?
– Это верно, – согласился Филиппо, – полагаясь на людское, мы слишком многое упускаем. Мы думаем, что враг будет далеко, но он на расстоянии вытянутой руки.
– Я под арестом? – спросил Гасион. Он видел, что Филиппо держится почти с дружелюбием, но не понимал насколько можно доверять этому дружелюбию.
– Я в лазарете, – напомнил Филиппо, – один из ваших решил метнуть нож. Не знаешь разве?
Гасион неопределённо повёл плечами. Он знал и не знал. За всё то время, что он блуждал в окрестных трактирах, собирая информацию, чтобы оценить своё положение и понять что делать, он слышал много чего. Он слышал о том, что кого-то ранили, но всё время разное говорилось ему. То Верховного, то Магду, то кого-то вовсе убили…
– Твои тебя не жалуют, – Фиилппо не спрашивал, он констатировал. – На подступах засады, а верные Верховному люди в других городах объявляют сторонников Чёрного Креста врагами, которых нужно уничтожать. Но ты не со своими. Ты здесь, шатаешься по трактирам…
Филиппо подмигнул.
– Не осуждаю, не думай, – продолжил он, – у каждого свой подход к жизни и к смерти, а вы, ребята, изначально какие-то странные. Ну, по нашим, Пресветлым меркам. Не хочешь воевать, не надо. Но здесь тебе лучше всё же не показываться. Признают ведь!
– С чего такая забота, дознаватель? – спросил Гасион. Он не понимал этого человека. Нет, пока тот вёл себя как дознаватель, вопросов не было, но теперь, когда он вёл себя как друг?
Филиппо не спешил с ответом. Он отпил из кружки, поглядел по сторонам, вздохнул, затем всё же нашёлся:
– Мне не нравится то, что происходит. Мне не нравится, когда вешают людей. Даже врагов. Спору нет – ваши это заслужили, но мы заслужили тоже. Наш Верховный связался с вами, мы оба это знаем. Но пострадали люди, которые не имели никакой вины. И всё же, скажу честно, я не одобряю объявления войны вам всем. Хорошо было бы жить на свете, если бы вы поклонялись своему богу где-нибудь подальше от нас.
– Я предлагал вам это, – напомнил Гасион, – я предлагал вам отдать мне Чашу, и тогда всё было бы так, как ты того желаешь. Вы этого не сделали.
– Откуда тебе знать? – усмехнулся Филиппо. – Я умею считать. Ваши напали в тот вечер, когда мы вам ещё не дали ответ. Верно?
Гасион побледнел. Он не думал, что Филиппо так хорошо осведомлён о его разговоре с Магдой и выставлению ей конкретного срока. Не обладай Филиппо этим знанием, Гасион мог вести себя как тот, кто давал милостивый шанс, теперь же Филиппо ясно указывал – он знает, что предложения Гасиона не имели реальной силы, что он сам, похоже, не так уж и значим для своих же.
– Не суди её, – посоветовал Филиппо, – она хорошая, просто не годится для этой работы. А ещё она любит Бартоломью. Во всяком случае, раньше точно любила. Сейчас она его как будто бы и не узнаёт. Но это её дело, не твоё и не моё. Но вот рассказала она интересное. Это, знаешь ли, наводит на мысль…
Филиппо снова отпил из кружки, глядя прямо на Гасиона.
– Тебе нельзя к своим, вот на такую мысль это меня наводит. По всем дорогам наши засады, твоих ловят, и будут казнить, это я тебе обещаю. В крупных городах, где у Бартоломью есть соратники, вашим объявлено изгнание и плен. А ты сидишь здесь. Из трусости? Из ненужности? Ты, предложивший сделку, но не имевший власти для её реального осуществления.
– Тянет утопиться! – Гасион не стал отвечать прямо, зачем, если этот человек и без того всё понял? Гасиону некуда податься. Он промедлил в самом начале, не желая вмешиваться, теперь его отсутствие среди своих уже явно замечено. От трусости он потерял драгоценное время, так куда же податься?
– Самоубийство Пресветлый не приемлет, – напомнил Филиппо, – да и Малзус, как я помню, считает, что все жизни его подопечных принадлежат ему и умирать им надлежит по его воле. Что ты так смотришь? Я хорошо учился, я читал о вашем боге. Врагов надо знать.
– Не думай, что ты поймёшь нас! – вспыхнул Гасион.
– Я сказал знать, – повторил Филиппо спокойно, – это не одно и то же. Вы говорите о свободе, но ты вот сидишь здесь… либо ты не со своими, либо не такие уж вы свободные. Впрочем, мне до этого нет дела.
– Что тебе нужно? – Гасион не стал отвечать на догадки. Он себе-то не мог ответить точно. Ему казалось, что он легко может пойти до конца за своего бога, но вот дело дошло до реальной борьбы, и он… он сидит по трактирам. Биться не хотелось. Хотелось пугать своим присутствием, хотелось, чтобы глаза святош смотрели на него с ненавистью, боялись выдать хоть кому-то своё знакомство с ним, а что сейчас? Появись он перед кем угодно, уже не будет такого оцепенения.
– Мне нужно ещё пару дней в лазарете, так целитель говорит, – ответил Филиппо, – а ещё мне нужно, чтобы Город Святого Престола стал прежним, а ещё мне нужно, чтобы твои собратья убрались и не позволили честным служителям Пресветлого замарать о них руки.
– Сам же сказал, я у них не в чести, – рассмеялся Гасион, но смех вышел неудачный, как обрубленный, – да и Чаши…
– А ты не торопи меня, – перебил Филиппо всё тем же спокойным голосом, – и я тебе объясню как тебе поступить, чтобы все были довольны. Тебе, мальчик, поступить, не сомневайся!
– Сегодня ещё четверо! – доложили Магде, а вернее сказать, почти выкрикнули в лицо. Радость блуждала по коридорам. Не такая, от которой светло, а какая-то бешеная, безумная радость от того, что жизнь ещё четверых врагов сегодня оборвётся. Магда сама видела, что на площади натягивали новые верёвки на виселицу.
– А с нашей стороны что? – спросила она тихо.
– Двоих, – ответили ей рублено, коротко. Но радость от этого ответа не угасла. Она не могла угаснуть. Подумаешь, какие-то два человека! Не они же, стоящие на ногах, и ладно!
Магда кивнула, принимая ответ, но ничего не стала говорить сама, поспешила дальше.
За последние дни и Город, и всё вокруг изменилось окончательно. Виселица, ставшая страшным свидетелем происходящего, ещё пару недель назад, теперь обосновалась плотно, жестко. Почти каждый день там вешали тех, кого поймали. Почти каждый день там обрывались жизни тех, кто служил Чёрному Кресту, под радостный рёв толпы.
И Магда знала, что почти каждый день там погибают либо совсем ничтожные служители Чёрного Креста, которые едва были приняты, либо вовсе те, кто даже не знал на кого работал. Как может знать пекарь кому он печёт хлеб? Как может знать торговка цветами для каких целей у неё купили четыре огромных куста розы? Как может ведать мясник или лавочник, кто пил у него в трактире и ел его мясо? Простые гости, простые странники, у которых водились деньги.
Но Бартоломью был неумолим. Каждый из случайных людей объявлялся врагом Пресветлого и служителем Чёрного Креста. И каждый был допрошен, а потом повешен. У Магды уже не было никаких чувств ужаса и сочувствия к происходящему, она просто как бы вышла из своего физического тела духом, и осталась висеть позади, пока её тело ходило, пытало, казнило как бы отдельно от неё, от её мыслей.
Сначала она пыталась заступаться, но ликование толпы было слишком сильным. Ещё сильнее была решимость напуганных дознавателей. Бартоломью же вовсе посоветовал:
– закатай рукава и работай на благо Города Святого Престола!
Он был необычайно популярен в эти страшные две недели. Популярность его затмила популярность Володыки Габриэля, который, став лишь марионеткой в руках своего ловкого покровителя, произносил то, что нужно, публично отпускал грехи казнённым и был всё бледнее.
Бартоломью же всё креп.
Проблема была ещё и в том, что многие из его подопечных, расползающихся по странам, обретшие с популярностью Города и свои силы, где подкупом отнятых у богачей Города денег, где страхом, тоже старались показать, что сражаются с Чёрным Крестом и присылали своих пленных. А некий герцог Д., который принял в единоличное владение обширные земли на севере, путем получения финансовой поддержки от Города (а деньги когда-то принадлежали одной из трех богатейших семей Города), и вовсе доложил, что самолично казнил два десятка врагов Чёрного Креста во славу Пресветлого.
– И сколько из них было действительно предано Чёрному Кресту? – тихо спросила Магда, узнав об этом.
Бартоломью, сообщивший эту новость всем доверенным лицам, в том числе и Всадникам, поднял на неё взгляд:
– Ты сомневаешься в наших союзниках?
Магда промолчала. Надо было сказать, что она сомневается в качестве врагов этих союзников, или сказать, что она им не доверяет, но она просто промолчала и отделила себя от происходящего.
– Они бьются за нас, и я хочу, чтобы в Городе сегодня славили этого герцога и его преданность! – объявил Бартоломью.
И никто не стал спорить.
Были и потери. Враги Города иногда оказывались и правда его врагами, и оказывали сопротивление. А дознаватель Элрик – тихий, исполнительный, но никогда не проявляющий рвения, был и вовсе захвачен в засаду и перебит вместе с шестью стражниками…
Впрочем, ни на что это не повлияло.
– В Городе скоро заканчивают учёбу новые слуги Города, – сказал Бартоломью, когда ему доложили о потерях. – Мы вырастили себе новых дознавателей.
Чтобы привести в порядок финансовые дела, Бартоломью развернулся вовсю. От городов, где были его люди, он потребовал за поддержку деньги. Теперь его ставленники, его силы, наследники семей и просто люди, которые хотели прийти к Кресту, либо получить какую-то поддержку в народе, вынуждены были и сами платить Городу. Но этого было мало.
Оставшееся имущество от канувших в кипении Города трех знатных семей, поступило в распоряжение Города. Также поступили и новые налоги – всё предместье, желавшее пользоваться защитой Дознания, обязано было платить Городу. Оно и раньше, конечно, платило, но мало и кое-как. Город жил почти своими силами и теми праздниками, которые приносили много пожертвований. Теперь Город тянулся ко всем, к кому мог.
Разумеется, в такой обстановке не нужно было многого.
Сокращено было число Служителей, причём, как в числе действующих, многих из которых спешно сплавляли в другие города для служения Пресветлому и собрания паствы там, так и обучающихся. Володыка Габриэль, вместе с Настоятелями Симоной и Джиованни, попытались отбить этот вопрос, но Верховный был неумолим:
– Идёт война, Володыка! Когда всё кончится и у Города не будет врагов, нам понадобятся люди и мир, нам понадобятся Служители, а пока нам нужны воители.
– Мы служим Пресветлому! – напомнил Габриэль, – не говорите со мной как с ребёнком. Эта война мне известна, и она шла всегда.
– Я говорю с вами как с Володыкой, и потому я говорю вам правду. Город надо удержать и возвысить, а это можно сделать только путём сокращения и переориентировки численности, – Бартоломю не смутился. – Я сожалею, Володыка, что мои решения приносят вам тоску и печаль, но так нужно, для того, чтобы Город обрёл прежнюю силу нужно.
– Да простит нас Пресветлый, – сказала Симона, привычно смиряясь с новым порядком вещей.
Джиованни же лишь хмуро смотрел на Бартоломью. Ему не нравилось происходящее, ему не нравилось и то, что Габриэль так легко попался во власть Верховного, хотя должен был стоять с ним в равенстве или возвышаться над ним.
Мариус дал понять Гасиону, что не считается с ним, что Гасион предал его доверие и плевать хотел на его жалкие переговоры. Это-то и тревожило. Конечно, после провала неудачников, решивших впятером напасть на Город Святого Престола, Гасион должен был предстать перед Мариусом для получения новых инструкций и перехода на военный режим, но он этого не сделал. Интуиция, та самая, которую возносили все служители Чёрного Креста, считая, что чувство предвестия – это благословение Малзуса, говорила ему, что пора отходить от этих дел. Нет, он оставался верным Малзусу, но он не хотел быть в одних рядах с теми, кто юросает пятёрку людей на убийство Верховного, который не только ведает про них, но и сотрудничал с ними!
А значит – должен был бы и догадаться про то, что за ним придут.
К тому же, объявленная им всем война – это путь в неизвестность. Если Город разозлился, что, конечно, и произошло, то Гасиону лучше держаться подальше от битв. Он не воитель. Про себя Гасион вовсе знал, что несколько трусоват. Все годы, что он был подле Мариуса, ему не приходилось воевать. Он убивал, приносил в жертву, был циничен, был язвителен, но никогда не сталкивался в откровенную драку. Кое-что, разумеется, он умел, но испытывать удачу не хотелось.
Так что Гасион, преисполнившись малодушия и тоски, скрывался в трактире вблизи Города, и рассуждал о том, что делать. По-хорошему выходило так, что надо затаиться. Рано или поздно Мариус будет свержен и тогда можно попробовать вернуться…
Но это плохой план. Чёрный Крест помнит своих сынов.
Можно было бы попытаться добыть Чашу. Это было бы хорошей идеей. Вернуться героем, сказать, мол, пока вы бьётесь, я добыл то, чего вы не смогли достать!
Это было опасно, но лучше.
Откровенно говоря, Гаисон тянул время. Он не хотел участвовать в войне, не хотел рисковать и хотел, однако, получать продолжать то восхищение и ту власть, которой пользовался все эти годы. Проблема была в том, что эту власть надо было подкрепить чем-то. Но подкрепление – это явно не путь безопасности. Чем-то приходилось рисковать всё равно. Гасион рисковать не хотел, а потому просто тянул время, раздумывая как же всё-таки поступить, чтобы не оказаться ни в бою, ни в риске, и не быть впутанным ни во что реально опасное. Сидение же в трактире создавало ему иллюзию размышления над планами. Конечно, он не сколько размышлял, сколько пил вино и сокрушался про себя, что оно всё так обернулось, но это было лучше, чем скитания по лесам. К тому же, тут его развлекали чужие разговоры, заглушая собственные, постыдно-трусливые мысли.
– А я вам вот что скажу, давить их надо! Моя бы воля…
– У тебя руки трясутся!
– А я б их и дрожащими…
– Пресветлого позорят! Нашего бога!
Гасион едва сдержал смешок. Пресветлого позорят! Надо же! Они, честно заявившие, что их бог – это Малзус, честно служившие ему, позорят? А эти пьянчуги, что восхваляют смерти людей, которых даже не знали, да рассуждающие о том, что маловато убито, не позорят?
– Привет тебе, воин, – Гасион дёрнулся от этого голоса, прозвучавшего прямо над ним, но было уже поздно. Филиппо – собственной персоной, шутка ли? – уже садился напротив. Он был бледноват, да и двигался несколько скованно, но это был он с кружкой эля в руках.
Гасион не ответил. Он напряжённо вглядывался в лицо дознавателя. Разумеется, встреча такого рода могла произойти, но Гасион полагал, что его всё-таки не очень-то и знают в лицо.
– Не боишься сидеть в предместье? – спросил Филиппо вполне дружелюбно. – Верховный вашему брату войну объявил.
Гасион огляделся. Филиппо, похоже, был один. Во всяком случае, дознавателей за его спиной не наблюдалось.
– Я один, – успокоил Филиппо, – если хочешь знать, то из-за твоего соратника я вроде бы как в лазарете.
Он кивнул на свою же руку.
– Я думаю, что здесь никто из ваших не догадается искать, – ответил, наконец, Гасион, – вы же и сами любите это место. Какой враг сюда сунется?
– Это верно, – согласился Филиппо, – полагаясь на людское, мы слишком многое упускаем. Мы думаем, что враг будет далеко, но он на расстоянии вытянутой руки.
– Я под арестом? – спросил Гасион. Он видел, что Филиппо держится почти с дружелюбием, но не понимал насколько можно доверять этому дружелюбию.
– Я в лазарете, – напомнил Филиппо, – один из ваших решил метнуть нож. Не знаешь разве?
Гасион неопределённо повёл плечами. Он знал и не знал. За всё то время, что он блуждал в окрестных трактирах, собирая информацию, чтобы оценить своё положение и понять что делать, он слышал много чего. Он слышал о том, что кого-то ранили, но всё время разное говорилось ему. То Верховного, то Магду, то кого-то вовсе убили…
– Твои тебя не жалуют, – Фиилппо не спрашивал, он констатировал. – На подступах засады, а верные Верховному люди в других городах объявляют сторонников Чёрного Креста врагами, которых нужно уничтожать. Но ты не со своими. Ты здесь, шатаешься по трактирам…
Филиппо подмигнул.
– Не осуждаю, не думай, – продолжил он, – у каждого свой подход к жизни и к смерти, а вы, ребята, изначально какие-то странные. Ну, по нашим, Пресветлым меркам. Не хочешь воевать, не надо. Но здесь тебе лучше всё же не показываться. Признают ведь!
– С чего такая забота, дознаватель? – спросил Гасион. Он не понимал этого человека. Нет, пока тот вёл себя как дознаватель, вопросов не было, но теперь, когда он вёл себя как друг?
Филиппо не спешил с ответом. Он отпил из кружки, поглядел по сторонам, вздохнул, затем всё же нашёлся:
– Мне не нравится то, что происходит. Мне не нравится, когда вешают людей. Даже врагов. Спору нет – ваши это заслужили, но мы заслужили тоже. Наш Верховный связался с вами, мы оба это знаем. Но пострадали люди, которые не имели никакой вины. И всё же, скажу честно, я не одобряю объявления войны вам всем. Хорошо было бы жить на свете, если бы вы поклонялись своему богу где-нибудь подальше от нас.
– Я предлагал вам это, – напомнил Гасион, – я предлагал вам отдать мне Чашу, и тогда всё было бы так, как ты того желаешь. Вы этого не сделали.
– Откуда тебе знать? – усмехнулся Филиппо. – Я умею считать. Ваши напали в тот вечер, когда мы вам ещё не дали ответ. Верно?
Гасион побледнел. Он не думал, что Филиппо так хорошо осведомлён о его разговоре с Магдой и выставлению ей конкретного срока. Не обладай Филиппо этим знанием, Гасион мог вести себя как тот, кто давал милостивый шанс, теперь же Филиппо ясно указывал – он знает, что предложения Гасиона не имели реальной силы, что он сам, похоже, не так уж и значим для своих же.
– Не суди её, – посоветовал Филиппо, – она хорошая, просто не годится для этой работы. А ещё она любит Бартоломью. Во всяком случае, раньше точно любила. Сейчас она его как будто бы и не узнаёт. Но это её дело, не твоё и не моё. Но вот рассказала она интересное. Это, знаешь ли, наводит на мысль…
Филиппо снова отпил из кружки, глядя прямо на Гасиона.
– Тебе нельзя к своим, вот на такую мысль это меня наводит. По всем дорогам наши засады, твоих ловят, и будут казнить, это я тебе обещаю. В крупных городах, где у Бартоломью есть соратники, вашим объявлено изгнание и плен. А ты сидишь здесь. Из трусости? Из ненужности? Ты, предложивший сделку, но не имевший власти для её реального осуществления.
– Тянет утопиться! – Гасион не стал отвечать прямо, зачем, если этот человек и без того всё понял? Гасиону некуда податься. Он промедлил в самом начале, не желая вмешиваться, теперь его отсутствие среди своих уже явно замечено. От трусости он потерял драгоценное время, так куда же податься?
– Самоубийство Пресветлый не приемлет, – напомнил Филиппо, – да и Малзус, как я помню, считает, что все жизни его подопечных принадлежат ему и умирать им надлежит по его воле. Что ты так смотришь? Я хорошо учился, я читал о вашем боге. Врагов надо знать.
– Не думай, что ты поймёшь нас! – вспыхнул Гасион.
– Я сказал знать, – повторил Филиппо спокойно, – это не одно и то же. Вы говорите о свободе, но ты вот сидишь здесь… либо ты не со своими, либо не такие уж вы свободные. Впрочем, мне до этого нет дела.
– Что тебе нужно? – Гасион не стал отвечать на догадки. Он себе-то не мог ответить точно. Ему казалось, что он легко может пойти до конца за своего бога, но вот дело дошло до реальной борьбы, и он… он сидит по трактирам. Биться не хотелось. Хотелось пугать своим присутствием, хотелось, чтобы глаза святош смотрели на него с ненавистью, боялись выдать хоть кому-то своё знакомство с ним, а что сейчас? Появись он перед кем угодно, уже не будет такого оцепенения.
– Мне нужно ещё пару дней в лазарете, так целитель говорит, – ответил Филиппо, – а ещё мне нужно, чтобы Город Святого Престола стал прежним, а ещё мне нужно, чтобы твои собратья убрались и не позволили честным служителям Пресветлого замарать о них руки.
– Сам же сказал, я у них не в чести, – рассмеялся Гасион, но смех вышел неудачный, как обрубленный, – да и Чаши…
– А ты не торопи меня, – перебил Филиппо всё тем же спокойным голосом, – и я тебе объясню как тебе поступить, чтобы все были довольны. Тебе, мальчик, поступить, не сомневайся!
***
– Сегодня ещё четверо! – доложили Магде, а вернее сказать, почти выкрикнули в лицо. Радость блуждала по коридорам. Не такая, от которой светло, а какая-то бешеная, безумная радость от того, что жизнь ещё четверых врагов сегодня оборвётся. Магда сама видела, что на площади натягивали новые верёвки на виселицу.
– А с нашей стороны что? – спросила она тихо.
– Двоих, – ответили ей рублено, коротко. Но радость от этого ответа не угасла. Она не могла угаснуть. Подумаешь, какие-то два человека! Не они же, стоящие на ногах, и ладно!
Магда кивнула, принимая ответ, но ничего не стала говорить сама, поспешила дальше.
За последние дни и Город, и всё вокруг изменилось окончательно. Виселица, ставшая страшным свидетелем происходящего, ещё пару недель назад, теперь обосновалась плотно, жестко. Почти каждый день там вешали тех, кого поймали. Почти каждый день там обрывались жизни тех, кто служил Чёрному Кресту, под радостный рёв толпы.
И Магда знала, что почти каждый день там погибают либо совсем ничтожные служители Чёрного Креста, которые едва были приняты, либо вовсе те, кто даже не знал на кого работал. Как может знать пекарь кому он печёт хлеб? Как может знать торговка цветами для каких целей у неё купили четыре огромных куста розы? Как может ведать мясник или лавочник, кто пил у него в трактире и ел его мясо? Простые гости, простые странники, у которых водились деньги.
Но Бартоломью был неумолим. Каждый из случайных людей объявлялся врагом Пресветлого и служителем Чёрного Креста. И каждый был допрошен, а потом повешен. У Магды уже не было никаких чувств ужаса и сочувствия к происходящему, она просто как бы вышла из своего физического тела духом, и осталась висеть позади, пока её тело ходило, пытало, казнило как бы отдельно от неё, от её мыслей.
Сначала она пыталась заступаться, но ликование толпы было слишком сильным. Ещё сильнее была решимость напуганных дознавателей. Бартоломью же вовсе посоветовал:
– закатай рукава и работай на благо Города Святого Престола!
Он был необычайно популярен в эти страшные две недели. Популярность его затмила популярность Володыки Габриэля, который, став лишь марионеткой в руках своего ловкого покровителя, произносил то, что нужно, публично отпускал грехи казнённым и был всё бледнее.
Бартоломью же всё креп.
Проблема была ещё и в том, что многие из его подопечных, расползающихся по странам, обретшие с популярностью Города и свои силы, где подкупом отнятых у богачей Города денег, где страхом, тоже старались показать, что сражаются с Чёрным Крестом и присылали своих пленных. А некий герцог Д., который принял в единоличное владение обширные земли на севере, путем получения финансовой поддержки от Города (а деньги когда-то принадлежали одной из трех богатейших семей Города), и вовсе доложил, что самолично казнил два десятка врагов Чёрного Креста во славу Пресветлого.
– И сколько из них было действительно предано Чёрному Кресту? – тихо спросила Магда, узнав об этом.
Бартоломью, сообщивший эту новость всем доверенным лицам, в том числе и Всадникам, поднял на неё взгляд:
– Ты сомневаешься в наших союзниках?
Магда промолчала. Надо было сказать, что она сомневается в качестве врагов этих союзников, или сказать, что она им не доверяет, но она просто промолчала и отделила себя от происходящего.
– Они бьются за нас, и я хочу, чтобы в Городе сегодня славили этого герцога и его преданность! – объявил Бартоломью.
И никто не стал спорить.
Были и потери. Враги Города иногда оказывались и правда его врагами, и оказывали сопротивление. А дознаватель Элрик – тихий, исполнительный, но никогда не проявляющий рвения, был и вовсе захвачен в засаду и перебит вместе с шестью стражниками…
Впрочем, ни на что это не повлияло.
– В Городе скоро заканчивают учёбу новые слуги Города, – сказал Бартоломью, когда ему доложили о потерях. – Мы вырастили себе новых дознавателей.
Чтобы привести в порядок финансовые дела, Бартоломью развернулся вовсю. От городов, где были его люди, он потребовал за поддержку деньги. Теперь его ставленники, его силы, наследники семей и просто люди, которые хотели прийти к Кресту, либо получить какую-то поддержку в народе, вынуждены были и сами платить Городу. Но этого было мало.
Оставшееся имущество от канувших в кипении Города трех знатных семей, поступило в распоряжение Города. Также поступили и новые налоги – всё предместье, желавшее пользоваться защитой Дознания, обязано было платить Городу. Оно и раньше, конечно, платило, но мало и кое-как. Город жил почти своими силами и теми праздниками, которые приносили много пожертвований. Теперь Город тянулся ко всем, к кому мог.
Разумеется, в такой обстановке не нужно было многого.
Сокращено было число Служителей, причём, как в числе действующих, многих из которых спешно сплавляли в другие города для служения Пресветлому и собрания паствы там, так и обучающихся. Володыка Габриэль, вместе с Настоятелями Симоной и Джиованни, попытались отбить этот вопрос, но Верховный был неумолим:
– Идёт война, Володыка! Когда всё кончится и у Города не будет врагов, нам понадобятся люди и мир, нам понадобятся Служители, а пока нам нужны воители.
– Мы служим Пресветлому! – напомнил Габриэль, – не говорите со мной как с ребёнком. Эта война мне известна, и она шла всегда.
– Я говорю с вами как с Володыкой, и потому я говорю вам правду. Город надо удержать и возвысить, а это можно сделать только путём сокращения и переориентировки численности, – Бартоломю не смутился. – Я сожалею, Володыка, что мои решения приносят вам тоску и печаль, но так нужно, для того, чтобы Город обрёл прежнюю силу нужно.
– Да простит нас Пресветлый, – сказала Симона, привычно смиряясь с новым порядком вещей.
Джиованни же лишь хмуро смотрел на Бартоломью. Ему не нравилось происходящее, ему не нравилось и то, что Габриэль так легко попался во власть Верховного, хотя должен был стоять с ним в равенстве или возвышаться над ним.
