– Когда будет мир, Настоятель, – сказал Бартоломью, легко угадывая недовольство Джиованни, – вы будете судить меня вместе со всеми моими недругами, а пока дозвольте мне поступать так, как должен поступать Верховный, когда над Городом опасность.
Словом, Бартоломью вышел с правом абсолютного первенства и первого голоса. И всё это в две недели.
Но погнали и других.
Агнесс – проштрафившаяся бывшая всадница с числом неугодных и лишних канцеляритов, была отослана прочь с позором и отъёмом выплат и средств.
Магда сама видела как тяжелой вереницей уходят из Города Святого Престола ненужные переписчики и архивариусы, как оглядываются в растерянности на Город, на его стены, надеясь, что это неправда, что это шутка, что сейчас их позовут обратно…
Не позвали.
Магда, которая ненавидела Канцелярию, было трудно смотреть на этих людей, с которыми она много раз пересекалась в коридорах, над которыми подтрунивала, но никогда не желала им зла. Ей тяжело было смотреть на то, как они бредут, спотыкаясь, к воротам, тащат свои тяжёлые свёртки и котомки, как пытаются идти, не зная сами куда идут…
– Торжествуете? – спросили тихо.
Магда вздрогнула, отшатываясь одновременно от окна, точно её застали за чем-то неприличным. Но это был всего лишь канцеляр Мартин – печальный и мрачный, гораздо сильнее, чем обычно.
За дерзость следовало бы дать ему по уху. Или хотя бы обругать! Но между этим верным решением и сегодняшним вопросом прошло две страшных недели, в которых Магда не узнавала ни себя, ни Город, ни Бартоломью.
– Нет, – сказала Магда бесцветным голосом, – я не торжествую, я скорблю.
– Вы считали нас ниже себя… – Мартин, казалось, был удивлён её ответом, – и всё же?
– Я и сейчас считаю, наверное, – Магда не отреагировала ни колкостью, ни смешком. Время смеха кончилось. Давно кончилось, и Магда забыла уже как смеяться. А ведь прошло всего две недели! Две недели этой страшной, кровавой ужасной войны. Она спала плохо, но когда проваливалась в сон, кровавые пятна от мук несчастных расползались в её мыслях, вызывая пробуждение и новую тяжесть. – Я уже не знаю. Ты остался?
– Оставлен. – подтвердил Мартин, – Пресветлый знает наши дороги вернее нас.
– Дороги, – Магда повторила это слово с каким-то особенным горьким чувством. – Дороги… Мартин, у тебя нет сомнений?
Он взглянул на неё с удивлением, словно она сказала несусветную глупость.
– Сомнения – это искушение Малзуса, – сказал он твёрдо. – Тот, кто не верит, тот служит ему.
– Я уже не верю, – сказала Магда. – Это всё одна большая чудовищная ошибка.
– Ошибаются все, – Мартин не смутился от её слов. Он был твёрд в своих словах и убеждениях, и это давало ему истинную силу. – Вспомните, что даже Пресветлый когда-то усомнился в существовании света, но он обрёл истину, прозрел и был прощён.
Магда не ответила. Она завидовала Мартину. Ей хотелось верить, как верит он, в непогрешимость Города, в его правоту, пусть даже и ошибочную на время, но прямую и верную, чистую в конечном счёте. Ей хотелось сказать бы также, ей хотелось бы также утверждать, как утверждал всё он, но она не могла.
– Я получила ответ, – сказала Магда хрипло, отворачиваясь к окну, где тянулось печальное шествие уже ненужных работников Города. – Я писала Лотаре, помнишь?
Лотара, верная когда-то подруга, спешно сбежавшая из Города после лёгкого, такого далёкого проступка, вызвавшего гнев тогда ещё любимого безоговорочно Бартоломью. И Магда забыла о ней, закрутилась, пока не узнала от того же Мартина, что на дороге была найдена убитая девушка, по описанию точь-в-точь Лотара. И Магда написала ей домой, убедиться, что это не она…
Сколько раз с тех пор Магда вспоминала о ней? Сколько раз жалела об их дружбе? Перечесть по пальцам руки. Оказалось, ей легко не помнить человека, если он далёк и не настолько был нужен.
– Помню, – Мартин удивился переходу, но не показал удивления, только кивнул.
– Она не доехала до дома, – продолжила Магда, – а это значит, что она была убита. Вернее, та убитая на дороге, из найденных тобой заметок, это она и есть. Она сбежала отсюда без пособия и выплат, без приказа. Или её выгнали. Но не дали уйти. Вот что я думаю.
Мартин молчал. Он тоже об этом думал, только ему не нужно было писать даже домой Лотаре, чтобы дойти до этих мыслей.
– И ещё я думаю, что я плохой человек, – сказала Магда всё также бесцветно, – потому что не вспомнила о ней, потому что легко забыла и потому что не хочу расследовать её смерть. Я знаю, кого могу найти. Я плохой человек, Мартин.
Она взглянула на него с безнадёжной усталостью.
– Вы Всадник, – сказал он твёрдо, – вы не можете быть плохим человеком. Вы служите Городу, вы служите…
– Могу, – перебила Магда. – Я любила чудовище, я флиртовала и радовалась вниманию другого чудовища, я плохо выполняю свои обязанности, я не умею быть безжалостной. И ещё одно – я плохой служитель. Я не верю в то, что происходит и не нахожу это правильным.
Мартин даже растерялся. Он знал, что Магда бывает странноватой, но она обычно грубила и редко показывала настолько откровенно свою слабость. К тому же, что он мог ей сказать? Почему она доверилась ему?
– Молитесь, – сказал Мартин, – Малзус искушает вас! Малзус хочет, чтобы вы оставили Город и Пресветлого, он хочет, чтобы вы сдались и отчаялись! Молитесь, и ваша душа обретёт уверенность и покой.
– Не обретёт, – возразила Магда, – потому что Малзус не станет меня искушать, я не нужна ему. И он мне не нужен. В этом-то и проблема. Ты говоришь, что сомнение – это от него, а я говорю, что мы ему даром не нужны. Мы все. Мы сомневаемся потому что думаем, а не от искушения. Но я уже не сомневаюсь, нет. Я просто не верю. Ни себе, ни тому, что делаю.
Это зрело в ней две недели. Начавшись раньше, копясь, оно достигло в ней своей цели. Не сомнение, нет, а решение. Магда поняла отчётливо, лёжа в кровавых тенях бессонницы, что не может больше так и не может больше здесь. Она любила Бартоломью когда-то, любила и боялась, а теперь не понимала и боялась. Она любила этот Город, но Город стал другим. Она любила свою жизнь дознавателя, но оказалась не готова быть постоянным палачом и Всадником. Её не стали больше уважать или бояться, её приняли за должное, и стали терпеть, увлекшись новой игрой, которую предложил Бартоломью – игра в войну с Чёрным Крестом.
Правда сам Чёрный Крест почти и не проступал в этих игрищах по-настоящему. Бартоломью стращал всех, по факту лишь развязывая себе руки, позволяя себе действовать так, как ему казалось правильным, и она не могла более этого выносить.
Она не была готова. Она не соответствовала этой жизни и должности. И всё это отчётливо зрело в её сознании все две страшные недели.
– Что вы хотите? – Мартин не стал повторять слов убеждения, он понял, что они ей не нужны. Все его слова уже приходили ей в голову, но все они были отвергнуты.
– Я? – Магда вскинула голову, точно застигнутая врасплох этим вопросом, затем ответила, – я ухожу. Ухожу этой ночью.
– Как? Куда? – не понял Мартин. – Вы не можете! Это дезертирство! Предательство!
Магда не ответила. она сама не знала куда пойдёт. Она не знала что станет делать, ведь ничего, откровенно говоря, она делать-то и не умела. Только подчиняться Бартоломью, и это давало ей смысл на долгие годы. А что дальше?
Но она рассудила, что ещё молода, а значит, ещё способна научиться чему-нибудь и принести пользу и мир самой себе. Не всё же измеряется Городом? Она не знала иной жизни, не помнила, когда была за пределами его власти, и страшилась, откровенно говоря, того будущего, которое сама себе выбрала.
Но оставаться здесь Магда не могла. Даже ради прошлого, даже ради Бартоломью, который всё ещё был противоречивым чувством во всей её душе. Не могла! Всему есть предел и Магда достигла своего предела.
– Может быть, – сказала Магда. – Я не знаю куда идти. Но я пойду. Этой ночью и пойду из Города.
Мартин смотрел на неё с изумлением и даже отвращением. Он не умел видеть оттенки мира, он видел только однозначность и она только что сменила свою однозначность в его глазах.
– Я должен сообщить об этом, – сказал он.
– Сообщишь, – согласилась Магда, – но завтра и Верховному. Сегодня я ещё Всадник и запрещаю тебе рассказывать.
Она метнула на него злобный взгляд, но злоба быстро прошла, уступив место усталости.
– Ты единственный, кому я говорю это, – произнесла Магда неожиданно даже для себя, – ни с кем более я не прощаюсь. Ты – канцелярская крыса и ты не поймёшь меня. Но ты единственный, кто передаст всё то, что я сказала Верховному, в точности, без искажений. А это важно.
– Вас станут искать, чтобы судить! – напомнил Мартин. Он говорил с неприязнью, но и правда не мог нарушить приказ молчания сегодня.
– Не думаю, – усмехнулась Магда, – у Города много работы. Сегодня надо казнить четырех бедолаг. Кто они? Молочник, пастух, швея и?
– Сапожник.
– Ну вот, куда тут до меня?
Магда отошла от окна. Цепочка ненужных завершила свой ход за ворота. Они уходили открыто, а ей предстояло уйти тайком, и это не нравилось Магде. Но это был последний побег, как она думала и хотела надеяться.
План её был отвратителен, но лучшего она не придумала. Не советоваться же с Филиппо? Он не уйдет из Города, он надеется принести ему пользу. А она нет. Значит, придётся выбираться сегодня ночью, идти тайной тропой, вроде бы как в засаду, если кто спросит, а там трактир, где переждать бурю первого побега, и на ближайший тракт!
Конечно, ни готовить, ни шить она не умеет. Но, скажем, посуду мыть сможет, если совсем туго придётся. Или ещё чего?
Магда не представляла какая жизнь стоит за стенами Города, не знала, что будет делать, но оставаться больше не могла. И это определило её роковую встречу.
Словом, Бартоломью вышел с правом абсолютного первенства и первого голоса. И всё это в две недели.
Но погнали и других.
Агнесс – проштрафившаяся бывшая всадница с числом неугодных и лишних канцеляритов, была отослана прочь с позором и отъёмом выплат и средств.
Магда сама видела как тяжелой вереницей уходят из Города Святого Престола ненужные переписчики и архивариусы, как оглядываются в растерянности на Город, на его стены, надеясь, что это неправда, что это шутка, что сейчас их позовут обратно…
Не позвали.
Магда, которая ненавидела Канцелярию, было трудно смотреть на этих людей, с которыми она много раз пересекалась в коридорах, над которыми подтрунивала, но никогда не желала им зла. Ей тяжело было смотреть на то, как они бредут, спотыкаясь, к воротам, тащат свои тяжёлые свёртки и котомки, как пытаются идти, не зная сами куда идут…
– Торжествуете? – спросили тихо.
Магда вздрогнула, отшатываясь одновременно от окна, точно её застали за чем-то неприличным. Но это был всего лишь канцеляр Мартин – печальный и мрачный, гораздо сильнее, чем обычно.
За дерзость следовало бы дать ему по уху. Или хотя бы обругать! Но между этим верным решением и сегодняшним вопросом прошло две страшных недели, в которых Магда не узнавала ни себя, ни Город, ни Бартоломью.
– Нет, – сказала Магда бесцветным голосом, – я не торжествую, я скорблю.
– Вы считали нас ниже себя… – Мартин, казалось, был удивлён её ответом, – и всё же?
– Я и сейчас считаю, наверное, – Магда не отреагировала ни колкостью, ни смешком. Время смеха кончилось. Давно кончилось, и Магда забыла уже как смеяться. А ведь прошло всего две недели! Две недели этой страшной, кровавой ужасной войны. Она спала плохо, но когда проваливалась в сон, кровавые пятна от мук несчастных расползались в её мыслях, вызывая пробуждение и новую тяжесть. – Я уже не знаю. Ты остался?
– Оставлен. – подтвердил Мартин, – Пресветлый знает наши дороги вернее нас.
– Дороги, – Магда повторила это слово с каким-то особенным горьким чувством. – Дороги… Мартин, у тебя нет сомнений?
Он взглянул на неё с удивлением, словно она сказала несусветную глупость.
– Сомнения – это искушение Малзуса, – сказал он твёрдо. – Тот, кто не верит, тот служит ему.
– Я уже не верю, – сказала Магда. – Это всё одна большая чудовищная ошибка.
– Ошибаются все, – Мартин не смутился от её слов. Он был твёрд в своих словах и убеждениях, и это давало ему истинную силу. – Вспомните, что даже Пресветлый когда-то усомнился в существовании света, но он обрёл истину, прозрел и был прощён.
Магда не ответила. Она завидовала Мартину. Ей хотелось верить, как верит он, в непогрешимость Города, в его правоту, пусть даже и ошибочную на время, но прямую и верную, чистую в конечном счёте. Ей хотелось сказать бы также, ей хотелось бы также утверждать, как утверждал всё он, но она не могла.
– Я получила ответ, – сказала Магда хрипло, отворачиваясь к окну, где тянулось печальное шествие уже ненужных работников Города. – Я писала Лотаре, помнишь?
Лотара, верная когда-то подруга, спешно сбежавшая из Города после лёгкого, такого далёкого проступка, вызвавшего гнев тогда ещё любимого безоговорочно Бартоломью. И Магда забыла о ней, закрутилась, пока не узнала от того же Мартина, что на дороге была найдена убитая девушка, по описанию точь-в-точь Лотара. И Магда написала ей домой, убедиться, что это не она…
Сколько раз с тех пор Магда вспоминала о ней? Сколько раз жалела об их дружбе? Перечесть по пальцам руки. Оказалось, ей легко не помнить человека, если он далёк и не настолько был нужен.
– Помню, – Мартин удивился переходу, но не показал удивления, только кивнул.
– Она не доехала до дома, – продолжила Магда, – а это значит, что она была убита. Вернее, та убитая на дороге, из найденных тобой заметок, это она и есть. Она сбежала отсюда без пособия и выплат, без приказа. Или её выгнали. Но не дали уйти. Вот что я думаю.
Мартин молчал. Он тоже об этом думал, только ему не нужно было писать даже домой Лотаре, чтобы дойти до этих мыслей.
– И ещё я думаю, что я плохой человек, – сказала Магда всё также бесцветно, – потому что не вспомнила о ней, потому что легко забыла и потому что не хочу расследовать её смерть. Я знаю, кого могу найти. Я плохой человек, Мартин.
Она взглянула на него с безнадёжной усталостью.
– Вы Всадник, – сказал он твёрдо, – вы не можете быть плохим человеком. Вы служите Городу, вы служите…
– Могу, – перебила Магда. – Я любила чудовище, я флиртовала и радовалась вниманию другого чудовища, я плохо выполняю свои обязанности, я не умею быть безжалостной. И ещё одно – я плохой служитель. Я не верю в то, что происходит и не нахожу это правильным.
Мартин даже растерялся. Он знал, что Магда бывает странноватой, но она обычно грубила и редко показывала настолько откровенно свою слабость. К тому же, что он мог ей сказать? Почему она доверилась ему?
– Молитесь, – сказал Мартин, – Малзус искушает вас! Малзус хочет, чтобы вы оставили Город и Пресветлого, он хочет, чтобы вы сдались и отчаялись! Молитесь, и ваша душа обретёт уверенность и покой.
– Не обретёт, – возразила Магда, – потому что Малзус не станет меня искушать, я не нужна ему. И он мне не нужен. В этом-то и проблема. Ты говоришь, что сомнение – это от него, а я говорю, что мы ему даром не нужны. Мы все. Мы сомневаемся потому что думаем, а не от искушения. Но я уже не сомневаюсь, нет. Я просто не верю. Ни себе, ни тому, что делаю.
Это зрело в ней две недели. Начавшись раньше, копясь, оно достигло в ней своей цели. Не сомнение, нет, а решение. Магда поняла отчётливо, лёжа в кровавых тенях бессонницы, что не может больше так и не может больше здесь. Она любила Бартоломью когда-то, любила и боялась, а теперь не понимала и боялась. Она любила этот Город, но Город стал другим. Она любила свою жизнь дознавателя, но оказалась не готова быть постоянным палачом и Всадником. Её не стали больше уважать или бояться, её приняли за должное, и стали терпеть, увлекшись новой игрой, которую предложил Бартоломью – игра в войну с Чёрным Крестом.
Правда сам Чёрный Крест почти и не проступал в этих игрищах по-настоящему. Бартоломью стращал всех, по факту лишь развязывая себе руки, позволяя себе действовать так, как ему казалось правильным, и она не могла более этого выносить.
Она не была готова. Она не соответствовала этой жизни и должности. И всё это отчётливо зрело в её сознании все две страшные недели.
– Что вы хотите? – Мартин не стал повторять слов убеждения, он понял, что они ей не нужны. Все его слова уже приходили ей в голову, но все они были отвергнуты.
– Я? – Магда вскинула голову, точно застигнутая врасплох этим вопросом, затем ответила, – я ухожу. Ухожу этой ночью.
– Как? Куда? – не понял Мартин. – Вы не можете! Это дезертирство! Предательство!
Магда не ответила. она сама не знала куда пойдёт. Она не знала что станет делать, ведь ничего, откровенно говоря, она делать-то и не умела. Только подчиняться Бартоломью, и это давало ей смысл на долгие годы. А что дальше?
Но она рассудила, что ещё молода, а значит, ещё способна научиться чему-нибудь и принести пользу и мир самой себе. Не всё же измеряется Городом? Она не знала иной жизни, не помнила, когда была за пределами его власти, и страшилась, откровенно говоря, того будущего, которое сама себе выбрала.
Но оставаться здесь Магда не могла. Даже ради прошлого, даже ради Бартоломью, который всё ещё был противоречивым чувством во всей её душе. Не могла! Всему есть предел и Магда достигла своего предела.
– Может быть, – сказала Магда. – Я не знаю куда идти. Но я пойду. Этой ночью и пойду из Города.
Мартин смотрел на неё с изумлением и даже отвращением. Он не умел видеть оттенки мира, он видел только однозначность и она только что сменила свою однозначность в его глазах.
– Я должен сообщить об этом, – сказал он.
– Сообщишь, – согласилась Магда, – но завтра и Верховному. Сегодня я ещё Всадник и запрещаю тебе рассказывать.
Она метнула на него злобный взгляд, но злоба быстро прошла, уступив место усталости.
– Ты единственный, кому я говорю это, – произнесла Магда неожиданно даже для себя, – ни с кем более я не прощаюсь. Ты – канцелярская крыса и ты не поймёшь меня. Но ты единственный, кто передаст всё то, что я сказала Верховному, в точности, без искажений. А это важно.
– Вас станут искать, чтобы судить! – напомнил Мартин. Он говорил с неприязнью, но и правда не мог нарушить приказ молчания сегодня.
– Не думаю, – усмехнулась Магда, – у Города много работы. Сегодня надо казнить четырех бедолаг. Кто они? Молочник, пастух, швея и?
– Сапожник.
– Ну вот, куда тут до меня?
Магда отошла от окна. Цепочка ненужных завершила свой ход за ворота. Они уходили открыто, а ей предстояло уйти тайком, и это не нравилось Магде. Но это был последний побег, как она думала и хотела надеяться.
План её был отвратителен, но лучшего она не придумала. Не советоваться же с Филиппо? Он не уйдет из Города, он надеется принести ему пользу. А она нет. Значит, придётся выбираться сегодня ночью, идти тайной тропой, вроде бы как в засаду, если кто спросит, а там трактир, где переждать бурю первого побега, и на ближайший тракт!
Конечно, ни готовить, ни шить она не умеет. Но, скажем, посуду мыть сможет, если совсем туго придётся. Или ещё чего?
Магда не представляла какая жизнь стоит за стенами Города, не знала, что будет делать, но оставаться больше не могла. И это определило её роковую встречу.
