ЧАСТЬ I
1.
Если госпоже Дорис угодно, чтобы прислуга отмечала её ангельскую доброту – лишний разок восхититься госпожой только себе на пользу, хоть и навязло в зубах. А то ангелочек и пощёчину может отвесить в недобрую минуту, если поблизости нет чужих, особенно мужчин. Ленивую пощёчину, не хлёсткую, но обидную: чтоб напомнить, кто здесь кто.
Даже сейчас госпожа Дорис будто не бежать из дому собралась, а занята ленивыми сборами в гости в соседнее имение, где будет танцевать и сплетничать. Вместо того чтобы побыстрее шевелиться, она не преминула напомнить избранной в наперсницы прислуге, как она участлива и добра. Хорошенький острый носик госпожи казался особенно вздёрнутым, когда она заговаривала о себе.
- Как думаешь, почему я из всех выбрала тебя, Сигрид? Чтобы и тебя уберечь от нежеланного брака, навязанного моей матерью. Мы с тобой в одинаковом положении, это так роднит нас.
- Вы очень добры, госпожа Дорис! – с заученным благодарным поклоном, который ей всегда удавался, молвила Сигрид, принимаясь ещё быстрее укладывать сундук госпожи.
Она знала, почему выбор пал на неё: она и причешет лучше, и украшения к наряду удачнее всех подберёт, и любое порученное дело провернёт если не быстрее, то толковее других девчонок. Кроме того, молодой госпоже Дорис в радость сделать что угодно, лишь бы в пику своей кичливой властной матери. Дорис Кавано может сколь угодно уверять себя, что в Фариммет бежит к любимому: на самом деле бежит она, лишь бы насолить мамаше. И своевольничать так она может лишь потому, что покойный её отец тоже желал насолить её мамаше – и завещал все свои заслуженные в дальних походах деньги и добытое добро единственной дочери, оставив супружнице лишь сельское имение и скромные доходы от него.
Юная Дорис и не подумала скрывать своё ликующее торжество, когда герцогский стряпчий огласил завещание. Она даже для виду не поохала над тем, как отец обошёлся с её матушкой: ангельская доброта не предназначалась для родительницы. К слову, королевский закон еще и не такие завещания допускал, но на деле подобное случалось редко – лишь когда человек хотя бы после смерти своей хотел уведомить оставленный свет о своём истинном отношении к дражайшей половине. Барон Бенедикт Кавано точно этого хотел. Когда был он жив-здоров, супружница нередко исподтишка жаловалась при случае на его скупость, и то были не сплетни: «старина Бен» и сам дружкам своим заявлял, что «не потакает своей язве».
Поговаривали, что вдовствующая Элиана Кавано в сердцах обронила при стряпчем, что и погребения её муженёк заслуживает в реке – в исподнем белье и с камнем на шее, на корм ракам. Посмеивались, что стряпчий теперь ходит оглядываясь и скоро окосеет, опасаясь расправы: баронесса Кавано терпеть не могла тех, кто хоть раз был свидетелем её слабости и видел её истинный лик без маски благочестия и кротости.
Словом, какой бы ни была Дорис, но девушки, служившие её матушке Элиане, завидовали тем, кто служит дочке.
Сигрид очень хотелось бы быть обладательницей красивой семейной тайны или изящной истории происхождения, но у дочери мельничной прислуги и моряка с северного торгового корабля такой истории не было. Своего настоящего отца Сигрид редко видела и совсем не помнила, и она придумала для всех побасенку, что её отец не больше не меньше, как епископ. И не какой-нибудь там похотливый лже-святоша, который ни одной хорошенькой прихожанки не упускал, а усердный Божий служитель из суровых земель, которому дарована была грешная любовь к излечившей его от заставшего в дороге недуга безвестной девице с северного мельничного хутора.
История вышла красивая и жалостливая, девчонки вздыхали, представляя бледное утончённое лицо красавца-епископа со скрытым в очах страданием, которое ревностные прихожане принимали за огонь истовой веры. Разумеется, нашлись и те, кто ядовито усмехнулся, что Сигрид бесстыдно всё выдумала – как выдумывают бродячие нищенки, что сидят на паперти с чужими младенцами, взятыми взаймы для лучшего сбора денег с сердобольных прихожанок. На это Сигрид пожимала плечами, словно извиняя недоверчивых пред остальными, и с великодушной беспечностью добавляла иногда: «Зависть!..» Была от этого вранья и польза: сразу видно, кого у них в усадьбе сложнее обмануть.
Враки свои Сигрид ни на крупиночку не считала грехом: врала ведь она не ради выгоды, а чтобы украсить жизнь. Скажите на милость, как не взвыть от тоски, каждый день наблюдая эту набившую оскомину скукотищу? Едва проснёшься – вокруг всё то же жабье болотце и жабья погодка. Жив был хозяин – всякий раз с утра его с какого-нибудь неудобного ей боку подпиливала жена, если он имел неосторожность посетить усадьбу. Потому и наведывался не так уж часто. А как хозяин помер, каждое утро начиналось с негромкой, но язвительной перебранки почтенной вдовы и милого ангелочка. Может, оттого-то многие девчонки из прислуги, да и тётушки постарше, с удовольствием слушали враки Сигрид Томсен, что никаких склок в этих враках не было. Сигрид хотелось жить совсем не так, как она жила, а враки кружили голову и позволяли поверить, что лучшая жизнь уже за первым поворотом.
Теперь же, когда жизнь вдруг замаячила обещаньем нешуточных перемен, Сигрид слегка растерялась: к лучшему ли всё это? Нет, бояться вроде бы нечего: её госпожа Дорис вывернется в любом случае. Если даже любовные надежды её не сбудутся, свободное герцогство Фариммет не то место, где дворянке из союзной державы дадут сгинуть. Тамошний государь герцог Освальд женат на Магдалене Истейн, одной из дочерей короля Ивара из Восточной Короны, и герцогиня охотно привечает при своём дворе девиц и дам, к которым оказалась немилостива судьба или люди, а то и их собственная глупость. Герцогиня слыла своевольной, и женщины такого же душевного склада могли рассчитывать на её понимание и участие.
А Дорис Кавано ещё и не бедная дворяночка, согласная на роль скромной компаньонки, а наследница вполне добротного состояния, с которым везде проживёшь – разумеется, попрощавшись с безупречной репутацией благонравной девицы на выданье. Но госпожа Дорис уверяла свою наперсницу, как она на модный манер лестно звала Сигрид, что не везде так уж важна эта репутация, как у них в Гриссенде. Наперсница опасалась сомневаться вслух, потому внимала молча.
Сигрид понимала, какая заноза засела и гноилась в сердце её госпожи. В родной Срединной Короне Дорис и с наследством не может жить как ей вздумается: это губительно для репутации почти так же, как потеря девичьей невинности. Либо почитание воли родительницы, либо замужество. Почтенная вдова Кавано не скрывала, что предпочитает второе: удерживать подольше при себе безмерно досаждавшую дочь ей нисколько не желалось, она нашла Дорис блестящую партию, единственного племянника бездетного герцога Фосса – и заверила герцогское семейство, что в желаемую дату брачный договор будет подписан.
Многочисленная домовая прислуга так и не дождалась домашних штормов и бурь. Ко всеобщему изумлению, милый ангел кротости рассудительно произнёс, услышав ошеломляющую весть:
- Это безупречный, выгодный и почётный брак, матушка, и я благодарю Вас за заботу обо мне. Я готова ехать знакомиться с семьёй жениха в назначенный день.
- О, дитя! – с ядовитой смесью торжества, облегчения и разочарования воскликнула баронесса Кавано, ожидавшая противостояния. – Я рада, что Господь вразумил тебя и ты научилась благодарности.
- Старая ящерица! – бухнула в тихом бешенстве Дорис, переступив порог собственных покоев и кидая в руки Сигрид плащ, с которого едва не сорвала «с мясом» застёжки. – И не смотри так, будто ты не слышала нашего разговора. Моя дражайшая матушка не может отобрать у меня моих денег, и при этом думает, что может распоряжаться моей судьбой? Что ж, посмотрим, кто кому испортит жизнь: война так война.
В тот самый миг Сигрид ясно поняла, что жизнь скоро изменится – а назавтра ей представился и случай от души этому порадоваться.
Почтенная вдова Элиана Кавано уверовала, что укротила дочь, и так воодушевилась, что решила распространить свою многомудрую власть дальше. Наутро Сигрид с подозрительно вежливым равнодушием разбудила Незримая Бэлла, любимица госпожи Элианы, и передала повеление проследовать к госпоже. Прозвище своё Бэлла знала и носила с насмешливой гордыней: она умела слышать и видеть всё происходящее в замке, оставаясь воистину незаметной.
- Не смущайся, не стой же у порога, милая! – с благосклонной улыбкой проворковала госпожа Элиана, словно и впрямь была рада приходу Сигрид.
С чего бы это? Старшая госпожа редко кого из дочкиной прислуги удостаивала и парой слов. Значит, прознала она о любовных делах Дорис, и начнёт сейчас требовать правды от приближённой служанки. Сигрид принялась перелистывать в голове подходящие к случаю враки: смешно же рассчитывать на то, что госпожа Элиана поверит в её глупое неведенье.
- Ступай, Бэлла, оставь нас, - с мягкой настойчивостью повелела баронесса, и впрямь дождалась, когда Бэлла выйдет и притворит дверь за собою, а потом с непривычной медовой улыбочкой вновь воззрилась на Сигрид. – Я хочу порадовать тебя, дитя: для тебя нашёлся более чем подходящий жених, он просил моего согласия на ваш брак, и я с радостью дала своё благословение. Это наш архимагир Густав Линк.
Вымолвив имя завидного жениха, баронесса выразительно замолчала, наслаждаясь видом ошеломлённой дочкиной прислуги. Если уж начистоту, то архимагир – баронский повар, старший над немалым числом кухонной челяди замка – был желанной и недосягаемой партией для большинства служивших в поместье девиц. Жалованье он за своё мастерство получал побольше, чем у иных герцогских клерков, и даже приятельство водил с парой обедневших дворянчиков, которым охотно ссужал деньги в долг, лишь бы «благородные» называли его во всеуслышанье славным парнем.
Да, Густав Линк был тщеславен – но весёлое тщеславие его никому не казалось противным, а лишь рождало дружеские шутки. С кухонной прислугой жесток он не был, пил не чрезмерно, а во хмелю был добряком и не буйствовал, за юбками тоже особенно не волочился: за семь лет безупречной службы баронскому семейству Кавано всего двоих полюбовниц сменил из подсобных кухарочек – выбрал самых чистеньких и хорошеньких. Он и сам считался видным мужчиной. А что к тридцати годам обзавёлся небольшим плотным брюшком – так вы где-то видели тощего баронского архимагира?
Теперь, под довольно-приторным взором баронессы, в котором пробегало и ехидство, Сигрид припоминала, что архимагир Густав нередко многозначительно поглядывал на неё при встрече и пытался несколько раз завести разговор, но ей всегда удавалось вежливо отвязаться: она «спешила по поручению госпожи Дорис». Распрощавшись и отвернувшись, она сей же миг забывала про повара. Меж тем он решил на ней жениться, не озадачившись сперва узнать, как она на это смотрит, и заявился с этим делом сразу к баронессе – чтоб наверняка. Госпожа Элиана благоволила Густаву, ведь её званые обеды и ужины считались самыми изысканными в герцогстве – разумеется, после обедов и ужинов самой герцогини Фосс. Да и то, как была уверена баронесса, первенство герцогини объяснялось лишь низкой лестью: кто не склонится пред титулом?
Да, до ушей Сигрид не один раз долетали дальние и ближние истории, как какая-то госпожа просватала и выдала замуж кого-то из прислуги, и она знала, что такое посредничество принято встречать с горячей благодарностью, но никогда не принимала это на свой счёт – отчего-то просто не задумывалась, что и за её пристройство кто-то примется.
Знала она и то, что свободная наёмная прислуга может отказаться от одобренного благодетельницей жениха – если готова распрощаться заодно и со службой, в том числе и в любых других усадьбах по соседству. Неблагодарную упрекали в гордыне, и никто не желал себе в прислуги девицу, что мнит себя хозяйкой собственной судьбы и не чтит участие тех, кто выше по рождению. Такую никто не возьмёт к себе на службу из соседей в два дня пути, остаётся только покинуть привычные места и ехать на поиски счастья и достатка подальше, может и в другое герцогство.
А куда ехать с теми деньгами, что у неё есть? Даже далеко от столиц сколько с ними проживешь? Зря она тратила всё жалованье на наряды и глупые девичьи радости, зря посмеивалась над девчонками, что придерживали и копили жалованье, зря звала их «кубышками» ….
Благодетельница баронесса Кавано забавлялась растерянным видом дочкиной прислуги, совершенно не скрывая ехидного удовольствия.
- Что же ты молчишь, милая? – вопросила она, желая продолжать забаву.
- Госпожа Элиана, я безмерно благодарна Вам, но ещё больше изумлена, что Вы обо мне подумали! – нашлась Сигрид. – Но я ведь служу вашей дочери, госпоже Дорис, а она может не одобрить моего замужества: она не раз говорила, что хочет взять меня с собой в дом мужа, когда выйдет замуж. И я заверила свою госпожу, что согласна последовать за ней! Я не могу дать никакого ответа, не поговорив сперва с нею.
Баронесса чуть слышно фыркнула – и даже соизволила подняться из кресла и подойти поближе к Сигрид, словно желая её рассмотреть. Вскочила она быстро: Элиана Кавано лишь напоказ, при гостях двигалась мягко и плавно, а от природы она была юркой, как ящерица – не зря её так за глаза звала дочь.
- О да, правила и обычаи доброй старины ты знаешь. Всё бы так, милая – если б тебя и нанимала Дорис. Но наняла тебя из милосердия к твоему сиротству я, хоть пять зим назад ты ничего и не умела.
Сигрид не представляла себе, какая диковинная муха должна была укусить баронессу, чтобы она забыла, что нанять соплячку ей повелел муж, а умела та не так уж и мало, - но госпожа Элиана сейчас желала видеть дело так.
- Ты взрослела на службе в добродетельном доме, под надлежащим присмотром, а жалование по сию пору плачу тебе я. Госпожа твоя Дорис ни гроша не отщёлкивает из своего приданого на содержание домовой прислуги. Да я и не вздумала бы требовать: уж дом-то этот, слава Господу, мой! Я его содержу, я и распоряжаюсь… Посмотрим, как Дорис будет содержать городской дом, доставшийся ей от отца. Но смотри-ка ты – какая трогательная преданность своей госпоже!
За сим загадочным восклицанием последовало многозначительное молчание. Баронесса потрепала настороженную Сигрид по щеке, как комнатную собачку, и заговорила снова, но слегка иным голосом.
- Я предпочитаю, чтобы в дом мужа Дорис не тащила с собою ничего и никого из прежней своей привольной жизни и привычек: речь и о тебе тоже. Скажи спасибо за незаслуженное счастье, что ты настолько приглянулась архимагиру, лживая шлюшка! Распахни свои святые синие глаза да прощебечи мне сейчас, что это не ты надоумила Дорис, как ловко устраивать встречи с мужчиной в городском доме, за спиной у матери!
Не так уж проницательна госпожа Кавано, как сама о себе мнит, если всерьёз думает, что её дочурке надо было что-то подсказывать. Или просто ей приятнее думать, что все дамы Кавано святенькие, а кроткую овечку Дорис сбила с пути искушённая служанка? Да половина дворни расхохоталась бы, а половина выпучила глаза, услышав, что Сигрид «шлюшка».
