ЧАСТЬ I
1.
- Ну и что ты надулась, как мышь на крупу? – мягко укорила Николь соседка, и для доходчивости легко ущипнула чуть повыше локтя. – Мать замуж выходит за такого хорошего человека, а ты восседаешь на свадьбе, как статуя святого Ивара на Ратушной площади в столице. Ты это брось, девочка. Твоя мать заслужила, чтоб за неё порадовались все. А ты ещё и лучше всех знаешь, что за человек Даллас. Ты гордиться и веселиться сегодня должна, что сама его в дом привела. И хозяин справный, и обижать жену не будет.
Тётушка Сью проследовала за Николь в погребок явно лишь за тем, чтобы высказаться, но Николь подсунула ей в руки деревянную кадочку с мочёными ягодами.
- Я горжусь и веселюсь, тётечка! – тут же заверила она, сложив ладошки у подбородка. – Будь так добра, отнеси бруснику Бэсси на кухню, чтобы горячие сладкие пироги поспели вовремя. А я ещё чего-нибудь из солений на стол захвачу.
Соседка загадочно хмыкнула, покачала головой, но задерживать свадебные пироги было не в обычае тётушки Сью. Оставшись одна в погребке, Николь прямо в своём роскошном, пошитом по случаю матушкиной свадьбы праздничном голубом платье уселась на бочонок с брусникой и принялась постукивать башмачками по утоптанному земляному полу в такт музыке наверху.
Если бы не эта свадьба, Николь бы еще две зимы ждать, когда можно будет надеть такое длинное выходное платье, как у взрослой девушки – ей ведь всего-то двенадцать зим минуло. А тут вдруг с началом лета матушка сама привезла из города этот отрез шёлка невозможного небесно-голубого цвета и с легкомысленной девчоночьей улыбкой решительно вложила в руки Николь:
- Сшей себе платье, какое твоей душе угодно. Хочу, чтобы на моей свадьбе ты была красивой и счастливой: я за Далласа замуж выхожу на осенние праздники. Он предложил на танцах на ярмарке, и я согласилась. Он накупил мне целую корзину сластей, с меня весом – и не оставил мне выбора!
Так Николь и узнала о предстоящей свадьбе.
Завертелась вся эта история зимой, когда матушка Николь, известная не только в округе, но и по всему герцогству вязальщица и кружевница Бонни Дьюи, всерьёз простыла и так приболела, что на зимнюю ярмарку в город поехать никак не могла. Конечно, её кошелёк спасло бы серебро богатых заказчиц, которые даже и к ней домой приезжать не считали зазорным для себя, и к себе звали, - но расторговаться на зимней ярмарке тоже было весьма весомой статьёй дохода. Кроме того, все знали, что Бонни чудачка: ей мало было считаться мастерицей, чью работу ценят самые утончённые леди герцогства. Ей отчего-то важно было вязать и вышивать вещицы, которые мог купить любой.
- Матушка, зачем такой сложный красивый узор на обычном тёплом платке с собачьей шерстью? – спросила Николь пару зим назад.
- Мне так хочется, - ответила Бонни, насмешливо взлохматив платок, как холку любимого лохматого пса Гуча. – Я всегда представляю людей, которые будут носить мои вещи. Вот купит лесоруб этот платок в подарок своей жене, и ей станет тепло не только от шерсти Гуча, а оттого, что о ней так думают, что дарят ей не только тёплые, но и красивые обновы.
Николь больше было по душе шить, нежели вязать или вышивать. Матушка уверяла: всё равно, что ты создаёшь, но самые лучшие вещи выходят, когда думаешь о тех, для кого они предназначены. Этот секрет открыла ей дигерская мастерица, у которой она обучалась тонкостям мастерства. И Бонни уверяла, что ей ни разу не пришлось усомниться в словах наставницы.
Сейчас матушка просто лежала в постели с блестящими глазами, горящими щеками и совершенно не своим сиплым голосом.
- Я никогда не пропускала начало зимней ярмарки, Николь, - сипела она. – Всего один день остался, надо как-то вставать.
- Отлёживайся и не думай, что тебя все вот так бросили! – объявила соседка тётушка Сью. – Мой Фил может отвезти туда да вот хоть твою Николь. Я бы и сама поехала, да на малых ещё хозяйство не оставишь. А Фила две зимы гоню на ярмарку, а ему бы всё сидеть, как барсуку в норе. Так хоть прикупит кой-чего нужного, что я давно задумала. Я Николь перескажу всё, что мне надобно, она ему и напомнит, у неё память цепкая…. Да не сипи ты, Бонни, побереги горло-то. Справится она, почти уж взрослая девка. Ты вон в её летах давно торговала… Ну и чего, что далеко? С Филом же поедет. Он хоть и барсук, а человек надёжный, за товаром присмотреть поможет, да и чтоб не обидел кто.
- Матушка, я всё сделаю, как надо, я же каждый год с тобою езжу, - подала голос Николь, увидев, что мать молчит и раздумывает.
Впрочем, думала Бонни недолго. Она с чуть заметным усилием приподняла голову с подушки, кивнула и даже слабо улыбнулась.
И вот Николь одна стоит за прилавком на ярмарочной площади в Бассарно: она сама сказала дядюшке Филу, что он может спокойно прогуливаться, прицениваться к нужным товарам, заседать в трактирах и не бояться за неё. Она просто начала подозревать, что дядюшка Фил отпугивает от её прилавка покупателей. Ему бы в королевской гвардии служить, охранять казну или лорда-казначея. Крепкий угрюмый дядька за прилавком выглядел смешно и забавно только для одной Николь, которая хорошо его знала, но уж явно не для гостей ярмарки. Кроме всего прочего, здоровяк глядел уныло и даже обречённо: дядюшка Фил был стеснителен и чувствовал себя неловко посреди ярмарки, где все пялятся на него, как на деревенского дурня, как ему чудилось.
Если и этого мало – на тех покупателей, что всё же отважились подойти посмотреть красивый и добротный товар Николь, дядюшка Фил смотрел подозрительно, как на воров, едва они брали в руки какую-нибудь вещицу с прилавка.
- Дядь Фил, у нас даже Гуч на людей благосклоннее глядит, - шепнула ему Николь, не выдержав, когда три изящно одетые девицы, у которых загорелись глаза на тонкие кружевные сеточки для волос, смущённо отпрянули от прилавка.
- Вот с Гуча шерсть и выдирают на платки и носки, - грустно шутканул дядюшка Фил.
Но Николь было ничуть уже не смешно. Они с матерью никогда не привозили товар обратно домой – ни единой пары рукавичек. А со сторожевым волкодавом дядькой Филом не пришлось бы оправдываться, что поездка вышла убыточной.
- Вам холодно тут стоять, дядюшка? Смотрю, переминаетесь с ноги на ногу. Тут вином горячим неподалёку торгуют, Вы бы может сбегали погрелись.
- Дорого, верно, вино-то, - предположил дядюшка, решивший быть к себе суровым. – Мне Сью денег в обрез дала, даже съестное всё с собой положила, чтобы в городе деньги не проедал. На ярмарке всё дороже, дело известное.
- На ярмарке да, - не стала спорить Николь. – А есть такой трактирчик в конце первой же улицы, что направо от нас с площади уходит – так он и без всяких ярмарок работает. И там эль добрый, меды всякие, и недорого: всегда народ сидит и хвалит, даже и рыцари зажиточные заходят. Вы бы прогулялись: я торговать-то умею. Другие люди весь год зимней ярмарки ждут, чтоб хоть раз в год погулять как следует, а Вы домой вернётесь – и вспомнить нечего…
Когда Николь всё-таки удалось выпроводить дядюшку, подобревшего даже с виду от благодарности, у неё и вправду сразу бойко пошла торговля. В Бассарно у них с матерью было много знакомых благодаря прославленному мастерству Бонни, и со многими из них Николь увиделась сейчас. Те, кто ещё и не сносил прежние шарфы, чулки и варежки, всё равно покупали хотя бы пару, едва узнав, что искусная мастерица приболела.
- Красивая женщина твоя мать, - объявил бородатый господин Богарт, торгующий благовониями купец, сгребая в охапку пять шарфов для семейства. – Стан лёгкий, будто бы леди. Поклон ей передавай.
Он вздохнул и вложил прямо в ладонь Николь маленький бархатный мешочек с серебром:
- На праздник Вам.
Николь радовалась, как маленькая: день солнечный, люди весёлые, музыканты играют в кафтанах нараспашку, будто бы им жарко на лёгком морозе, а пошитые её собственными руками простые зимние плащи разбирают не хуже, чем тонкое рукоделие матушки. Она смеялась с покупателями, расписывала свой товар и просто охотно болтала обо всём, и удивлялась сама себе: обычно была молчаливее и тише. Словом, всё шло сказочно, пока она не услышала нахальный заданный свысока вопрос:
- Тебя как звать, цыплёнок?
Николь подняла глаза от прилавка, где заново укладывала варежки, которые только что переворошила покупательница, и увидела мальчишку, на одну-две зимы постарше её. У этого дурня наверняка есть наглые старшие братья, от них он и набрался таких манер и вообразил себя взрослым. Одет, как купеческий сынок – чтоб видно было, что за всё дорого заплачено. И волосы золотистые волнистые по плечам.
- Эй, цыплёнок, я к тебе обращаюсь.
- Сам ты цыплёнок, - ответила несказанно осмелевшая за этот удачный день Николь. – Волосы тебе нянюшка на горячие палочки накручивает, красотка?
Не успела она с удовольствием отметить, что наглец оскорблённо сдулся и подбирает слова, как к парню подбежала девчонка, способная отравить даже самый лучший день. Николь уже давно перестала задаваться вопросом, за что её так ненавидит Мойра, дочь трактирщика Клайва Тирса. Сам Клайв, молчаливый деловитый человек, был одержим приращением достатка семейства и никому из соседей не сделал ни добра, ни зла: он просто вряд ли замечал их, и с этим все давно свыклись.
Жена Клайва тоже не слыла болтушкой. Гости постоялого двора на развилке двух трактов отзывались о хозяйке как о женщине безукоризненно чистоплотной, аккуратной, немногословной и вежливо-почтительной. Но жители прихода знали и другое: госпожа Тирс говорит хоть редко, но едко. Сын четы Тирс был так же молчалив и целеустремлён, как отец, и успел уже обзавестись своей лавочкой в Бассарно, а младшая дочь Мойра обладала куда более звонким голосом, чем родители и брат.
Мойра была бессменной главой стайки своих ровесниц, и право придумывать развлечения принадлежало только ей.
Дочку мастерицы Бонни Дьюи ничуть не прельщало кем-то командовать, но и подчиняться никому она не желала. Если отец Мойры богаче отцов других девчонок, это не значит, что все должны теперь играть в те игры, в которые хочет Мойра. Тем более что забавы Мойре нравились дурацкие. К примеру, незаметную верёвку протянуть поперёк улицы, чтобы пьяный сапожник Эван споткнулся об неё и завалился в грязь. Или завязать в узлы всё бельё вдовы молочника, что сушится на заднем дворе, чтобы суеверная вдова подумала, что в округе завелись ведьмы и наводят на неё порчу.
- Ты не умеешь веселиться, - презрительно бросила ей однажды Мойра, услышав мнение Николь об этих забавах. – Скучная, тощая – фу! Ой, так и будем тебя теперь звать: Костлявая Николь.
И все подружки Мойры повторили, пересмеиваясь, понравившееся прозвище: Костлявая Николь.
На «Костлявую» Николь решила не обижаться. Хоть она и ела досыта, но и вправду оставалась очень щуплой и плоской, а её матушка Бонни говорила, что сама была в её годы точно такой же тощей. А теперь матушка изящна, словно леди из замка, верно купец сказал – и Николь однажды станет такой, когда эти вредные девчонки расплывутся.
Но прошло совсем немного времени, и Мойра всё-таки придумала, что может задеть эту Костлявую. У всех девчонок в округе имелись какие-никакие законные отцы, а Николь была нагулянная. У искусной мастерицы Бонни никогда не было мужа. Досужие кумушки изумлённо сходились на том, что она как будто к этому и не стремится: к ней ведь, несмотря на прижитую во грехе Николь, сватались не самые завалящие мужчины, даже зажиточные, а она отказывала всем.
- Бонни смазливая, это да – ну и звонкую монету своим ремеслом зарабатывает, так что и приданое есть. Но очень уж она заносится – словно канцлера со сватовством ждёт!
Так беззлобно поговаривали в округе о её матушке. А Николь была только рада, что Бонни не хочет замуж: им так хорошо живётся вдвоём, никто ими не распоряжается и не рычит на них. Однажды она так и сказала матери, и Бонни звонко рассмеялась:
- Что правда, то правда, дочушка! И ты учись ремеслу, и не придётся тогда идти замуж или в услужение лишь ради того, чтоб не жить впроголодь.
О своём отце Николь никогда не спрашивала: сколько раз так и подмывало, но не давало что-то. Если бы матушке было легко об этом говорить, она бы давно уж рассказала и сама. Не говорит – значит, и не надо это ворошить. Если это мерзкая история, так лучше и вовсе её не знать.
Николь ни за что не додумалась бы сама, что стыдно и позорно родиться не в браке. Но оказывается, даже ленивой и туповатой быть лучше, чем той, чья мать не была замужем за отцом.
Бонни Дьюи платила пономарю за то, чтобы он обучал её дочку красивому письму и священной истории. Все вокруг удивлялись, зачем вязальщице взбрело в голову так учить дочь, но спрашивать не решались. А однажды слякотной осенью Мойра с подружками подкараулили Николь на дороге, когда она шла от пономаря, и забросали комьями грязи её новое платье.
- Как только вырасту и смогу сама зарабатывать на жизнь, уеду отсюда, - сказала Николь за ужином после долгого молчания, переодетая и умытая, сверкая ожесточёнными глазами. – В большой город, где никто меня не знает. Надоело слушать, что я костлявый плод греха.
- В школу мастериц сначала учиться поедешь, - спокойно подтвердила мать, приобняв ершистую Николь за плечи. – В ту самую, где я училась, в предместье Таванто. Вот тебе и большой город, целая столица пред тобою. Выучишься – тогда и решишь, куда дальше.
- А ты? – спохватилась Николь, оттаивая в кольце мягких рук матушки.
- Вот устроишься, так может и я к тебе переберусь, - подмигнула ей Бонни.
- И дом оставишь? – недоверчиво вопросила дочь.
В то, что матушка может вот так просто взять и бросить любимое гнёздышко, на которое зарабатывала несколько лет, не слишком верилось, но Бонни решительно мотнула головой:
- Дом не человек. Оставлю на хороших людей.
Они сидели, обнявшись, и Николь изо всех сил старалась верить, что всё так и будет. Но как же далеко до этого… Особенно сейчас, когда пред ней, по ту сторону прилавка, стоит разряженная в пух и прах Мойра. Завидев Николь, она просто просияла.
- Это же Костлявая Николь, кузен Стивен. Нагулянная Костлявая Николь, так мы её и зовём, - тут же уточнила она громко и звонко, и Николь словно горячий тяжёлый камень положили на грудь. – Я расскажу тебе про неё много забавного, повеселимся сегодня.
И соседи по торговым местам, и гуляющие вдоль рядов гости – казалось, все воззрились на Николь, кто с жалостью, кто с насмешливым любопытством.
- Убирайтесь отсюда, не мешайте торговать, - как можно небрежнее объявила она вражьей парочке.
Если получится сделать вид, что ей наплевать – им станет скучно и они быстрее отстанут. Но кузен Мойры вдруг оживился и громко презрительно спросил:
- Значит, дочка шлюхи учится торговать? Учись, скоро пригодится, когда себя продавать возьмёшься.
Мойра мелодично рассмеялась над его словами, как над удачной шуткой, но тут же кузен с кузиной заметно вздрогнули, услышав над собою густой бас.
