В моем детстве было две вещи, которые мой папа любил больше всего: рассказывать истории из армии… и хвастаться, что его дочь играет на скрипке.
Причем второе ему нравилось даже больше.
— Наша играет на скрипке, — с гордостью говорил папа к месту и не к месту.
И каждый раз я чувствовала себя так, будто он говорит не про меня, а про другого, далекого и очень несчастного ребенка. Но этим ребенком была я.
Я училась в музыкальной школе восемь лет. Первые четыре — терпела. Последние четыре — ненавидела. Если бы ненависть к музыке можно было измерять в децибелах, мой внутренний оркестр уже давно бы оглох.
Но бросить я не могла. Не потому что меня держала любовь к искусству. А потому, что сказать отцу, что я больше не хочу ходить в музыкальную школу, было невыносимо. Хотя каждый раз, когда я выходила из дома с футляром со скрипкой, он смеялся и подшучивал надо мной:
— Кажется, тебе просто нравится носить скрипку туда-сюда.
Мне не нравилось.
А почему вообще скрипка? Не пианино, флейта или виолончель?
Если честно, я сама долго не понимала. Хотя если копнуть чуть глубже… виновата моя сестра.
У сестры была особая способность — находить в моей внешности вещи, о которых я раньше даже не подозревала. Например, однажды она внимательно посмотрела на мои руки и сказала:
— У тебя пальцы как толстенькие сосисочки.
После паузы добавила:
— Такие руки не могут быть у аристократки.
Я тогда не до конца понимала, что такое аристократка. Но из её интонации было ясно — с сосисочными пальцами туда не берут.
Эти слова были как неожиданный подзатыльник, когда ты еще не успела провиниться. Не уверена, что в тот момент толком поняла, что это значит, но очень расстроилась.
Еще бы: мало того, что я жила в маленьком провинциальном городке, донашивала одежду за сестрой, так еще и пальцы не аристократичные.
Так жить нельзя.
С сосисками нужно срочно что-то делать.
Когда мама предложила попробовать поступить в музыкальную школу, в моей голове мгновенно родилась картина будущего.
Я — великая пианистка.
Сижу за огромным черным роялем.
На мне пышное платье.
Руки летят по клавишам.
Зал затаил дыхание.
Кто-то в первом ряду даже шепчет:
— Она гений.
А я такая: я знаю.
Причём платье в моей голове было не абстрактное. Нет. Оно было точно такое, как у одной из сестричек Олсен в фильме «Двое: я и моя тень».
И причёска такая же.
Я уже мысленно сыграла концерты во всех филармониях страны. И, если честно, немного захватила ближнее зарубежье.
Вечером перед вступительным экзаменом я лежала в кровати и нежно лелеяла эту фантазию.
Рояль.
Платье.
Аплодисменты.
В этот момент в комнату зашла сестра. Она посмотрела на меня и сказала:
— А ты знаешь, что у скрипачей всегда длинные и тонкие пальцы?
И вышла.
И даже не поняла, что отняла в этот момент восемь лет моей жизни.
Засыпала я под ритмичный стук в висках: длинные, тонкие, длинные, тонкие.
А утром был экзамен. Я спела. Похлопала ритмы. Повторила мелодии.
И, кстати, сдала всё очень неплохо.
В конце экзамена председатель комиссии равнодушно спросила:
— На каком инструменте хочешь играть?
Я уверенно ответила:
— На скрипке.
Переспрашивать, переубеждать и выяснять, как я пришла к этому решению, никто не стал.
Где-то в большом концертном зале тихо заплакал один рояль.
Так я стала любителем носить футляр от скрипки. Не из любви к музыке и утонченному инструменту. А просто потому, что мне хотелось доказать сестре, что мои пальцы могут быть лучше, чем они были на самом деле.
Восемь лет я стойко посещала музыкальную школу. Получила диплом и спрятала его в шкафу.
Но иногда мне кажется, что если бы сестра тогда сказала:
— У балерин длинные ноги. В отличие от тебя!
Я бы сейчас рассказывала эту историю из Большого театра.
И, возможно, на шпагате.
Причем второе ему нравилось даже больше.
— Наша играет на скрипке, — с гордостью говорил папа к месту и не к месту.
И каждый раз я чувствовала себя так, будто он говорит не про меня, а про другого, далекого и очень несчастного ребенка. Но этим ребенком была я.
Я училась в музыкальной школе восемь лет. Первые четыре — терпела. Последние четыре — ненавидела. Если бы ненависть к музыке можно было измерять в децибелах, мой внутренний оркестр уже давно бы оглох.
Но бросить я не могла. Не потому что меня держала любовь к искусству. А потому, что сказать отцу, что я больше не хочу ходить в музыкальную школу, было невыносимо. Хотя каждый раз, когда я выходила из дома с футляром со скрипкой, он смеялся и подшучивал надо мной:
— Кажется, тебе просто нравится носить скрипку туда-сюда.
Мне не нравилось.
А почему вообще скрипка? Не пианино, флейта или виолончель?
Если честно, я сама долго не понимала. Хотя если копнуть чуть глубже… виновата моя сестра.
У сестры была особая способность — находить в моей внешности вещи, о которых я раньше даже не подозревала. Например, однажды она внимательно посмотрела на мои руки и сказала:
— У тебя пальцы как толстенькие сосисочки.
После паузы добавила:
— Такие руки не могут быть у аристократки.
Я тогда не до конца понимала, что такое аристократка. Но из её интонации было ясно — с сосисочными пальцами туда не берут.
Эти слова были как неожиданный подзатыльник, когда ты еще не успела провиниться. Не уверена, что в тот момент толком поняла, что это значит, но очень расстроилась.
Еще бы: мало того, что я жила в маленьком провинциальном городке, донашивала одежду за сестрой, так еще и пальцы не аристократичные.
Так жить нельзя.
С сосисками нужно срочно что-то делать.
Когда мама предложила попробовать поступить в музыкальную школу, в моей голове мгновенно родилась картина будущего.
Я — великая пианистка.
Сижу за огромным черным роялем.
На мне пышное платье.
Руки летят по клавишам.
Зал затаил дыхание.
Кто-то в первом ряду даже шепчет:
— Она гений.
А я такая: я знаю.
Причём платье в моей голове было не абстрактное. Нет. Оно было точно такое, как у одной из сестричек Олсен в фильме «Двое: я и моя тень».
И причёска такая же.
Я уже мысленно сыграла концерты во всех филармониях страны. И, если честно, немного захватила ближнее зарубежье.
Вечером перед вступительным экзаменом я лежала в кровати и нежно лелеяла эту фантазию.
Рояль.
Платье.
Аплодисменты.
В этот момент в комнату зашла сестра. Она посмотрела на меня и сказала:
— А ты знаешь, что у скрипачей всегда длинные и тонкие пальцы?
И вышла.
И даже не поняла, что отняла в этот момент восемь лет моей жизни.
Засыпала я под ритмичный стук в висках: длинные, тонкие, длинные, тонкие.
А утром был экзамен. Я спела. Похлопала ритмы. Повторила мелодии.
И, кстати, сдала всё очень неплохо.
В конце экзамена председатель комиссии равнодушно спросила:
— На каком инструменте хочешь играть?
Я уверенно ответила:
— На скрипке.
Переспрашивать, переубеждать и выяснять, как я пришла к этому решению, никто не стал.
Где-то в большом концертном зале тихо заплакал один рояль.
Так я стала любителем носить футляр от скрипки. Не из любви к музыке и утонченному инструменту. А просто потому, что мне хотелось доказать сестре, что мои пальцы могут быть лучше, чем они были на самом деле.
Восемь лет я стойко посещала музыкальную школу. Получила диплом и спрятала его в шкафу.
Но иногда мне кажется, что если бы сестра тогда сказала:
— У балерин длинные ноги. В отличие от тебя!
Я бы сейчас рассказывала эту историю из Большого театра.
И, возможно, на шпагате.
