Нулевые воспоминания
Беспощадный автофикшн
© Артём Маслов, 2026
Эта книга — отражение сложного и часто мрачного мира персонажей. Чтобы рассказать эту историю честно, автор не смягчает и не цензурирует события. Вы встретитесь с неприятными истинами, грубой реальностью и психологически сложными ситуациями. Если вас могут задеть или травмировать сцены насилия, сексуального характера, описания зависимостей или откровенная лексика — возможно, эта книга не для вас.
18+
УВЕДОМЛЕНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ
Данное художественное произведение содержит материалы, предназначенные для зрелой аудитории старше 18 лет. В тексте присутствуют:
· Явные сцены преступлений, насилия и жестокости.
· Откровенные описания сцен сексуального характера.
· Сцены употребления алкоголя, наркотических и психоактивных веществ.
· Частое использование ненормативной (обсценной) лексики.
В связи с этими предупреждениями, текст может быть неприемлемым или травмирующим для некоторых читателей.
Содержание книги отражает авторский замысел и направлено на раскрытие характеров, атмосферы и социального контекста. Оно не является пропагандой или одобрением наркотических и психоактивных веществ, как и асоциального или незаконного поведения. Более того, автор желает подчеркнуть те деструктивные и негативные последствия употребления запрещённых веществ опасных для здоровья и жизни, часто остающиеся в тени.
Автор предупреждает, что не имеет умысла романтизировать события трагической судьбой героев. Возможная трактовка может быть вызвана лишь человеческим состраданием, повышенной эмпатией и жизненным опытом самого читателя, увидевшего в героях знакомые лица.
Все персонажи и события, описанные в этой книге, вымышлены. Любое сходство с реальными лицами, живыми или умершими, является случайным.
Книга рекомендована для читателей старше 18 лет. Читатель принимает на себя ответственность за возможный эмоциональный дискомфорт.
ВАЖНОЕ АВТОРСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
Эта книга — отражение сложного и часто мрачного мира её персонажей. Чтобы рассказать эту историю честно, автор не смягчает и не цензурирует речь героев и описываемые события. Вы встретитесь с неприятными истинами, грубой реальностью и психологически сложными ситуациями.
Если вас могут задеть или травмировать сцены сексуального характера, преступлений, насилия, описания зависимостей и откровенная лексика — возможно, эта книга не для вас. Она создавалась для взрослого читателя, готового к непростому, но искреннему повествованию.
Автор: Артём Маслов. 2026 г.
Часть 1. «От шприца до пистолета»
Я благодарен родителям.
За подаренную мне звезду,
Имя которой —
Настоящая любовь!
«Предисловие»
Возможно, я никогда не узнаю, было ли это раннее детское воспоминание или неосознанный фантазм, в который я поверил. Судя по дому, в котором мы жили в тот отрезок времени, мне было в районе пяти лет. В подъезде на первом этаже никогда не горела лампа освещения. Днём свет поступал из окон между этажами, и этого хватало, чтобы видеть ступени и двери. Но сбоку под лестницей, где находился вход в подвал, было темно. Небольшой люк, вставленный в деревянный настил, лежащий под углом вдоль лестничного пролёта, часто был закрыт на замок.
Также я вспоминаю, что видел люк незапертым и поднятым вверх. Чтобы понять, поднят люк или нет, глазам приходилось некоторое время привыкать к темноте. С одной стороны, темнота подвала настораживала, заставляла мобилизоваться, излучая опасность неведомого; с другой — это неведомое захватывало и увлекало. Однажды в подвале горел свет, вея чьим-то присутствием.
Часто в подъезде у тамбура стояла маленькая белая болонка, жившая в чьей-то квартире. Её выпускали с расчётом, что выходящие соседи откроют ей двери на улицу. Я открывал двери, и она выскакивала передо мной, заливаясь крошечным, звонким лаем. На мне были чёрные шортики, белая футболка с волком на груди и сандалии. Я вприпрыжку выбегал следом за собачкой на игровую площадку и размышлял: «Если бы у моих родителей родился не я, а другой мальчик, бежал бы он сейчас в этом месте и думал ли так же, как я, эту мысль?»
Эти воспоминания образовались и существуют во мне так же, как и всё написанное далее.
«Погружение»
Я плавал на самом дне среди глубоководных монстров. Я скатился дальше некуда, был сломлен и раздавлен, но это уже не вызывало во мне тревог. Я давно не владел ситуацией и был лишь оболочкой, которая, невольно цепляясь за мусор на дне, перекатывается подводным течением. Никакого «Я» уже не существовало, да и «меня» не было. Всё, что произошло со мной за последние месяцы, окончательно разрушило мою личность.
Я жил у наркоторговки, безвольно позволяя ей меня ублажать. Но это было неважно. И даже не наркотики, а всё происходящее вокруг окончательно размазало меня по подошве. Романтика и приключения превратились в грязь и обыденность. Из родных и близких, кого я не обманул и не обворовал, осталась только Полина. Но я не мог находиться рядом с ней, когда меня «ломало»*. Да и когда «тащило»*, я был уже не тот. А ломало меня теперь чаще, чем тащило.
Сегодня я ночевал в подъезде дома старой послевоенной постройки, прозванной в народе «сталинка». Сидел на деревянной лестнице, подстелив под задницу газету, которую вытащил тут же из почтового ящика. Был сентябрь, и шёл дождь. Холодно и мерзко. Я глубоко, с головой погрузился в свою кожаную куртку, выдохнул и закрыл глаза, пытаясь успокоить дрожь, пытаясь найти хоть небольшой источник тепла внутри себя.
«Отец остановил машину на обочине, вышел и спустился в поле колосящейся пшеницы».
Их отношения с мамой казались мне чем-то идеально чистым, что лежало в моей голове на отдельном диске, как божественное и неприкосновенное, хотя поведение моего отца было вполне земное.
Лет в шесть я видел конфликт родителей, в результате чего мама ушла из дома. Я бежал за ней в темноте, за домами, по зимнему полю, в метель и кричал просьбу не уходить. Было страшно, но ещё больше я боялся, что мама потеряется и замёрзнет в этой холодной мгле.
В смутное время перестроечной страны, когда прилавки окончательно опустели, было очень сложно достать хорошие вещи, даже если у тебя были хорошие деньги. Однажды мы с отцом оказались в областном центре, в магазине спортивного инвентаря. Я стоял у прилавка и сверлил глазами коньки, стоимостью равной месячной зарплате мамы. Батя достаточно зарабатывал, но это были большие деньги.
Всю прошлую зиму он наблюдал, как я бегал на ледовом катке в «дутышах»* с гнутыми лезвиями, которые мне подарил старший Жека с квартала. Отец видел моё стремление. Не произнося слов, он купил мне Salvo.
Клюшки тоже было сложно достать. Поэтому я записался в клуб по месту жительства, в секцию хоккея, где, по рассказам пацанов, можно было воровать клюшки и форму. Что я и совершил в первый же день. Зимой начались игры, и на ботинках коньков появились первые задиры и царапины. Я расстроился. Желая уберечь коньки от износа, я поделился с папой и спросил: «Что делать?»
— Вбей гвоздь в стену, повесь коньки и любуйся на них! — пошутил отец.
Я понял его правильно. Я научился ценить миг и не цепляться за материальное. После этих слов я стал лучшим игроком в команде. Я летал как бог и не боялся врезаться в борта и соперников.
Затем я пришёл в бокс. Вступали в клуб через спарринги. Я провёл три спарринга с пацанами своего возраста. Меня немного поколотили. Так я стал частью зала бокса и той компании, которую Тренер готовил как спортсменов. Харизматичный молодой человек предлагал называть его по имени без отчества. Слава красиво излагал мысли и искромётно шутил. Он возил нас в спортлагерь, знакомил с мировым боксом и западным кино, приглашая к себе домой посмотреть «видак». Своим примером, возможно, где-то на подсознании, он частично привил нам свою культуру и эстетику поведения: «жить играючи», вести себя достойно и держать марку. Он был актёр и художник по жизни. У него был стиль. Думаю, его вклад в наше воспитание был весом. В зале было много старших, в основном хулиганов и бандитов, которые приходили просто драться или готовились к другим мероприятиям, не связанным с выступлениями на боксёрском ринге. Мы, младшие, стали лицом и основой клуба, а он стал одним из тёплых воспоминаний нашей жизни.
Потом Слава ушёл в бизнес, свалившейся на наши головы рыночной экономики, и оставил тренерскую деятельность с мизерной зарплатой. Зал ещё некоторое время функционировал, но уже как место для карточных игр, где старшие пацаны начали покуривать травку. Так я научился играть на деньги и курить анашу. Затем бокс закрыли, подвал передали в распоряжение жилищно-коммунального хозяйства, превратив в склад рубероида, а мы ушли на улицу.
«Отец стоял в поле и перетирал ладонями пшеницу. На нём была белая рубашка и чёрные брюки. Чёрные волнистые волосы блестели в лучах солнца.
— Тём, иди сюда! — пересыпая зерно из ладони в ладонь, он отсеял шелуху, которую подхватывал ветер. Я вышел из машины и спустился в поле, к отцу. Он взял мою руку и отсыпал в ладонь часть зерна.
— Попробуй! — оставшееся он закинул себе в рот. Пшеница была очень твёрдой, но мои острые, детские зубы легко перемололи её. Это было вкусно. Так я научился отделять зерно от шелухи».
Я немного согрелся и задремал. На улице лило как из ведра. До утра оставалось несколько часов.
*Ломало (сленг.) — страдать от наркотической абстиненции, ломки.
*Тащило (сленг.) — испытывать наркотическое опьянение.
*Дутыши (сленг.) — простые, дешёвые, низкие коньки без защиты носков и поддержки голеностопа.
«Олеся»
Я больше не мог находиться в квартире Олеси. Её мать сошла с ума, а больной ребёнок сводил с ума любого, находившегося рядом. Рождённая от наркомана и наркоманки на системе девочка имела заболевания, в которые я не имел интереса вникать. Она нуждалась в лечении, но окружающим было не до неё.
Я был знаком с Олесей давно, точнее — с её мужем. Она ещё не принимала наркотики и была красоткой, которую Квас прятал в другой комнате, когда мы тусовались в их квартире. Я не думал, что у него хватит ума посадить её на иглу. Затем посадили его — на зону, на приличный срок. А она осталась одна зарабатывать на дозу торговлей запрещёнными веществами.
При запутанных обстоятельствах Олеся предложила мне сопроводить её по делам. В ту же ночь я оказался в её постели. Под воздействием бешеного коктейля всего, что было возможно в те времена.
Секс с ней был ярким и без спешки. Она проявляла инициативу и играла. Старшая сестра, проживающая в Германии, привозила ей шмотки и прикольное бельё. Помню бежевый в рубчик боди, расстёгивающийся в интимном месте, который она любила надевать при мне, поправляя грудь и лямки на плечах. А когда приходило время забираться на меня — открывала доступ.
У Олеси были длинные каштановые волосы и лицо с веснушками. Глаза меняли цвет от изумрудного до серого. Тонкая нежная кожа. Большие титьки не теряли формы с возрастом, а осиную талию я едва не обхватывал большими и указательными пальцами рук. Из-за маленького веса у неё прекратился цикл, поэтому мы трахались с окончанием внутрь, всецело используя этот бонус. Она гладко выбривалась, и бархатная кожа там заметно выделяла её от многих женщин в моей жизни того отрезка времени.
Не могу сказать, когда и с кем я по-настоящему целовался. Возможно, с ней был первый настоящий. Она сидела на мне и качалась, двигая тазом вперёд и назад. Потом, смотря в мои глаза, склонилась, создав золотой туннель из волос между нашими лицами, и впилась в мои губы. Её слюна перетекла в мой рот. Произошла химическая реакция, и картинка в глазах резко дёрнулась вбок, словно меня ударили мягкой, огромной подушкой. Я немного потерял ориентацию в пространстве и испытал тахикардию. Стук сердца отозвался в горле. Олеся была ещё та ведьма.
Я просыпался днём, когда она уже совершала свои барыжьи* дела, и встречала меня с подносом, на котором располагались кофе, бутерброд и шприц с дозой. Это был настоящий ад.
Мы трахались, а в другой комнате ворчала её свихнувшаяся мать. Мы вмазывались, а за стеной орал в истерике её больной ребёнок. Олеся сама была невменяемой из-за таблеток, от которых она не просыхала, если можно говорить о какой - то вменяемости людей, принимающих наркотики. Это проявлялось в несвязанных монологах, в безосновательных вопросах и поисках несуществующего потерянного.
Меня это угнетало, так как небольшое, но ещё имеющееся во мне здравомыслие диссонировало с происходящим вокруг абсурдом, частью которого я стал. Я сам сходил с ума всё дальше, если это было возможно. Наркота уже не приносила удовольствия, а отдавала отрупнением. Это был не страх биологической смерти, но физическое ощущение некроза. Не в поэтическом смысле, а в физиологическом.
Это чувство не пугало и не заставляло меня бежать от него, но было чуждым и присутствовало как неудобная одежда на теле. Труп, который уже можно было разглядеть на поверхности глаз, образовывался снаружи, и всё моё, так называемое «живое», сдавливалось и уменьшалось внутри. Я испытывал клаустрофобию. Я был заперт, скован и обрушивался внутрь как нейтронная звезда, превышающая пределы Оппенгеймера-Волкова. Проваливаясь и превращаясь в чёрную дыру, наматывая на себя крик, плач и истерику свихнувшихся женщин, я ещё виделся кому-то тем «Тёмой», размазанным по горизонту событий, но по сути меня уже не было.
Я говорю сейчас так не потому, что пытаюсь снять с себя ответственность за происходящее тогда. Напротив, хочу подчеркнуть, что не особо причастен к тому, что произошло со мной далее, что изменило будущее. Меня просто несло течение, и я не проявлял усилий, как плыть, так и не плыть. Я сам стал течением и событием.
Бог, воля, разум или случайность, как и закономерность неизученных причин и следствий, существующих за границами нашего знания, или будь то бэкграунд* воспитания, семья, общество, либо все вместе как компиляция, в общем, все то, что вершит нашу жизнь — я не берусь ответить, что управляло теми событиями. Но люди, встречавшиеся мне на пути, безусловно, воздействовали на меня, как физически, так и духовно. Возможно, мы похожи на бильярдные шары, обменивающиеся энергией и меняющие траектории друг друга. А всё остальное — лишь домыслы, возникающие в наших головах в результате сравнения своего движения и треков движения других шаров, раньше или позже попавших в лузу, как конечную точку партии каждого из нас по отдельности. Возможно, даже есть Кто-то с кием в руках, разыгрывающий на бильярдном столе странный «карамболь» или обычную «пирамиду», периодически втыкая торцом древка, кому под затылок, кому между булок, но это неважно.
Если долго сравнивать себя, копаясь внутри, и любого другого человека, наблюдая снаружи, не имея единой точки отсчёта, как и единой системы координат, то можно придумать хоть «чёрта лысого». И нет Никакого играющего на бильярде, а просто где - то что - то приобрело критическую массу.
Критическую массу приобретал и я. На тот момент я потерял связь с друзьями, редко отмечался дома и практически забросил институт. Однажды, придя домой, я увидел безразличный взгляд моей мамы с выкрашенными в чёрный цвет волосами. Она очень устала переживать. В коридоре лежала повестка явиться в военкомат для прохождения очередной медицинской комиссии.
