В этой кровавой каше не было ничего естественного и ничего неестественного тоже. Только смерть, которая, как известно, всех равняет. Очень демократичное учреждение, если подумать. Никаких сословных предрассудков, никакой дискриминации — каждому по заслугам, и каждому — одна и та же участь.
В этой мысли было что-то утешительное. Если смерть действительно так беспристрастна, значит, и жизнь, в конце концов, имеет смысл — пусть не высший, пусть не тот, о котором пишут в философских трактатах, но хотя бы тот, который мы придаём ей сами. Своими поступками. Своими стихами. Своими ошибками. Своей способностью выживать там, где выжить невозможно.
Нарак перевёл дух, ощупал пояс — кристалл был на месте, тускло мерцающий сквозь ткань мешочка. Последний. Больше покровителей у него не будет, это точно. Но, может быть, и не надо. Может быть, искусство тем и ценно, что создаётся не благодаря, а вопреки. Вопреки обстоятельствам, вопреки врагам, вопреки собственной глупости, которая то и дело толкает тебя на рискованные поступки во имя красивой рифмы или острого словца.
Где-то вдали, в глубине квартала Чакри, раздался последний предсмертный крик — чей, Нарак не разобрал, да и не хотел разбирать. Он поднялся на ноги, пошатываясь, придерживаясь за стену, и побрёл в темноту, прочь от пожаров, прочь от трупов, прочь от всего этого безумия, которое он сам же и спровоцировал несколькими строчками, написанными в пьяном угаре после щедрого вознаграждения.
В этом была вся его жизнь: платить непомерную цену за моменты вдохновения, которые другие получают даром. Но, возможно, именно высокая цена и делает эти моменты такими ценными. В конце концов, что стоит красота, за которую не пришлось расплачиваться кровью? И что стоит поэт, который ни разу не стоял на краю гибели с кристаллом в руке и стихами в голове?
Нарак усмехнулся этой мысли и побрёл дальше, в темноту, которая встретила его объятиями, куда более тёплыми и безопасными, чем любые человеческие руки.
Кристалл Нарака был слегка тёплым и почти пустым. Сила ушла из тела, оставив вместо себя ломоту в молодых костях и противную дрожь в мышцах. Он пошарил рукой по спине — рана была глубокой, но не смертельной. Заживёт. Если, конечно, не начнётся заражение. Если не найдётся какой-нибудь любитель свежих шрамов. Если ночь наконец-то кончится.
Он посмотрел на небо. Там, высоко, сквозь дым пожаров пробивались звёзды: равнодушные, красивые, вечные. Свидетели миллиардов таких же ночей, миллионов таких же смертей, тысяч таких же спасений. Им не было никакого дела до того, что где-то внизу, в грязном переулке, талантливый поэт пытается вспомнить, зачем, собственно, он постоянно ввязывается в приключения которые почти всегда оборачиваются нериятностями.
— Красота, — прошептал он в пустоту. — Всё ради красоты. И ради нескольких платиновых монет, конечно.
Где-то далеко, в глубине квартала Чакри, раздался победный клич пернатых жителей, гортанный, торжествующий, полный древней животной радости. Они победили. Они выжили. Они будут пировать на телах врагов и петь свои странные песни под аккомпанемент костяных хомусов. А утром проснутся и пойдут и полетят по своим делам, как будто ничего не случилось. Так устроена цивилизация, в ней всегда есть место для ужаса и для обыденности, и они прекрасно уживаются рядом.
Нарак сплюнул кровью на камни и, прихрамывая, побрёл подальше от места, где этой ночью умерло слишком много тех, кто хотел его смерти. Каждый шаг отдавался болью в спине, но боль была приятной: она означала, что он всё ещё жив, всё ещё может чувствовать, всё ещё может сочинять.
Завтра он проснётся в какой-нибудь дыре на окраине, залечит раны, напьётся дешёвого пойла и, возможно, даже сочинит новую песню. О дочери аристократ-губернатора. О том, как её папаша нанял убийц. О том, как эти убийцы встретили свой конец в квартале пернатых безумцев. О том, как один весёлый поэт превратил круханийца в слизня и заморозил улицу, потому что очень хотел жить.
И в этой песне, конечно, не будет ни слова правды.
Потому что правда всегда скучна. В правде нет ни красоты, ни морали, ни смысла, только факты, которые ничего не значат без того, кто их осмысливает. А искусство, как известно, тем и отличается от жизни, что в нём всё имеет значение.
В искусстве, в отличие от жизни, даже смерть бывает красивой.
Особенно если это не твоя смерть.
Нарак усмехнулся этой мысли и, прихрамывая, скрылся в лабиринте переулков, оставляя за спиной дым, кровь и звёзды, которым не было до него дела. Ночь ещё не кончилась, но самое страшное было позади. Впереди была только темнота, тишина и долгая дорога к рассвету.
А рассвет, как говорил один его знакомый философ, всегда наступает. Даже если ты его не заслужил.
Нарак брёл прочь, держась за стену, плохо разбирая дорогу. Каждый шаг отдавался в спине острой болью, и он подумал, что боль - это, пожалуй, единственная вещь в этом мире, которая никогда не обманывает: она всегда приходит именно тогда, когда её меньше всего ждёшь, и остаётся ровно столько, сколько нужно, чтобы ты о ней помнил. Квартал уже гудел вдалеке, опасный, как всё чужое. Где-то кричала городская гвардия, где-то выли животные на все голоса ночные твари всегда знают, когда остальныи не до них, и пользуются этим с завидной наглостью.
Он вышел к набережной с тёмной водой, которая лизала скользкие ступени, сел на камни и попытался осознать только что произошедшее. Грудь ходила ходуном, в горле стоял вкус желчи и чародейства смесь, которую не рекомендовал бы даже самый снисходительный дегустатор. Он посмотрел на свои руки: когти были в крови, под ними засохла чужая плоть, и в этом было что-то до того несообразное с его профессией, что Нарак едва не рассмеялся. Поэт, превращающий разумных в слизней, об этом определённо стоило написать балладу. Если, конечно, дожить до утра.
Тяжёлый шаг за спиной прозвучал как удар грома среди ясного неба.
— Нарак - бард.
Голос был низким, спокойным, не терпящим возражений. В нём чувствовалась та особенная уверенность, которая бывает только у тех, привыкших, что мир вращается вокруг них, и даже не подозревающих, что у мира может быть на этот счёт собственное мнение. Бард обернулся. Перед ним стоял некто в длинном тёмном плаще, скрывавшем фигуру. Лица не было видно глубокий капюшон прятал его в тени, и Нараку вдруг подумалось, что это, возможно, к лучшему: некоторые лица лучше не видеть, особенно когда они принадлежат тем, кто знает о тебе больше, чем ты сам.
Но на груди незнакомца, на серебряной цепи, висел крупный Силовой кристалл его огромные потоки ещё не рождённой магии, переливаясь, слегка освещали плащ мягким, пульсирующим светом. Такой большой кристалл Нарак видел только пару раз у могущественных аристократов, и каждый раз думал, что за такие камни можно купить пол-улицы в приличном районе или, на худой конец, проспонсировать небольшую войну на окраине континента. У него самого такой камень вызвал бы разве что чувство неловкости: слишком много ответственности, слишком много соблазнов. А соблазны, как известно, тем и опасны, что редко приходят с пустыми руками.
— Я должен тебя попросить, — сказал незнакомец. — Хотя просить я не привык, а приказывать сейчас не хочу. Однако время не ждёт.
Нарак хмыкнул про себя: «Не привык просить, не хочешь приказывать, но карета наверняка уже ждёт. Очаровательная дипломатия». Вслух он, разумеется, ничего не сказал. Когда у незнакомца на груди висит магический арсенал, а за спиной, судя по всему, целый отряд вооружённъх теней, лучше не острить. По крайней мере, пока не поймёшь, кому именно адресованы эти остроты.
Из-за угла выехала массивная дорогая карета. Чёрный лак, тяжёлые шторы на окнах, четвёрка лошадей с позолоченной сбруей, всё это было до того вызывающе роскошно, что Нарак почувствовал себя провинциалом, случайно забредшим в императорский дворец. Дверцу распахнули стражи в дорогой кольчуге, явив взгляду бархатные сиденья и тёплый свет изысканного фонаря внутри. Свет был такой уютный, такой домашний, что на миг показалось, будто там, внутри, ждёт чашка горячего шоколада и кто-то, кто скажет: «Ну что ты, милый, всё хорошо». Нарак знал цену таким миражам.
Незнакомец сделал шаг к нему. В его руке блеснул кошель: увесистый, полный, и сразу же исчез в складках плаща. Жест был небрежным, почти неуловимым, но Нарак понял всё правильно. В таких нарочито простых и театральных жестах всегда скрывалось больше смысла, чем в самых длинных речах. Кошель, который показывают и прячут, это не платёж, это обещание. Или прямая угроза. Смотря с какой стороны посмотреть.
— Нужно кое-что обсудить, — голос существа в капюшоне стал чуть тише, но от этого лишь тяжелее. — Ты сядешь в карету, или круханийцы найдут тебя до рассвета. А может быть, дружина аристократ-губернатора. Им очень интересно, поймать того псих который сложил ту похабную песенку. Ты же не думал, что твой заказчик будет молчать?
В горле пересохло. Нарак посмотрел на тёмную воду канала она ему всегда казалась почти гостеприимной, особенно если вспомнить, что в ней можно утонуть и избавиться от всех проблем разом. Потом перевёл взгляд на старые башмаки, которые видали виды и, кажется, готовились увидеть ещё один. Потом на чёрный зёв кареты. Выбор был без выбора. Он знал это с той секунды, как увидел большой кристалл на цепи.
— Кто ты? — выдохнул он, поднимаясь. Ноги слушались плохо, но гордость не позволяла ползти на коленях. Хотя, если честно, так было бы намного легче.
— Тот, кто ценит талант, — ответил незнакомец и, взяв Нарака под локоть, почти ласково, но с непреодолимой силой подтолкнул его к распахнутой дверце. — Поговорим в пути. Садись.
Нарак шагнул в тепло и бархат, чувствуя себя мухой, залетевшей в паутину, которая сверкает в лучах дневной звезды утренними каплями росы так красиво, что забываешь о голодном пауке. Более того, начинаешь думать, что паук, возможно, тоже ценитель прекрасного и вместо того, чтобы есть, предложит выпить северного чаю и обсудить поэзию. Дверца захлопнулась, отрезая его от ночного Моргистрау, от погони, от свободы. Шестиногие лошади тронулись, и колёса кареты застучали по камням, унося его в неизвестность, о которой он никого не просил.
Внутри было до того уютно, что хотелось немедленно уснуть. Бархат мягко мерцал в свете фонаря, за окнами проплывали тени, и Нарак поймал себя на мысли, что это, возможно, самый комфортный плен в его жизни. Незнакомец сел напротив, капюшон всё ещё скрывал лицо, но теперь можно было разглядеть руки длинные пальцы, унизанные тонкими кольцами, и на одном из них печатка с гербом, которого Нарак не знал. Впрочем, он вообще мало что знал о гербах поэтам положено разбираться в рифмах, а не в геральдике.
— Ты, наверное, хочешь знать, зачем ты здесь, — прозвучал голос из тени капюшона.
— Я бы предпочёл знать, где здесь, — ответил Нарак, удивляясь собственной дерзости. — И есть ли у ваших слов шанс оказаться настоящими.
Тишина в карете стала чуть более напряжённой, а потом незнакомец… рассмеялся. Тихо, сухо, но вполне искренне.
— Ты мне нравишься, поэт. Давно я не встречал тех, кто, умеет дерзить на краю гибели. Это редкий дар.
— Я вообще редкий экземпляр, — Нарак позволил себе улыбнуться, хотя внутри всё дрожало. — Жаль только, что мои таланты ценят исключительно в тот момент, когда меня собираются убить или использовать.
— Использовать, — поправил незнакомец. — Исключительно использовать. Убийство было бы слишком расточительно.
Карета качнулась на повороте, и за окнами мелькнул знакомый силуэт башни Финансового Альянса. Они въезжали в аристократический квартал. Нарак вздохнул. Аристократы, магия, тайны, всё это было до того предсказуемо, что даже обидно. Неужели нельзя просто нанять поэта, чтобы он читал стихи на званых обедах, а не впутывать его в очередную интригу, от которой попахивает государственной изменой?
— Я слушаю, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Не здесь, — качнул капюшоном собеседник. — Скоро приедем. А пока… наслаждайся поездкой. Возможно, это единственное, что у тебя осталось.
Нарак посмотрел в окно на проплывающие мимо особняки и подумал, что, скорее всего, это действительно так. В конце концов, когда тебя везут в неизвестность незнакомцы с большими кристаллами и тайнами, наслаждаться моментом единственная разумная стратегия. Или, как говорил один его знакомый философ, если судьба подкладывает тебе свинью, попробуй хотя бы зажарить её с вишнями.
В этой мысли было что-то утешительное. Если смерть действительно так беспристрастна, значит, и жизнь, в конце концов, имеет смысл — пусть не высший, пусть не тот, о котором пишут в философских трактатах, но хотя бы тот, который мы придаём ей сами. Своими поступками. Своими стихами. Своими ошибками. Своей способностью выживать там, где выжить невозможно.
Нарак перевёл дух, ощупал пояс — кристалл был на месте, тускло мерцающий сквозь ткань мешочка. Последний. Больше покровителей у него не будет, это точно. Но, может быть, и не надо. Может быть, искусство тем и ценно, что создаётся не благодаря, а вопреки. Вопреки обстоятельствам, вопреки врагам, вопреки собственной глупости, которая то и дело толкает тебя на рискованные поступки во имя красивой рифмы или острого словца.
Где-то вдали, в глубине квартала Чакри, раздался последний предсмертный крик — чей, Нарак не разобрал, да и не хотел разбирать. Он поднялся на ноги, пошатываясь, придерживаясь за стену, и побрёл в темноту, прочь от пожаров, прочь от трупов, прочь от всего этого безумия, которое он сам же и спровоцировал несколькими строчками, написанными в пьяном угаре после щедрого вознаграждения.
В этом была вся его жизнь: платить непомерную цену за моменты вдохновения, которые другие получают даром. Но, возможно, именно высокая цена и делает эти моменты такими ценными. В конце концов, что стоит красота, за которую не пришлось расплачиваться кровью? И что стоит поэт, который ни разу не стоял на краю гибели с кристаллом в руке и стихами в голове?
Нарак усмехнулся этой мысли и побрёл дальше, в темноту, которая встретила его объятиями, куда более тёплыми и безопасными, чем любые человеческие руки.
Кристалл Нарака был слегка тёплым и почти пустым. Сила ушла из тела, оставив вместо себя ломоту в молодых костях и противную дрожь в мышцах. Он пошарил рукой по спине — рана была глубокой, но не смертельной. Заживёт. Если, конечно, не начнётся заражение. Если не найдётся какой-нибудь любитель свежих шрамов. Если ночь наконец-то кончится.
Он посмотрел на небо. Там, высоко, сквозь дым пожаров пробивались звёзды: равнодушные, красивые, вечные. Свидетели миллиардов таких же ночей, миллионов таких же смертей, тысяч таких же спасений. Им не было никакого дела до того, что где-то внизу, в грязном переулке, талантливый поэт пытается вспомнить, зачем, собственно, он постоянно ввязывается в приключения которые почти всегда оборачиваются нериятностями.
— Красота, — прошептал он в пустоту. — Всё ради красоты. И ради нескольких платиновых монет, конечно.
Где-то далеко, в глубине квартала Чакри, раздался победный клич пернатых жителей, гортанный, торжествующий, полный древней животной радости. Они победили. Они выжили. Они будут пировать на телах врагов и петь свои странные песни под аккомпанемент костяных хомусов. А утром проснутся и пойдут и полетят по своим делам, как будто ничего не случилось. Так устроена цивилизация, в ней всегда есть место для ужаса и для обыденности, и они прекрасно уживаются рядом.
Нарак сплюнул кровью на камни и, прихрамывая, побрёл подальше от места, где этой ночью умерло слишком много тех, кто хотел его смерти. Каждый шаг отдавался болью в спине, но боль была приятной: она означала, что он всё ещё жив, всё ещё может чувствовать, всё ещё может сочинять.
Завтра он проснётся в какой-нибудь дыре на окраине, залечит раны, напьётся дешёвого пойла и, возможно, даже сочинит новую песню. О дочери аристократ-губернатора. О том, как её папаша нанял убийц. О том, как эти убийцы встретили свой конец в квартале пернатых безумцев. О том, как один весёлый поэт превратил круханийца в слизня и заморозил улицу, потому что очень хотел жить.
И в этой песне, конечно, не будет ни слова правды.
Потому что правда всегда скучна. В правде нет ни красоты, ни морали, ни смысла, только факты, которые ничего не значат без того, кто их осмысливает. А искусство, как известно, тем и отличается от жизни, что в нём всё имеет значение.
В искусстве, в отличие от жизни, даже смерть бывает красивой.
Особенно если это не твоя смерть.
Нарак усмехнулся этой мысли и, прихрамывая, скрылся в лабиринте переулков, оставляя за спиной дым, кровь и звёзды, которым не было до него дела. Ночь ещё не кончилась, но самое страшное было позади. Впереди была только темнота, тишина и долгая дорога к рассвету.
А рассвет, как говорил один его знакомый философ, всегда наступает. Даже если ты его не заслужил.
Нарак брёл прочь, держась за стену, плохо разбирая дорогу. Каждый шаг отдавался в спине острой болью, и он подумал, что боль - это, пожалуй, единственная вещь в этом мире, которая никогда не обманывает: она всегда приходит именно тогда, когда её меньше всего ждёшь, и остаётся ровно столько, сколько нужно, чтобы ты о ней помнил. Квартал уже гудел вдалеке, опасный, как всё чужое. Где-то кричала городская гвардия, где-то выли животные на все голоса ночные твари всегда знают, когда остальныи не до них, и пользуются этим с завидной наглостью.
Он вышел к набережной с тёмной водой, которая лизала скользкие ступени, сел на камни и попытался осознать только что произошедшее. Грудь ходила ходуном, в горле стоял вкус желчи и чародейства смесь, которую не рекомендовал бы даже самый снисходительный дегустатор. Он посмотрел на свои руки: когти были в крови, под ними засохла чужая плоть, и в этом было что-то до того несообразное с его профессией, что Нарак едва не рассмеялся. Поэт, превращающий разумных в слизней, об этом определённо стоило написать балладу. Если, конечно, дожить до утра.
Тяжёлый шаг за спиной прозвучал как удар грома среди ясного неба.
— Нарак - бард.
Голос был низким, спокойным, не терпящим возражений. В нём чувствовалась та особенная уверенность, которая бывает только у тех, привыкших, что мир вращается вокруг них, и даже не подозревающих, что у мира может быть на этот счёт собственное мнение. Бард обернулся. Перед ним стоял некто в длинном тёмном плаще, скрывавшем фигуру. Лица не было видно глубокий капюшон прятал его в тени, и Нараку вдруг подумалось, что это, возможно, к лучшему: некоторые лица лучше не видеть, особенно когда они принадлежат тем, кто знает о тебе больше, чем ты сам.
Но на груди незнакомца, на серебряной цепи, висел крупный Силовой кристалл его огромные потоки ещё не рождённой магии, переливаясь, слегка освещали плащ мягким, пульсирующим светом. Такой большой кристалл Нарак видел только пару раз у могущественных аристократов, и каждый раз думал, что за такие камни можно купить пол-улицы в приличном районе или, на худой конец, проспонсировать небольшую войну на окраине континента. У него самого такой камень вызвал бы разве что чувство неловкости: слишком много ответственности, слишком много соблазнов. А соблазны, как известно, тем и опасны, что редко приходят с пустыми руками.
— Я должен тебя попросить, — сказал незнакомец. — Хотя просить я не привык, а приказывать сейчас не хочу. Однако время не ждёт.
Нарак хмыкнул про себя: «Не привык просить, не хочешь приказывать, но карета наверняка уже ждёт. Очаровательная дипломатия». Вслух он, разумеется, ничего не сказал. Когда у незнакомца на груди висит магический арсенал, а за спиной, судя по всему, целый отряд вооружённъх теней, лучше не острить. По крайней мере, пока не поймёшь, кому именно адресованы эти остроты.
Из-за угла выехала массивная дорогая карета. Чёрный лак, тяжёлые шторы на окнах, четвёрка лошадей с позолоченной сбруей, всё это было до того вызывающе роскошно, что Нарак почувствовал себя провинциалом, случайно забредшим в императорский дворец. Дверцу распахнули стражи в дорогой кольчуге, явив взгляду бархатные сиденья и тёплый свет изысканного фонаря внутри. Свет был такой уютный, такой домашний, что на миг показалось, будто там, внутри, ждёт чашка горячего шоколада и кто-то, кто скажет: «Ну что ты, милый, всё хорошо». Нарак знал цену таким миражам.
Незнакомец сделал шаг к нему. В его руке блеснул кошель: увесистый, полный, и сразу же исчез в складках плаща. Жест был небрежным, почти неуловимым, но Нарак понял всё правильно. В таких нарочито простых и театральных жестах всегда скрывалось больше смысла, чем в самых длинных речах. Кошель, который показывают и прячут, это не платёж, это обещание. Или прямая угроза. Смотря с какой стороны посмотреть.
— Нужно кое-что обсудить, — голос существа в капюшоне стал чуть тише, но от этого лишь тяжелее. — Ты сядешь в карету, или круханийцы найдут тебя до рассвета. А может быть, дружина аристократ-губернатора. Им очень интересно, поймать того псих который сложил ту похабную песенку. Ты же не думал, что твой заказчик будет молчать?
В горле пересохло. Нарак посмотрел на тёмную воду канала она ему всегда казалась почти гостеприимной, особенно если вспомнить, что в ней можно утонуть и избавиться от всех проблем разом. Потом перевёл взгляд на старые башмаки, которые видали виды и, кажется, готовились увидеть ещё один. Потом на чёрный зёв кареты. Выбор был без выбора. Он знал это с той секунды, как увидел большой кристалл на цепи.
— Кто ты? — выдохнул он, поднимаясь. Ноги слушались плохо, но гордость не позволяла ползти на коленях. Хотя, если честно, так было бы намного легче.
— Тот, кто ценит талант, — ответил незнакомец и, взяв Нарака под локоть, почти ласково, но с непреодолимой силой подтолкнул его к распахнутой дверце. — Поговорим в пути. Садись.
Нарак шагнул в тепло и бархат, чувствуя себя мухой, залетевшей в паутину, которая сверкает в лучах дневной звезды утренними каплями росы так красиво, что забываешь о голодном пауке. Более того, начинаешь думать, что паук, возможно, тоже ценитель прекрасного и вместо того, чтобы есть, предложит выпить северного чаю и обсудить поэзию. Дверца захлопнулась, отрезая его от ночного Моргистрау, от погони, от свободы. Шестиногие лошади тронулись, и колёса кареты застучали по камням, унося его в неизвестность, о которой он никого не просил.
Внутри было до того уютно, что хотелось немедленно уснуть. Бархат мягко мерцал в свете фонаря, за окнами проплывали тени, и Нарак поймал себя на мысли, что это, возможно, самый комфортный плен в его жизни. Незнакомец сел напротив, капюшон всё ещё скрывал лицо, но теперь можно было разглядеть руки длинные пальцы, унизанные тонкими кольцами, и на одном из них печатка с гербом, которого Нарак не знал. Впрочем, он вообще мало что знал о гербах поэтам положено разбираться в рифмах, а не в геральдике.
— Ты, наверное, хочешь знать, зачем ты здесь, — прозвучал голос из тени капюшона.
— Я бы предпочёл знать, где здесь, — ответил Нарак, удивляясь собственной дерзости. — И есть ли у ваших слов шанс оказаться настоящими.
Тишина в карете стала чуть более напряжённой, а потом незнакомец… рассмеялся. Тихо, сухо, но вполне искренне.
— Ты мне нравишься, поэт. Давно я не встречал тех, кто, умеет дерзить на краю гибели. Это редкий дар.
— Я вообще редкий экземпляр, — Нарак позволил себе улыбнуться, хотя внутри всё дрожало. — Жаль только, что мои таланты ценят исключительно в тот момент, когда меня собираются убить или использовать.
— Использовать, — поправил незнакомец. — Исключительно использовать. Убийство было бы слишком расточительно.
Карета качнулась на повороте, и за окнами мелькнул знакомый силуэт башни Финансового Альянса. Они въезжали в аристократический квартал. Нарак вздохнул. Аристократы, магия, тайны, всё это было до того предсказуемо, что даже обидно. Неужели нельзя просто нанять поэта, чтобы он читал стихи на званых обедах, а не впутывать его в очередную интригу, от которой попахивает государственной изменой?
— Я слушаю, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Не здесь, — качнул капюшоном собеседник. — Скоро приедем. А пока… наслаждайся поездкой. Возможно, это единственное, что у тебя осталось.
Нарак посмотрел в окно на проплывающие мимо особняки и подумал, что, скорее всего, это действительно так. В конце концов, когда тебя везут в неизвестность незнакомцы с большими кристаллами и тайнами, наслаждаться моментом единственная разумная стратегия. Или, как говорил один его знакомый философ, если судьба подкладывает тебе свинью, попробуй хотя бы зажарить её с вишнями.
