Конечно, столь тщательным сокрытием находки, зарыв ее среди мелких клапанов, клемм, переходников и распределителей, он мог себя и не утруждать, понимая прекрасно, что никто кроме него никогда и близко не подойдет к этому шкафу. Мог бы просто оставить на полке. Но, все же он перестраховался. Ведь если это попадет к Маеру и тот поймет, что Марк не избавился от ее содержимого в ту же секунду как нашел, командир вполне мог бы избавиться от самого Марка. Ну, или уж точно до конца этого нескончаемого полета, стал бы относиться к нему, не то что как к предателю, как относился, когда они жили в кемпе Нижнего уровня Порта, а и вовсе как к ничтожеству. Зная непростой характер своего командира и то, как может он делать невыносимой жизни других людей, особенно тех, которые от него зависят, он решил убрать коробочку с драконом туда, где она точно, даже по самому случайному стечению обстоятельств, не попала бы в руки Маера.
Теперь он держал ее в руках, разрываемый сомнениями. Он хотел достать и открыть ее тогда, когда будет на одиночной вахте, после последней корректировки курса, когда не будет ни свидетелей, ни занимающей его сознания игры, но острейшее желание еще более скрасить свое пребывание на борту этого ржавого судна, брало над ним верх. И, конечно же, интерес.
Он открыл ее на ладони и взял пальцами один из пяти одинаковых миниатюрных предметов. Марк повертел небольшой цилиндрик из материала напоминающего помутневшее стекло. На верхней его части, которая была едва заметно толще нижней, наклеена защитная полоска. Он оторвал ее другой рукой, положив коробочку на полку, и оголил электрод, блеснувший в свете элемента освещения, желтоватым и сплющенным металлическим жалом.
Импульсный психостимулятор.
Стоило только дотронуться этим электродом до языка, неба или любой другой части тела, где имеется слизистая оболочка, цилиндрик тут же ужалит молниеносной искрой, заставив на несколько секунд онеметь место соприкосновения. И тогда придет блаженство.
Но тогда, первые несколько минут лучше вообще ничего не пытаться делать, все равно ничего не выйдет. Даже говорить. Но в эти несколько минут, можно испытать эйфорию такой силы, которую не удастся испытать не при каких обстоятельствах в жизни без помощи этого нейронаркотика. Все вокруг становится мягким и дружелюбным. Все прекрасно. Метал полимеры и жужжание воздушных фильтров – составляющие библейского райского сада. Кажется, что эндорфин вот-вот полезет через глаза, рот, ноздри, уши, ногти… да через поры на коже, наконец!
Потом, мир придет в порядок, но чувство спокойствия, удовлетворенности и ощущение самого счастливого человека во Вселенной, останется еще часов так на десять. Все будет прекрасно. Любое занятие, будь то игра в китайские шашки или замена контактного шлейфа в компрессионной системе дистиллятора, станет интересным и увлекательным.
И именно этого хотел Марк.
Хотел, но прекрасно понимал, что стоит ему испытать это один только раз и он уже не сможет остановиться. Альтернатива будет слишком жестока. Завершаться действие нейронаркотика будет с треском в сознании при медленном и тяжелейшем осознании, что все вокруг – это клетка наполненная воздухом и несущаяся сквозь черноту и пустоту межзвездного пространства в хрен знает каком направлении, и хрен знает, когда она своей цели достигнет. А дом очень далеко. И ничто! Ничто и никто не поможет ему выбраться из этой клетки. За ее пределами быстрая, но несравнимо мучительная смерть в вакууме. И тут выход только один. Новый импульс.
Только что он будет делать, когда психостимуляторы закончатся?
Он уже подсчитал в уме. Пять цилиндров. По четыре-пять импульсов в каждом… Двадцать, ну может двадцать пять доз. Не так уж и много, когда лететь предстоит целый год.
Марк знает, что такое нейронаркотики. Он может посчитать. В его жизни они бывали и не редко. Проводя время в ночных заведениях сначала Бухареста, тратя деньги Ковнера-старшего, а потом барах и домах отдыха Неополиса, разматывая жалования, заработанные на орбите и в полетах, нельзя пройти мимо такого соблазна. Только тогда все было проще. Жизнь была лучше. Жизнь устраивала Марка и, проснувшись утром, у него никогда не возникало желания снова коснуться языком электрода из желтого металла. Наркотики были для него лишь средством веселого времяпровождения, и он естественно ими не злоупотреблял.
Сейчас все было по-другому. И глядя на зажатый в пальцах цилиндрический предмет, техник печально вздохнул. Запертый в закругленные к верху и низу стены Пилона-3000, остановиться он уже не сможет, а когда во всех пяти элементах не останется зарядов, у него может начаться страшнейший депрессивный психоз. И этот психоз будет усилен обострившимся к тому моменту «вакуумным синдромом».
Первое чего он боялся, это не справиться с ним. Второе чего он боялся, была неизвестность того, как отреагирует его организм на действие гибернации соты. Ведь такой наркотик быстро не покидает человеческое тело, а оседает во всех клетках организма и особенно в лимбической системе головного мозга, которую так же использует сота для принудительной седации. Так что могут быть побочные эффекты.
Внезапно запищал делс и выбросил перед Марком небольшой экран, находясь в режиме автоответа. На экране было лицо грека Маера.
От испуга и резкого выхода из столь глубокого погружения в недра своих мыслей, техник резко дернулся. Стараясь поднять руку с делсом выше, чтобы командир не увидел ничего, что видеть не должен, Марк зацепил дверцу шкафа. Раздался грохот. Коробочка с импульсами полетела с полочки на пол.
? Марк! Твою мать! Ты где лазишь? Быстро сюда иди, этот амбал впервые обыграл меня! – Где-то позади Маера раздался низкий хохот Виктора Карнеги. – Твоя очередь! Бросай ковыряться в этом говне, оно никуда от тебя не денется!
? Да, командир. Уже иду.
Ковнер-младший погасил делс и принялся собирать рассыпавшиеся по полу маленькие цилиндры.
Сегодня он ими не воспользуется.
Я Корин Ройа и это моя история
В Холмове осенью темнело быстро. Каких-то тридцать или сорок минут отделяли обычный день от полных сумерек ночи. Холодные северные ветра заставляли одеваться теплее, а звезды и Луну в черном небе заслоняли тучи и облака. Я не люблю осень. Не люблю надевать теплую одежду, не люблю грязь под ногами, слякоть, дождь и холодные ветра, я люблю звезды. В прочем зиму я не люблю еще больше.
Я налил вина и вышел на террасу. В моем кресле были набросаны какие-то вещи и детские игрушки. Позвать Марту? Пусть уберет или попросит убрать горничную? Плевать. Все равно небо черное, смотреть не на что. Я сделал глоток и спустился вниз по ступенькам. Тут в пределах дома, вокруг дома и вокруг небольших увядших к осени клумб, были выложены каменные узкие дорожки. Дальше же, как начинался хозяйственный двор, передвигаться по территории в это время года возможно исключительно в сапогах не ниже колена. Я прошел по мощеной дорожке вперед и остановился на границе домовладения и самой фермы.
Со стороны конюшни светили фонари. Какой-то работник в сопровождении нескольких псов, которых спускают с цепи исключительно в ночное время, что-то нес в бараки, где жили семьи фермерских тружеников. Один фонарь мерцал, периодически потухал и снова загорался. Раз, два, три… четвертый по счету от конюшни, посчитал я. Нужно было распорядиться, чтобы завтра поменяли люминофор.
– Корин! – позади, стояла Марта.
Она как всегда подкралась бесшумно и, наверное, где-то с минуту наблюдала за мной, ожидая, что я сам первый обернусь, но я не отрывал взгляда от странно ведущего себя фонаря и думал о том, что сказал мне психотерапевт на последнем приеме в клинике Неополиса.
– Иди в дом, тут холодно. – Я немного обернулся, увидел, что она вся съежилась от пронзительного холодного ветра и, что на ней нет ничего кроме легкого домашнего халата.
– Идем вместе. – Она подошла ближе и положила руку на плечо.
– Марта? – Я вздохнул, но это получилось как-то грустно.
– Что?
– Давай продадим ферму?
– Продадим ферму? – Марта одернула руку – Ты в своем уме? – и усмехнулась.
– Я серьезно. – Я обернулся и заглянул ей в глаза. – Давай продадим ее и уедем куда-нибудь туда, где всегда тепло и нет зимы, осени, этого ледяного ветра и небо всегда чистое.
– Ты… ? У нее, казалось, пропал дар речи и она судорожно пыталась найти хоть какие-то слова. – У нас тут и так зимы не бывает… Практически.
– Купим дом на берегу моря, будем засыпать под шум волн…
– И что ты будешь делать? Ты же фермер! Как мы будем на жизнь-то зарабатывать? – Ее глаза стали такими огромными от удивления, что я заулыбался.
– Не знаю! Ферма стоит не мало. – Я пожал плечами. – Думаю, хватит и на небольшой дом, и сможем вложиться в какое-нибудь прибыльное дело.
– Эта ферма твоего отца и твоего деда, продать ее, то же самое что продать свою семью! Я не позволю этого сделать! – Она отрезала и замолчала, а я снова повернулся и посмотрел на фонарь, который уже совсем перестал мерцать и просто погас.
Я замолчал, вспоминая свою детскую мечту стать пилотом, которую так больно расковырял психотерапевт. А что дальше? Что делать мне, если кто-то из моих детей, Александр или Владислав, захотят учиться в Летной Академии, а не прожить как их прадед, дед и отец на ферме? Как поступить тогда? Так же как он? Как мой отец? Или отпустить?
И с ужасом вдруг понял что, скорее всего я буду вынужден поступить так же. Повторить то, что было со мной. Почему? Потому что это правильно!
Но вот если бы не было фермы…
– Тогда давай поедем просто к морю на пару недель? Мне тут не нравиться.
– Мы не можем. У тебя прием послезавтра прием у доктора Бенефици… как там его? – Она улыбнулась.
– Бенефициарис! – Я рассмеялся – Бенефиций!
– Вот пролечишься, и тогда хоть куда поедим. – Ей нравилось, что я смеялся.
– Мне кажется, я не болен. Я больше не хочу туда ехать. – Я отвернулся от снова начавшего мигать фонаря, и мы пошли к дому.
– Тебя все еще мучают кошмары. Ты кричишь по ночам. Не так как раньше, но…
– Я их уже не запоминаю, я сейчас нормально просыпаюсь и не боюсь ложиться спать.
– А если они вернуться? То есть если ты снова начнешь их помнить? Доктор сказал, что у тебя какое-то редкое заболевание. В твоей памяти есть воспоминания того что с тобой никогда не происходило. Это началось, когда ты поссорился с отцом и ушел из дома в пятнадцать лет.
– Воспоминания того, что со мной никогда не происходило… – Я зевнул. – И во всем виноват мой отец!
– Доктор сказал, что осталось всего пара приемов, и он очистит тебя от этих воспоминаний.
– Почему же я вспоминаю об этих воспоминаниях только во сне? – Я вошел на террасу и снова посмотрел на так притягивающий взор фонарь.
– Я не знаю.
– Мне кажется, он что-то не договаривает.
– Кто, доктор?
Я кивнул.
– Он же доктор. Они всегда чего-то не договаривают. Они то, что сами не до конца понимают или переворачивают на свой лад или вообще молчат про это. – Марта взяла меня под руку. – Последний раз спрошу, идешь спать?
– Я хочу сходить на могилу отца.
На секунду она опешила от такого моего заявления.
– Завтра сходи.
– Я хочу сейчас.
– Корин, сейчас уже ночь, темень хоть глаз коли, куда ты пойдешь? Ты с ума сошел? – Марта развела в недоумении руками.
– Марта! – Я переложил вещи и игрушки со своего кресла на пол и уселся в него. – Я помню, как обиделся на него, как ушел из дома. Я помню, как возненавидел его и ненавидел до самой его смерти. Я сумел загнать эту обиду глубоко в себя и не чувствовать ее, не показывать ее. Я никогда не позволял себе хоть как-то проявить эту ненависть, выказать ее по отношению к отцу. Он никогда так и не узнал, насколько эта ненависть была сильна! А я всегда помнил о ней. Теперь я смог ее побороть. Смог, потому что понял, что он был прав. И этой обиды, этой ненависти больше нет. Но она была. Она сидела глубоко во мне и каждую секунду моей жизни напоминала мне о том, что моя жизнь…
Я прервался и едва не сказал: «могла сложиться иначе, и сейчас мне никогда не узнать о том, как она могла бы сложиться». И тут же понял, что остановился вовремя, потому что эти слова прозвучали бы несправедливо по отношению к ней и нашим детям, а истинного смысла этих слов ей не понять никогда.
? Что твоя жизнь? – Она вздохнула, словно почувствовала тут какой-то подвох.
– Короче, теперь мне приходится пожинать плоды этой ненависти. Я хочу пойти на его могилу и сказать ему, что ненависти больше нет. Что я прощаю его.
– Это правда? – Она присела возле меня и положила руки мне на колени.
– Да, правда. Я многое понял после того как его не стало. И еще этот Бенифициарис. Наверное, он все-таки больше помог, чем нет. По крайней мере, я ясно осознаю то, что должен сделать. Я многое переоценил и понял после его консультаций.
– Что ты понял?
Я немного помолчал, наконец-то сделал глоток вина, вспомнив о бутылке в моей руке, собрал в кучу слова, разбросанные беспорядочно в голове в одну большую речь, допил залпом вино и вручил бокал Марте.
– Моя детская мечта, стать пилотом космического судна тогда рухнула вместе со словами отца о том, что я сын фермера и что мое место тут среди грязных мужчин, скота и навоза. Я ненавидел его за это, но теперь спустя годы я понимаю насколько был глуп тогда, и насколько отец был мудр и решителен. Как бы повернулась моя жизнь, где был бы я сейчас, поступив тогда в Академию? Тебя-то уж точно со мной не было бы рядом! Детей не было бы! Я вспоминаю тот день, когда он отрубил в корне все мои надежды и понимаю, что не сделай он бы этого, я променял бы тебя на судьбу пилота. – Я увидел, как ее глаза округляются и еще доля секунды и она что-то вставит в мою речь, но прижав палец к ее губам, я не дал ей сказать не слова. – И совершил бы самую ужасную ошибку в своей жизни. Поэтому я должен перестать ненавидеть его. Точнее, я уже перестал ненавидеть его. Теперь я просто хочу сказать ему спасибо за то, что он всегда был мудрее и умнее меня и за то, что у меня благодаря его стараниям есть семья.
Я поднялся, а Марта поцеловала меня.
– Это можно сделать и завтра.
– Я хочу это сделать до того как лягу спать. Я больше чем уверен, что если сделаю это, то больше никогда не закричу во сне.
Марта нежно улыбнулась, снова поцеловала меня и вдруг быстро вскочила на порожек и вошла в дом. Через минуту она вернулась, а в ее руках был небольшой переносной диодный фонарь.
– Вот, возьми, там темень, хоть глаз коли.
– Спасибо. – Я обнял ее. – Ты иди спать, я не долго.
Я переобулся в высокие не промокающие сапоги, запахнул сильнее ворот куртки, взял фонарь и спустился с террасы.
– И хочется тебе по кладбищу ночью ходить! – Она усмехнулась и пошла в дом.
* * *
Кладбище фермерского поселения Холмов, автономии Варна располагалось на вершине небольшого холма, поросшего высокой некошеной травой и редкими, но размашистыми деревьями. Идти до него было не далеко и не долго, а уже через каких-то десять минут, свет моего фонаря стал падать на одинокие холодные плиты надгробных памятников.
Как давно я не был на могиле отца! А ночью я не был тут и вовсе.
Кладбище не было обнесено забором. Его границы вообще не были ни как обозначены. Просто все выше к вершине начинали появляться молчаливые образы однообразных каменных плит, Металлических памятных монументов и различных по высоте крестов.
Теперь он держал ее в руках, разрываемый сомнениями. Он хотел достать и открыть ее тогда, когда будет на одиночной вахте, после последней корректировки курса, когда не будет ни свидетелей, ни занимающей его сознания игры, но острейшее желание еще более скрасить свое пребывание на борту этого ржавого судна, брало над ним верх. И, конечно же, интерес.
Он открыл ее на ладони и взял пальцами один из пяти одинаковых миниатюрных предметов. Марк повертел небольшой цилиндрик из материала напоминающего помутневшее стекло. На верхней его части, которая была едва заметно толще нижней, наклеена защитная полоска. Он оторвал ее другой рукой, положив коробочку на полку, и оголил электрод, блеснувший в свете элемента освещения, желтоватым и сплющенным металлическим жалом.
Импульсный психостимулятор.
Стоило только дотронуться этим электродом до языка, неба или любой другой части тела, где имеется слизистая оболочка, цилиндрик тут же ужалит молниеносной искрой, заставив на несколько секунд онеметь место соприкосновения. И тогда придет блаженство.
Но тогда, первые несколько минут лучше вообще ничего не пытаться делать, все равно ничего не выйдет. Даже говорить. Но в эти несколько минут, можно испытать эйфорию такой силы, которую не удастся испытать не при каких обстоятельствах в жизни без помощи этого нейронаркотика. Все вокруг становится мягким и дружелюбным. Все прекрасно. Метал полимеры и жужжание воздушных фильтров – составляющие библейского райского сада. Кажется, что эндорфин вот-вот полезет через глаза, рот, ноздри, уши, ногти… да через поры на коже, наконец!
Потом, мир придет в порядок, но чувство спокойствия, удовлетворенности и ощущение самого счастливого человека во Вселенной, останется еще часов так на десять. Все будет прекрасно. Любое занятие, будь то игра в китайские шашки или замена контактного шлейфа в компрессионной системе дистиллятора, станет интересным и увлекательным.
И именно этого хотел Марк.
Хотел, но прекрасно понимал, что стоит ему испытать это один только раз и он уже не сможет остановиться. Альтернатива будет слишком жестока. Завершаться действие нейронаркотика будет с треском в сознании при медленном и тяжелейшем осознании, что все вокруг – это клетка наполненная воздухом и несущаяся сквозь черноту и пустоту межзвездного пространства в хрен знает каком направлении, и хрен знает, когда она своей цели достигнет. А дом очень далеко. И ничто! Ничто и никто не поможет ему выбраться из этой клетки. За ее пределами быстрая, но несравнимо мучительная смерть в вакууме. И тут выход только один. Новый импульс.
Только что он будет делать, когда психостимуляторы закончатся?
Он уже подсчитал в уме. Пять цилиндров. По четыре-пять импульсов в каждом… Двадцать, ну может двадцать пять доз. Не так уж и много, когда лететь предстоит целый год.
Марк знает, что такое нейронаркотики. Он может посчитать. В его жизни они бывали и не редко. Проводя время в ночных заведениях сначала Бухареста, тратя деньги Ковнера-старшего, а потом барах и домах отдыха Неополиса, разматывая жалования, заработанные на орбите и в полетах, нельзя пройти мимо такого соблазна. Только тогда все было проще. Жизнь была лучше. Жизнь устраивала Марка и, проснувшись утром, у него никогда не возникало желания снова коснуться языком электрода из желтого металла. Наркотики были для него лишь средством веселого времяпровождения, и он естественно ими не злоупотреблял.
Сейчас все было по-другому. И глядя на зажатый в пальцах цилиндрический предмет, техник печально вздохнул. Запертый в закругленные к верху и низу стены Пилона-3000, остановиться он уже не сможет, а когда во всех пяти элементах не останется зарядов, у него может начаться страшнейший депрессивный психоз. И этот психоз будет усилен обострившимся к тому моменту «вакуумным синдромом».
Первое чего он боялся, это не справиться с ним. Второе чего он боялся, была неизвестность того, как отреагирует его организм на действие гибернации соты. Ведь такой наркотик быстро не покидает человеческое тело, а оседает во всех клетках организма и особенно в лимбической системе головного мозга, которую так же использует сота для принудительной седации. Так что могут быть побочные эффекты.
Внезапно запищал делс и выбросил перед Марком небольшой экран, находясь в режиме автоответа. На экране было лицо грека Маера.
От испуга и резкого выхода из столь глубокого погружения в недра своих мыслей, техник резко дернулся. Стараясь поднять руку с делсом выше, чтобы командир не увидел ничего, что видеть не должен, Марк зацепил дверцу шкафа. Раздался грохот. Коробочка с импульсами полетела с полочки на пол.
? Марк! Твою мать! Ты где лазишь? Быстро сюда иди, этот амбал впервые обыграл меня! – Где-то позади Маера раздался низкий хохот Виктора Карнеги. – Твоя очередь! Бросай ковыряться в этом говне, оно никуда от тебя не денется!
? Да, командир. Уже иду.
Ковнер-младший погасил делс и принялся собирать рассыпавшиеся по полу маленькие цилиндры.
Сегодня он ими не воспользуется.
Глава 61
Я Корин Ройа и это моя история
В Холмове осенью темнело быстро. Каких-то тридцать или сорок минут отделяли обычный день от полных сумерек ночи. Холодные северные ветра заставляли одеваться теплее, а звезды и Луну в черном небе заслоняли тучи и облака. Я не люблю осень. Не люблю надевать теплую одежду, не люблю грязь под ногами, слякоть, дождь и холодные ветра, я люблю звезды. В прочем зиму я не люблю еще больше.
Я налил вина и вышел на террасу. В моем кресле были набросаны какие-то вещи и детские игрушки. Позвать Марту? Пусть уберет или попросит убрать горничную? Плевать. Все равно небо черное, смотреть не на что. Я сделал глоток и спустился вниз по ступенькам. Тут в пределах дома, вокруг дома и вокруг небольших увядших к осени клумб, были выложены каменные узкие дорожки. Дальше же, как начинался хозяйственный двор, передвигаться по территории в это время года возможно исключительно в сапогах не ниже колена. Я прошел по мощеной дорожке вперед и остановился на границе домовладения и самой фермы.
Со стороны конюшни светили фонари. Какой-то работник в сопровождении нескольких псов, которых спускают с цепи исключительно в ночное время, что-то нес в бараки, где жили семьи фермерских тружеников. Один фонарь мерцал, периодически потухал и снова загорался. Раз, два, три… четвертый по счету от конюшни, посчитал я. Нужно было распорядиться, чтобы завтра поменяли люминофор.
– Корин! – позади, стояла Марта.
Она как всегда подкралась бесшумно и, наверное, где-то с минуту наблюдала за мной, ожидая, что я сам первый обернусь, но я не отрывал взгляда от странно ведущего себя фонаря и думал о том, что сказал мне психотерапевт на последнем приеме в клинике Неополиса.
– Иди в дом, тут холодно. – Я немного обернулся, увидел, что она вся съежилась от пронзительного холодного ветра и, что на ней нет ничего кроме легкого домашнего халата.
– Идем вместе. – Она подошла ближе и положила руку на плечо.
– Марта? – Я вздохнул, но это получилось как-то грустно.
– Что?
– Давай продадим ферму?
– Продадим ферму? – Марта одернула руку – Ты в своем уме? – и усмехнулась.
– Я серьезно. – Я обернулся и заглянул ей в глаза. – Давай продадим ее и уедем куда-нибудь туда, где всегда тепло и нет зимы, осени, этого ледяного ветра и небо всегда чистое.
– Ты… ? У нее, казалось, пропал дар речи и она судорожно пыталась найти хоть какие-то слова. – У нас тут и так зимы не бывает… Практически.
– Купим дом на берегу моря, будем засыпать под шум волн…
– И что ты будешь делать? Ты же фермер! Как мы будем на жизнь-то зарабатывать? – Ее глаза стали такими огромными от удивления, что я заулыбался.
– Не знаю! Ферма стоит не мало. – Я пожал плечами. – Думаю, хватит и на небольшой дом, и сможем вложиться в какое-нибудь прибыльное дело.
– Эта ферма твоего отца и твоего деда, продать ее, то же самое что продать свою семью! Я не позволю этого сделать! – Она отрезала и замолчала, а я снова повернулся и посмотрел на фонарь, который уже совсем перестал мерцать и просто погас.
Я замолчал, вспоминая свою детскую мечту стать пилотом, которую так больно расковырял психотерапевт. А что дальше? Что делать мне, если кто-то из моих детей, Александр или Владислав, захотят учиться в Летной Академии, а не прожить как их прадед, дед и отец на ферме? Как поступить тогда? Так же как он? Как мой отец? Или отпустить?
И с ужасом вдруг понял что, скорее всего я буду вынужден поступить так же. Повторить то, что было со мной. Почему? Потому что это правильно!
Но вот если бы не было фермы…
– Тогда давай поедем просто к морю на пару недель? Мне тут не нравиться.
– Мы не можем. У тебя прием послезавтра прием у доктора Бенефици… как там его? – Она улыбнулась.
– Бенефициарис! – Я рассмеялся – Бенефиций!
– Вот пролечишься, и тогда хоть куда поедим. – Ей нравилось, что я смеялся.
– Мне кажется, я не болен. Я больше не хочу туда ехать. – Я отвернулся от снова начавшего мигать фонаря, и мы пошли к дому.
– Тебя все еще мучают кошмары. Ты кричишь по ночам. Не так как раньше, но…
– Я их уже не запоминаю, я сейчас нормально просыпаюсь и не боюсь ложиться спать.
– А если они вернуться? То есть если ты снова начнешь их помнить? Доктор сказал, что у тебя какое-то редкое заболевание. В твоей памяти есть воспоминания того что с тобой никогда не происходило. Это началось, когда ты поссорился с отцом и ушел из дома в пятнадцать лет.
– Воспоминания того, что со мной никогда не происходило… – Я зевнул. – И во всем виноват мой отец!
– Доктор сказал, что осталось всего пара приемов, и он очистит тебя от этих воспоминаний.
– Почему же я вспоминаю об этих воспоминаниях только во сне? – Я вошел на террасу и снова посмотрел на так притягивающий взор фонарь.
– Я не знаю.
– Мне кажется, он что-то не договаривает.
– Кто, доктор?
Я кивнул.
– Он же доктор. Они всегда чего-то не договаривают. Они то, что сами не до конца понимают или переворачивают на свой лад или вообще молчат про это. – Марта взяла меня под руку. – Последний раз спрошу, идешь спать?
– Я хочу сходить на могилу отца.
На секунду она опешила от такого моего заявления.
– Завтра сходи.
– Я хочу сейчас.
– Корин, сейчас уже ночь, темень хоть глаз коли, куда ты пойдешь? Ты с ума сошел? – Марта развела в недоумении руками.
– Марта! – Я переложил вещи и игрушки со своего кресла на пол и уселся в него. – Я помню, как обиделся на него, как ушел из дома. Я помню, как возненавидел его и ненавидел до самой его смерти. Я сумел загнать эту обиду глубоко в себя и не чувствовать ее, не показывать ее. Я никогда не позволял себе хоть как-то проявить эту ненависть, выказать ее по отношению к отцу. Он никогда так и не узнал, насколько эта ненависть была сильна! А я всегда помнил о ней. Теперь я смог ее побороть. Смог, потому что понял, что он был прав. И этой обиды, этой ненависти больше нет. Но она была. Она сидела глубоко во мне и каждую секунду моей жизни напоминала мне о том, что моя жизнь…
Я прервался и едва не сказал: «могла сложиться иначе, и сейчас мне никогда не узнать о том, как она могла бы сложиться». И тут же понял, что остановился вовремя, потому что эти слова прозвучали бы несправедливо по отношению к ней и нашим детям, а истинного смысла этих слов ей не понять никогда.
? Что твоя жизнь? – Она вздохнула, словно почувствовала тут какой-то подвох.
– Короче, теперь мне приходится пожинать плоды этой ненависти. Я хочу пойти на его могилу и сказать ему, что ненависти больше нет. Что я прощаю его.
– Это правда? – Она присела возле меня и положила руки мне на колени.
– Да, правда. Я многое понял после того как его не стало. И еще этот Бенифициарис. Наверное, он все-таки больше помог, чем нет. По крайней мере, я ясно осознаю то, что должен сделать. Я многое переоценил и понял после его консультаций.
– Что ты понял?
Я немного помолчал, наконец-то сделал глоток вина, вспомнив о бутылке в моей руке, собрал в кучу слова, разбросанные беспорядочно в голове в одну большую речь, допил залпом вино и вручил бокал Марте.
– Моя детская мечта, стать пилотом космического судна тогда рухнула вместе со словами отца о том, что я сын фермера и что мое место тут среди грязных мужчин, скота и навоза. Я ненавидел его за это, но теперь спустя годы я понимаю насколько был глуп тогда, и насколько отец был мудр и решителен. Как бы повернулась моя жизнь, где был бы я сейчас, поступив тогда в Академию? Тебя-то уж точно со мной не было бы рядом! Детей не было бы! Я вспоминаю тот день, когда он отрубил в корне все мои надежды и понимаю, что не сделай он бы этого, я променял бы тебя на судьбу пилота. – Я увидел, как ее глаза округляются и еще доля секунды и она что-то вставит в мою речь, но прижав палец к ее губам, я не дал ей сказать не слова. – И совершил бы самую ужасную ошибку в своей жизни. Поэтому я должен перестать ненавидеть его. Точнее, я уже перестал ненавидеть его. Теперь я просто хочу сказать ему спасибо за то, что он всегда был мудрее и умнее меня и за то, что у меня благодаря его стараниям есть семья.
Я поднялся, а Марта поцеловала меня.
– Это можно сделать и завтра.
– Я хочу это сделать до того как лягу спать. Я больше чем уверен, что если сделаю это, то больше никогда не закричу во сне.
Марта нежно улыбнулась, снова поцеловала меня и вдруг быстро вскочила на порожек и вошла в дом. Через минуту она вернулась, а в ее руках был небольшой переносной диодный фонарь.
– Вот, возьми, там темень, хоть глаз коли.
– Спасибо. – Я обнял ее. – Ты иди спать, я не долго.
Я переобулся в высокие не промокающие сапоги, запахнул сильнее ворот куртки, взял фонарь и спустился с террасы.
– И хочется тебе по кладбищу ночью ходить! – Она усмехнулась и пошла в дом.
* * *
Кладбище фермерского поселения Холмов, автономии Варна располагалось на вершине небольшого холма, поросшего высокой некошеной травой и редкими, но размашистыми деревьями. Идти до него было не далеко и не долго, а уже через каких-то десять минут, свет моего фонаря стал падать на одинокие холодные плиты надгробных памятников.
Как давно я не был на могиле отца! А ночью я не был тут и вовсе.
Кладбище не было обнесено забором. Его границы вообще не были ни как обозначены. Просто все выше к вершине начинали появляться молчаливые образы однообразных каменных плит, Металлических памятных монументов и различных по высоте крестов.
