Минуту спустя Атанеку убрал палицу из слоновой кости и бросил её за плечо.
— Снега рано выпадают в высоком проходе, — произнёс он. Его голос был глубок, как ледяной каньон, застывший от горечи недавней утраты. — Чем раньше мы выйдем, тем больше наши шансы.
Этим незатейливым согласием был заключён договор. Атанеку отправился в компании иккванских солдат и двоих путников, едущих в паланкинах: один — верховный жрец Узулдарума, другая — дочь богини и короля. Атанеку не держался веры городских богов. Его народ поклонялся безымянным богам, что являлись силами природы: огонь, ветер, дождь и мороз. Также их божествами были духи животных дикой тундры и густых лесов. Но он понимал веру Йоундэ, Богини-Лосихи и важность признания религии Узулдарума, даже в настолько далёком от столицы краю, как скромная Икква. Во что бы ни верили люди, они делали свои верования реальными. Поэтому, если короли этих двух городов верили, что путешествие принцессы в какой-то южный храм объединит их земли прочным миром, то такая вера была довольно истинной.
Караван двигался на юг по холмам и долинам, пересекая мелкие речушки и разгоняя стада жёлтых бизонов. За несколько дней Атанеку привёл их к высокогорью, где громадные мрачные пики Эйглофианов устремлялись в небо увенчанными льдом вершинами. Он редко видел тех двоих, кто ехал в паланкинах, но мельком замечал жреца и принцессу ночью, когда караван собирался погреться у бушующего костра. Жрец оказался стариком в цветастых одеяниях, усыпанных привешенными самоцветами и платиновыми колечками. Его лысую голову увенчивал изощрённый головной убор, который выглядел слишком сложным и тяжёлым для его тощей шеи. Но он спесиво носил его, когда косился на пляшущее пламя и жевал сушёный китовый жир, что был походной пищей северных солдат.
Первые два раза, когда Атанеку видел принцессу, это была лишь тоненькая фигурка, закутанная в белоснежные одежды и плащ, сшитый из шкуры снежного тигра. Но в третий раз он увидел её по чистой случайности. Он набрёл на неё по пути между неказистыми шатрами, что составляли ночную стоянку. Каждую ночь он спал в одиночестве, подальше от хохота и грубых шуток походников, как и от грозного взгляда Улзара. Однако сегодня ночью полная луна пробудила его ото сна и направила бродить под звёздами. Он ощущал в ветре запах дождя и был счастлив в первый раз избавиться от запаха праха своей покойной жены.
Вдруг он остановился, заметив неподалёку закутавшуюся в плащ принцессу, взирающую на искрящийся звёздный ковёр над чёрной безграничностью горного хребта. Лунный свет падал на её лицо и тогда он увидел, что дочь короля Ваала, дочь южной богини, выглядела, как любая женщина из его собственного племени. Её волосы были черны и не вились, скулы острые, а её глаза узкие и тёмные, словно полночь. Её кожа имела тот же восхитительный смуглый оттенок, как у всех иккванских девушек. Тот же красновато-коричневый тон, как у несчастной утраченной Шуанги.
Атанеку безмолвно застыл перед девушкой — громадный чёрный пещерный медведь, нависший над маленькой белой рысью. Ветер теребил и трепал её незаплетённые волосы над плечами и головой, повёрнутой, чтобы рассмотреть Атанеку. В тот миг, когда их взгляды встретились, Атанеку понял, что любит её. Это не было осознанной мыслью, поскольку у его народа не было понятия увлечения или страсти. Эти вещи относились к одной сущности, единственному состоянию, которое превосходило душу и тело, и это состояние другие люди называли «любовью», но племя Атанеку звало й’имбру. Это было просто стремление привязаться к кому-то, и физически и духовно отличному от себя самого. Такого стремления не добивались; оно падало на мужчин и женщин, как внезапный ливень.
Атанеку попался в жар й’имбру, как случайный лист попадает в порыв пламени (или стужи). Такие же чары пали на него, когда он впервые увидел Шуанги, волшебство, которое не оставило ему выбора, кроме как объявить её своей женой. Но теперь й’имбру внушал совершенно другое чувство, ибо перед ним стояла не женщина из племени. Это была Кварха, Дщерь Богини-Лосихи Йоундэ, дочь короля Ваала, целомудренная принцесса Икквы.
Однако она всё равно оставалась только девушкой.
Тонкая и высокая фигура появилась из теней. Престарелый жрец в своём забавном головном уборе. Его острый взгляд вперился в гигантскую фигуру Атанеку, затем с подозрением обратился на Кварху. — Пойдёмте, принцесса, — позвал он. — Возвращайтесь в свой паланкин и отдохните, пока это возможно. Час поздний и вы можете надышаться ночных миазмов.
Атанеку до рассвета метался по лагерю, будто очумелый пёс.
Ещё два дня путешествия по холмам привели караван к зеву восходящего извилистого прохода. Лоснящиеся чёрные горы-близнецы возвышались с обеих сторон отвесными склонами, гладкими, словно оникс и блестящими в солнечном свете. Небольшие возвышения усеивали кусты и чахлые деревца, но в основном высокогорье было бесплодно. Между скалами ползали крошечные чёрные ящерицы. Леденящие ветра обрушивались с вершин пиков, где никогда не таял снег, но вечно подтаивал лёд, посылая ручьи пресной воды вниз в овраги и иззубренные скальные расщелины.
Здесь пришлось бросить паланкины, ибо путь стал для них слишком крутым. Жрец и принцесса присоединились к пешим рабам и солдатам, хотя рабы поочерёдно несли принцессу Кварху на грубых плечах и её стройные ноги охватывали их дюжие шеи. Атанеку стремился понести её таким образом, но он понимал, что лучше об этом не просить. Он был немытым дикарём, недостойным даже говорить с принцессой, а тем более коснуться её. Поэтому он взбирался на заснеженные ступени прохода впереди каравана и со старательной любезностью указывал дорогу.
На следующий день караван добрался до середины прохода, где между отвесными заносами лежал снег глубиной до колена. После полудня над пиками нависли тёмные облака, погрузив походников во мрак. Жестокий ветер гнал снежные завесы прямо им в лицо. Ночь рано нахлынула из тёмных ущелий и звёзды скрылись за пеленой грозовых туч.
Караван остановился в уже зарождающихся сумерках. Атанеку насторожился, ибо это было лучшей погодой для охоты диких вурмисов. Вскоре проход наполнила какофония нечеловеческих воплей. Невозможно было принять эти кровожадные завывания за честный волчий вой. Вурмисы выползли из своих пещерных жилищ и обнаружили караван.
Двадцать солдат обнажили ятаганы, тогда как другие двадцать наложили стрелы на тетивы больших луков. Эти воины окружили кольцом принцессу, рабов и трясущегося жреца.
— Они скоро придут! — прокричал Атанеку сквозь ветер. — Они окружили нас.
Первая из косматых тварей поднялась из снежного наноса, размахивая когтистыми лапами и скрежеща зубами, как разъярённая обезьяна из джунглей.
«Этот проход наш, — говорил гортанный вой. — И ваша плоть и кости тоже».
Атанеку пустил из огромного лука оперённую стрелу. Она попала твари в грудь и уложила её в сугроб. Словно поджидая этого сигнала, лающие и ревущие вурмисы показались со всех сторон и кинулись на кольцо солдат. Они неслись на четвереньках, подобно чудовищным серым гончим величиной с человека. Лучники выпускали стрелы и Атанеку поразил ещё троих зверолюдей, прежде чем эти создания налетели на внешнюю линию защитников. Они вгрызались в открытые горла воинов, разбрызгивая по снегу багровые пятна.
Атанеку отбросил лук и схватился за огромную палицу из слоновой кости. Он пробивался в самую гущу вурмисов, сокрушая черепа и грудины, сметая тварей со своего пути. Они верещали, как закалываемые свиньи, когда тяжёлый бивень размазывал их мозги и перебивал хребты. В середине защищённого круга принцесса стояла рука об руку с перепуганным жрецом. Она не кричала, как поступило бы множество иных женщин.
Атанеку бился, словно демон. Он сражал одного вурмиса за другим, не замечая ран, которые цепкие когти оставляли в его плоти. Они прорывали защищавшую его выделанную кожу, но никогда не доживали до того, чтобы вонзить когти поглубже. Ещё больше косматых повалило из прохода и рабы собрались вокруг принцессы, отмахиваясь копьями, что дали им солдаты. Они станут последней защитой Квархи, если воины не смогут отогнать зверолюдей.
Воины Икквы быстро погибли, когти вурмисов оказались слишком быстры для их клинков, слишком сильны для их щитов. Капитан Улзар сумел перебить уйму волосатых каннибалов, но никто из его отряда не был равен ему в бою. Отважные воины погибали в кровавых мучениях, пока их предводитель продолжал сражаться.
Когда Атанеку размолотил череп разъярённого вурмиса в красный туман, то услыхал, что принцесса всё-таки закричала. Этот отвлекающий звук заставил его отвернуться на достаточно долгое время, чтобы на него кинулся тучный вурмис. Его когти глубоко вонзились в руки Атанеку и сражающиеся покатились по снегу. Вурмис уже дышал адским смрадом прямо в лицо, когда земля под ними провалилась.
Сжатый смертельной хваткой рычащей твари, Атанеку перевалился через край глубокой расселины. Он не знал, как глубоко придётся падать, но стремился выдавить жизнь из зловонного вурмиса пока они вертелись и падали. Белая земля приветственно устремилась ему навстречу. Воздух вылетел из его лёгких и тьма затопила сознание.
* * *
Он очнулся, задыхаясь во тьме настоящей ночи, заваленный снегом. Рядом с собой он нашарил труп вурмиса со сломанной шеей. Атанеку выкопался из глубокого снега, который поглотил его. Он смутно понимал, что этот снежный нанос спас ему жизнь, ибо падать пришлось с большой высоты. Его кости ломило, а тело покрывали кровоподтёки, но он был цел. Грозовые тучи разошлись и лунный свет нашёл дорогу в эту широкую расселину. Вокруг высились обледенелые скальные стены.
Сняв с пояса пару длинных железных ножей, он воспользовался ими, как шипами, чтобы забраться на ледяную стену. Через несколько часов болезненных трудов он поднялся на край расщелины, и увидел окровавленный снег и искалеченные останки, разбросанные по проходу. Капитан и все солдаты погибли, как и отважные рабы. Многие лишились рук и ног — эту ужасную добычу забрали вурмисы, чтобы сожрать сырьём в своём пещерном логове. У людей были выедены животы, кости рёбер бесстыдно блестели в лунном свете. Вурмисы попировали перед тем, как уйти. Среди мертвецов валялось и множество их собственных косматых трупов, но явно меньше, чем следовало бы.
Человеку, прежде никогда не видавшему вурмисовской резни, могло стать дурно при виде такого побоища, но Атанеку лишь ожесточился от этой бойни и искал тело принцессы. Он не нашёл ни следа её, кроме испятнанного кровью белого плаща. Однако он не мог сказать, принадлежала ли эта кровь ей или её защитникам. Слабый стон привлёк его внимание и Атанеку обнаружил жреца, лежащего под обглоданным телом раба. Старик лишился своего головного убора, а его прекрасные одеяния изорвались и замарались. Следы когтей избороздили лицо и грудь жреца. Его раны были глубокими и кровоточащими, но он отказывался умирать.
— Великий Охотник, — позвал жрец. — Помоги мне...
Атанеку отвалил труп в сторону и помог жрецу встать. Тот гладил висящий на шее лосиный амулет и бормотал молитву к Йоундэ. Кровь заново полилась из его ран на осквернённые облачения.
— Она пропала, — сказал жрец. — Они забрали её. — Атанеку наскоро перевязал лицо и грудь этому человеку. Старец оказался куда твёрже, чем он считал. Наверное, этот старик когда-то был воином, прежде чем обратиться в религиозное служение. Мышцы его жилистых рук были сухими и крепкими. Он поднял сломанное копьё и опёрся на него, как на посох. Они с Атанеку встретились взглядами и глаза жреца переполняли непонятными чувствами. — Они забрали Дщерь Йоундэ.
— Жива? — переспросил охотник. — Ты уверен?
Жрец кивнул.
Атанеку вновь оглядел поле боя, ища любой признак трупа Квархи, при этом отчаянно не желая его увидеть. Но, если эти звери забрали её живой, такое могло случиться лишь по одной причине. У вурмисов имелась единственная низменная цель похищать человеческих женщин. Они не размножались с ними, предпочитая их просто пожирать. Похищение женщины, целой и невредимой, значило ничто иное, как жертву для их подземного бога. Они отдадут её Богу-Жабе из Чёрного Н’Кай, который дремал в глубине мира, под горами, пробуждаясь раз в поколение, чтобы пожрать живые приношения.
Й’имбру разгорелся в сердце Атанеку, как жаркое пламя.
— Я должен найти принцессу, — сказал он жрецу. — Прежде чем они отдадут её Тсатогуа.
В древние времена вся Гиперборея поклонялась мерзкому Богу-Жабе. Человечество отвернулось от Тсатогуа лишь тогда, когда Ледяной Демон наслал свой ледник пожирать континент. Согласно верованиям, распространяемым жрецами Узулдарума и принятым в Иккве, лишь власть Йоундэ препятствовала миру пасть от чар Ледяного Демона. Но, однажды, когда люди в конце концов утратят веру в Богиню-Лосиху, лёд отыщет путь на дальний юг. Икква станет первым городом, павшим перед Ледяным Демоном, затем последует Узулдарум и последние остатки человечества.
Атанеку шёл по следу, выслеживая вурмисов по проходу и замёрзшим склонам. Жрец отказался остаться на месте. Пренебрегая болью от ужасных ран, он поднимался вслед за Атанеку. Охотник думал, что старик мог сойти с ума, но, возможно, безумны были они оба. Может быть, жрец тоже чувствовал тягу й’имбру соединяющего его с Квархой.
Было нетрудно идти по следу, ибо вурмисы отличались нечистоплотностью и не любили скрытность. Свежеобглоданные кости и смердящая мертвечина отмечали их путь. Когда на смену убывающей луне поднялось бледное солнце, искатели нашли вход в пещерный лабиринт, где ощущалось зловоние вурмисовских экскрементов. Атанеку, вытащив из-за спины палицу из слоновой кости, отдал жрецу один из своих длинных ножей. Не перемолвившись не словом, они нырнули в пещеру.
Атанеку не мог сказать, как долго они бродили по лабиринту нисходящих извилистых тоннелей. Это могли быть и дни, и часы. Они сражались с бродячими шайками вурмисов, которых охотник размазывал своей палицей в кашу. Они проходили через потайные покои, где щебечущие вурмисовские женщины готовились к родам и выкармливали своих волосатых отродий. Оторвавшиеся от одеяния принцессы клочки ткани всё ближе подводили их туда, где её собирались принести в жертву. Где-то в самом сердце полой горы был посвящённый Богу-Жабе храм и путь охотника лежал к этому храму.
Дважды искатели сталкивались с массовыми атаками вурмисов, которые угрожали просто задавить их числом. Но истекающий кровью жрец бился ножом и сломанным копьём, как безумец, пока быстрая палица Атанеку разбрызгивала по стенам туннелей мозги и кости. В конце концов вурмисы научились сбегать, только завидев окровавленного Атанеку и красную тень за его спиной, бормочущую молитвы неизвестному божеству.
Наконец искатели попали в обширную пещеру с тяжёлыми сталагмитами, где огромный каменный идол Тсатогуа скорчился над чашеобразным алтарём, заполненным чёрной смолой. Вулканическое пламя выскакивало из чёрных расщелин, освещая пещерный храм. Глухие напевы притягивали вурмисов к этому месту и приплясывающие в храме мохнатые людоеды, ввергались в мучения странных и невыразимых обрядов.
Чёрная маслянистая субстанция капала из клыкастой пасти жабьего идола прямо в алтарную чашу, словно Бог-Жаба пускал тёмные слюни в ожидании приношений.
— Снега рано выпадают в высоком проходе, — произнёс он. Его голос был глубок, как ледяной каньон, застывший от горечи недавней утраты. — Чем раньше мы выйдем, тем больше наши шансы.
Этим незатейливым согласием был заключён договор. Атанеку отправился в компании иккванских солдат и двоих путников, едущих в паланкинах: один — верховный жрец Узулдарума, другая — дочь богини и короля. Атанеку не держался веры городских богов. Его народ поклонялся безымянным богам, что являлись силами природы: огонь, ветер, дождь и мороз. Также их божествами были духи животных дикой тундры и густых лесов. Но он понимал веру Йоундэ, Богини-Лосихи и важность признания религии Узулдарума, даже в настолько далёком от столицы краю, как скромная Икква. Во что бы ни верили люди, они делали свои верования реальными. Поэтому, если короли этих двух городов верили, что путешествие принцессы в какой-то южный храм объединит их земли прочным миром, то такая вера была довольно истинной.
Караван двигался на юг по холмам и долинам, пересекая мелкие речушки и разгоняя стада жёлтых бизонов. За несколько дней Атанеку привёл их к высокогорью, где громадные мрачные пики Эйглофианов устремлялись в небо увенчанными льдом вершинами. Он редко видел тех двоих, кто ехал в паланкинах, но мельком замечал жреца и принцессу ночью, когда караван собирался погреться у бушующего костра. Жрец оказался стариком в цветастых одеяниях, усыпанных привешенными самоцветами и платиновыми колечками. Его лысую голову увенчивал изощрённый головной убор, который выглядел слишком сложным и тяжёлым для его тощей шеи. Но он спесиво носил его, когда косился на пляшущее пламя и жевал сушёный китовый жир, что был походной пищей северных солдат.
Первые два раза, когда Атанеку видел принцессу, это была лишь тоненькая фигурка, закутанная в белоснежные одежды и плащ, сшитый из шкуры снежного тигра. Но в третий раз он увидел её по чистой случайности. Он набрёл на неё по пути между неказистыми шатрами, что составляли ночную стоянку. Каждую ночь он спал в одиночестве, подальше от хохота и грубых шуток походников, как и от грозного взгляда Улзара. Однако сегодня ночью полная луна пробудила его ото сна и направила бродить под звёздами. Он ощущал в ветре запах дождя и был счастлив в первый раз избавиться от запаха праха своей покойной жены.
Вдруг он остановился, заметив неподалёку закутавшуюся в плащ принцессу, взирающую на искрящийся звёздный ковёр над чёрной безграничностью горного хребта. Лунный свет падал на её лицо и тогда он увидел, что дочь короля Ваала, дочь южной богини, выглядела, как любая женщина из его собственного племени. Её волосы были черны и не вились, скулы острые, а её глаза узкие и тёмные, словно полночь. Её кожа имела тот же восхитительный смуглый оттенок, как у всех иккванских девушек. Тот же красновато-коричневый тон, как у несчастной утраченной Шуанги.
Атанеку безмолвно застыл перед девушкой — громадный чёрный пещерный медведь, нависший над маленькой белой рысью. Ветер теребил и трепал её незаплетённые волосы над плечами и головой, повёрнутой, чтобы рассмотреть Атанеку. В тот миг, когда их взгляды встретились, Атанеку понял, что любит её. Это не было осознанной мыслью, поскольку у его народа не было понятия увлечения или страсти. Эти вещи относились к одной сущности, единственному состоянию, которое превосходило душу и тело, и это состояние другие люди называли «любовью», но племя Атанеку звало й’имбру. Это было просто стремление привязаться к кому-то, и физически и духовно отличному от себя самого. Такого стремления не добивались; оно падало на мужчин и женщин, как внезапный ливень.
Атанеку попался в жар й’имбру, как случайный лист попадает в порыв пламени (или стужи). Такие же чары пали на него, когда он впервые увидел Шуанги, волшебство, которое не оставило ему выбора, кроме как объявить её своей женой. Но теперь й’имбру внушал совершенно другое чувство, ибо перед ним стояла не женщина из племени. Это была Кварха, Дщерь Богини-Лосихи Йоундэ, дочь короля Ваала, целомудренная принцесса Икквы.
Однако она всё равно оставалась только девушкой.
Тонкая и высокая фигура появилась из теней. Престарелый жрец в своём забавном головном уборе. Его острый взгляд вперился в гигантскую фигуру Атанеку, затем с подозрением обратился на Кварху. — Пойдёмте, принцесса, — позвал он. — Возвращайтесь в свой паланкин и отдохните, пока это возможно. Час поздний и вы можете надышаться ночных миазмов.
Атанеку до рассвета метался по лагерю, будто очумелый пёс.
Ещё два дня путешествия по холмам привели караван к зеву восходящего извилистого прохода. Лоснящиеся чёрные горы-близнецы возвышались с обеих сторон отвесными склонами, гладкими, словно оникс и блестящими в солнечном свете. Небольшие возвышения усеивали кусты и чахлые деревца, но в основном высокогорье было бесплодно. Между скалами ползали крошечные чёрные ящерицы. Леденящие ветра обрушивались с вершин пиков, где никогда не таял снег, но вечно подтаивал лёд, посылая ручьи пресной воды вниз в овраги и иззубренные скальные расщелины.
Здесь пришлось бросить паланкины, ибо путь стал для них слишком крутым. Жрец и принцесса присоединились к пешим рабам и солдатам, хотя рабы поочерёдно несли принцессу Кварху на грубых плечах и её стройные ноги охватывали их дюжие шеи. Атанеку стремился понести её таким образом, но он понимал, что лучше об этом не просить. Он был немытым дикарём, недостойным даже говорить с принцессой, а тем более коснуться её. Поэтому он взбирался на заснеженные ступени прохода впереди каравана и со старательной любезностью указывал дорогу.
На следующий день караван добрался до середины прохода, где между отвесными заносами лежал снег глубиной до колена. После полудня над пиками нависли тёмные облака, погрузив походников во мрак. Жестокий ветер гнал снежные завесы прямо им в лицо. Ночь рано нахлынула из тёмных ущелий и звёзды скрылись за пеленой грозовых туч.
Караван остановился в уже зарождающихся сумерках. Атанеку насторожился, ибо это было лучшей погодой для охоты диких вурмисов. Вскоре проход наполнила какофония нечеловеческих воплей. Невозможно было принять эти кровожадные завывания за честный волчий вой. Вурмисы выползли из своих пещерных жилищ и обнаружили караван.
Двадцать солдат обнажили ятаганы, тогда как другие двадцать наложили стрелы на тетивы больших луков. Эти воины окружили кольцом принцессу, рабов и трясущегося жреца.
— Они скоро придут! — прокричал Атанеку сквозь ветер. — Они окружили нас.
Первая из косматых тварей поднялась из снежного наноса, размахивая когтистыми лапами и скрежеща зубами, как разъярённая обезьяна из джунглей.
«Этот проход наш, — говорил гортанный вой. — И ваша плоть и кости тоже».
Атанеку пустил из огромного лука оперённую стрелу. Она попала твари в грудь и уложила её в сугроб. Словно поджидая этого сигнала, лающие и ревущие вурмисы показались со всех сторон и кинулись на кольцо солдат. Они неслись на четвереньках, подобно чудовищным серым гончим величиной с человека. Лучники выпускали стрелы и Атанеку поразил ещё троих зверолюдей, прежде чем эти создания налетели на внешнюю линию защитников. Они вгрызались в открытые горла воинов, разбрызгивая по снегу багровые пятна.
Атанеку отбросил лук и схватился за огромную палицу из слоновой кости. Он пробивался в самую гущу вурмисов, сокрушая черепа и грудины, сметая тварей со своего пути. Они верещали, как закалываемые свиньи, когда тяжёлый бивень размазывал их мозги и перебивал хребты. В середине защищённого круга принцесса стояла рука об руку с перепуганным жрецом. Она не кричала, как поступило бы множество иных женщин.
Атанеку бился, словно демон. Он сражал одного вурмиса за другим, не замечая ран, которые цепкие когти оставляли в его плоти. Они прорывали защищавшую его выделанную кожу, но никогда не доживали до того, чтобы вонзить когти поглубже. Ещё больше косматых повалило из прохода и рабы собрались вокруг принцессы, отмахиваясь копьями, что дали им солдаты. Они станут последней защитой Квархи, если воины не смогут отогнать зверолюдей.
Воины Икквы быстро погибли, когти вурмисов оказались слишком быстры для их клинков, слишком сильны для их щитов. Капитан Улзар сумел перебить уйму волосатых каннибалов, но никто из его отряда не был равен ему в бою. Отважные воины погибали в кровавых мучениях, пока их предводитель продолжал сражаться.
Когда Атанеку размолотил череп разъярённого вурмиса в красный туман, то услыхал, что принцесса всё-таки закричала. Этот отвлекающий звук заставил его отвернуться на достаточно долгое время, чтобы на него кинулся тучный вурмис. Его когти глубоко вонзились в руки Атанеку и сражающиеся покатились по снегу. Вурмис уже дышал адским смрадом прямо в лицо, когда земля под ними провалилась.
Сжатый смертельной хваткой рычащей твари, Атанеку перевалился через край глубокой расселины. Он не знал, как глубоко придётся падать, но стремился выдавить жизнь из зловонного вурмиса пока они вертелись и падали. Белая земля приветственно устремилась ему навстречу. Воздух вылетел из его лёгких и тьма затопила сознание.
* * *
Он очнулся, задыхаясь во тьме настоящей ночи, заваленный снегом. Рядом с собой он нашарил труп вурмиса со сломанной шеей. Атанеку выкопался из глубокого снега, который поглотил его. Он смутно понимал, что этот снежный нанос спас ему жизнь, ибо падать пришлось с большой высоты. Его кости ломило, а тело покрывали кровоподтёки, но он был цел. Грозовые тучи разошлись и лунный свет нашёл дорогу в эту широкую расселину. Вокруг высились обледенелые скальные стены.
Сняв с пояса пару длинных железных ножей, он воспользовался ими, как шипами, чтобы забраться на ледяную стену. Через несколько часов болезненных трудов он поднялся на край расщелины, и увидел окровавленный снег и искалеченные останки, разбросанные по проходу. Капитан и все солдаты погибли, как и отважные рабы. Многие лишились рук и ног — эту ужасную добычу забрали вурмисы, чтобы сожрать сырьём в своём пещерном логове. У людей были выедены животы, кости рёбер бесстыдно блестели в лунном свете. Вурмисы попировали перед тем, как уйти. Среди мертвецов валялось и множество их собственных косматых трупов, но явно меньше, чем следовало бы.
Человеку, прежде никогда не видавшему вурмисовской резни, могло стать дурно при виде такого побоища, но Атанеку лишь ожесточился от этой бойни и искал тело принцессы. Он не нашёл ни следа её, кроме испятнанного кровью белого плаща. Однако он не мог сказать, принадлежала ли эта кровь ей или её защитникам. Слабый стон привлёк его внимание и Атанеку обнаружил жреца, лежащего под обглоданным телом раба. Старик лишился своего головного убора, а его прекрасные одеяния изорвались и замарались. Следы когтей избороздили лицо и грудь жреца. Его раны были глубокими и кровоточащими, но он отказывался умирать.
— Великий Охотник, — позвал жрец. — Помоги мне...
Атанеку отвалил труп в сторону и помог жрецу встать. Тот гладил висящий на шее лосиный амулет и бормотал молитву к Йоундэ. Кровь заново полилась из его ран на осквернённые облачения.
— Она пропала, — сказал жрец. — Они забрали её. — Атанеку наскоро перевязал лицо и грудь этому человеку. Старец оказался куда твёрже, чем он считал. Наверное, этот старик когда-то был воином, прежде чем обратиться в религиозное служение. Мышцы его жилистых рук были сухими и крепкими. Он поднял сломанное копьё и опёрся на него, как на посох. Они с Атанеку встретились взглядами и глаза жреца переполняли непонятными чувствами. — Они забрали Дщерь Йоундэ.
— Жива? — переспросил охотник. — Ты уверен?
Жрец кивнул.
Атанеку вновь оглядел поле боя, ища любой признак трупа Квархи, при этом отчаянно не желая его увидеть. Но, если эти звери забрали её живой, такое могло случиться лишь по одной причине. У вурмисов имелась единственная низменная цель похищать человеческих женщин. Они не размножались с ними, предпочитая их просто пожирать. Похищение женщины, целой и невредимой, значило ничто иное, как жертву для их подземного бога. Они отдадут её Богу-Жабе из Чёрного Н’Кай, который дремал в глубине мира, под горами, пробуждаясь раз в поколение, чтобы пожрать живые приношения.
Й’имбру разгорелся в сердце Атанеку, как жаркое пламя.
— Я должен найти принцессу, — сказал он жрецу. — Прежде чем они отдадут её Тсатогуа.
В древние времена вся Гиперборея поклонялась мерзкому Богу-Жабе. Человечество отвернулось от Тсатогуа лишь тогда, когда Ледяной Демон наслал свой ледник пожирать континент. Согласно верованиям, распространяемым жрецами Узулдарума и принятым в Иккве, лишь власть Йоундэ препятствовала миру пасть от чар Ледяного Демона. Но, однажды, когда люди в конце концов утратят веру в Богиню-Лосиху, лёд отыщет путь на дальний юг. Икква станет первым городом, павшим перед Ледяным Демоном, затем последует Узулдарум и последние остатки человечества.
Атанеку шёл по следу, выслеживая вурмисов по проходу и замёрзшим склонам. Жрец отказался остаться на месте. Пренебрегая болью от ужасных ран, он поднимался вслед за Атанеку. Охотник думал, что старик мог сойти с ума, но, возможно, безумны были они оба. Может быть, жрец тоже чувствовал тягу й’имбру соединяющего его с Квархой.
Было нетрудно идти по следу, ибо вурмисы отличались нечистоплотностью и не любили скрытность. Свежеобглоданные кости и смердящая мертвечина отмечали их путь. Когда на смену убывающей луне поднялось бледное солнце, искатели нашли вход в пещерный лабиринт, где ощущалось зловоние вурмисовских экскрементов. Атанеку, вытащив из-за спины палицу из слоновой кости, отдал жрецу один из своих длинных ножей. Не перемолвившись не словом, они нырнули в пещеру.
Атанеку не мог сказать, как долго они бродили по лабиринту нисходящих извилистых тоннелей. Это могли быть и дни, и часы. Они сражались с бродячими шайками вурмисов, которых охотник размазывал своей палицей в кашу. Они проходили через потайные покои, где щебечущие вурмисовские женщины готовились к родам и выкармливали своих волосатых отродий. Оторвавшиеся от одеяния принцессы клочки ткани всё ближе подводили их туда, где её собирались принести в жертву. Где-то в самом сердце полой горы был посвящённый Богу-Жабе храм и путь охотника лежал к этому храму.
Дважды искатели сталкивались с массовыми атаками вурмисов, которые угрожали просто задавить их числом. Но истекающий кровью жрец бился ножом и сломанным копьём, как безумец, пока быстрая палица Атанеку разбрызгивала по стенам туннелей мозги и кости. В конце концов вурмисы научились сбегать, только завидев окровавленного Атанеку и красную тень за его спиной, бормочущую молитвы неизвестному божеству.
Наконец искатели попали в обширную пещеру с тяжёлыми сталагмитами, где огромный каменный идол Тсатогуа скорчился над чашеобразным алтарём, заполненным чёрной смолой. Вулканическое пламя выскакивало из чёрных расщелин, освещая пещерный храм. Глухие напевы притягивали вурмисов к этому месту и приплясывающие в храме мохнатые людоеды, ввергались в мучения странных и невыразимых обрядов.
Чёрная маслянистая субстанция капала из клыкастой пасти жабьего идола прямо в алтарную чашу, словно Бог-Жаба пускал тёмные слюни в ожидании приношений.
