На востоке уже полностью поднялось солнце, разливая по небу пламя. Яэль взглянул на юг и увидал легионы готианских пикинёров, наступающих в долину. За ними шли шеренги колоссальных пауков. Он не мог видеть готианских колдунов, которые насылали эту паучью чуму, но представлял их сидящими в пагодах, что высились на спинах восьминогих гигантов.
Рыцарям удалось выжечь и рассеять рой тарантулов, но пехота понесла огромные потери. Эта внезапная атака не была нацелена на грифоньих наездников. Она полностью предназначалась толпам копейщиков, большинство из которых даже не успели натянуть кожаные краги. Паучья чума почти истребила шарокскую пехоту.
Даже сейчас последние тарантулы ещё удирали в дебри или зарывались в землю. Наступление готианцев началось и теперь Легионам Шарока следовало ринуться им навстречу или лишиться долины за один-единственный час. Капитаны и военачальники выкрикивали приказы. Выжившие солдаты позабыли о своих мёртвых товарищах и продолжали торопливо готовиться. Воины хватали пики, короткие мечи и остроконечные шлемы. Они подтягивали ремнями кожаные нагрудники и строились в ряды, как им было приказано. Этих рядов вышло вдвое меньше, чем вчера. Всюду валялись мертвецы — тела раздуты, кожа лиловая, как виноград.
Яэль заковылял сквозь хаос к своей личной палатке позади боевого строя. Подъехал рыцарь, верхом на грифоне, с крыльями, пока ещё сложенными на лоснящемся львином теле. Грифоньи когти разбрызгивали грязь, а ястребиная голова возбуждённо клекотала. Длинный красный плюмаж увенчивал шлем рыцаря. Он высоко поднял серебряный меч, выкрикивая команды. Проскакав мимо, верховой грифон чуть не свалил Яэля наземь, но он заковылял в противоположную сторону, к прочим воинам.
Где-то прозвучал боевой горн, затем ещё два раза. Мужские голоса взвивались криками гнева, вызова и грубой бравады. Наконец Яэль достиг своей скромной палатки. Он рухнул на походную койку, всё ещё прижимая к груди гитарру. Гром грифоньих крыльев заполнил небеса. Рыцари выступили. Атака началась.
Яэль сжал свой инструмент и возблагодарил Богиню, что он вообще не солдат.
Откидной клапан шатра распахнулся. Рыцарь в броне, но без шлема, шагнул внутрь. Его серо-стальная борода и длинные усы не давали ошибиться. Это был сэр Карракан, Первый Помощник полководца Анко. Он тащил пехотную пику и заляпанный палаш, но это было не его собственное оружие. Они выглядели слишком неказисто для грифоньего наездника, командующего легионами королевы.
— Менестрель! — проревел Карракан. — Поднимай свою ленивую задницу!
Он швырнул пику и палаш наземь, рядом с койкой Яэля. Потом развернулся и вышел из палатки.
Яэль сел на краю койки. Он уставился на заржавевшие ножны меча и длинное древко с острым железным наконечником. Его руки сжимали гитарру, словно она могла защитить от любого врага.
Сэр Карракан возвратился через минуту, с бронзовым щитом. Его выщербленный лик носил изображения Льва и Ястреба. — Вставай, чёрт тебя дери! — вскричал рыцарь. — Сегодня ты будешь драться вместе с нами!
Яэль помотал головой и встал прямо перед рыцарем, даже не осознавая этого.
— Невозможно, — возразил он. — Я не солдат. Я, как ты и сказал, всего лишь усталый менестрель.
Карракан бронированными руками выхватил у Яэля гитарру. Он поднял инструмент высоко над головой, так, что тот прошуршал по брезенту палатки. Дыхание Яэля пресеклось. Рыцарь обрушил гитарру на латное колено, раздробив её на сотню кусочков. Серебристые струны, изготовленные из лучших овечьих кишок, что можно купить, лопнули вместе с чутким деревом корпуса.
— Сегодня ты — солдат, — проговорил Карракан. — Мы потеряли слишком много пикинёров из-за тех клятых пауков. В атаку пойдёт каждый оруженосец, кухарь и мальчик, который сможет поднять пику.
Яэль не мог быть более ошеломлён, даже если рыцарь ударил бы его по лицу. На ум ему не шли никакие слова. Лишь страх, смятение и ужасная ирония, что подобно пауку угнездилась у него на затылке.
Карракан схватил его за плечи и проревел прямо в лицо: — Послужи своей королеве, парень! Или я заколю тебя прямо здесь. — Рыцарь положил руку на рукоять серебряного меча. — Выбирай, певчая пташка. Служить или умереть.
Яэль нагнулся и подобрал пику. Она была длиннее его роста. Во дворце, по обычаю дворянства, он учился фехтованию. Но он никогда не бился за свою жизнь. Никогда не отнимал чужую жизнь.
— Я не умею пользоваться этим оружием, — сказал он.
Рыцарь показал Яэлю, как держать пику при атаке. — Держи её вот так. Направляй на врага. И тычь в него этим концом!
Яэль кивнул. Карракан поднял круглый щит. — И не забывай об этом. Пауколюбы тоже будут в тебя тыкать.
Яэль цеплял палаш к поясу, когда Карракан дал ему последний совет.
— Когда ряды сойдутся, сражение превратится в рукопашную схватку. Тебе больше не хватит места, чтобы пользоваться пикой. Вот тут-то и понадобится меч. Сразу же убивай готианцев или они убьют тебя первыми. Ты понял?
Яэль кивнул, его голова кружилась. Сэр Карракан вывел его из палатки и отослал к отряду пикинёров, рысящих на первую линию. Впереди и вверху грифоны заполняли небеса над долиной, уже налетая для отвлечения громадных пауков. Яэль присоединился к рядам марширующей пехоты. Он задыхался от запахов пота, отбросов и страха. Дневная жара обрушилась вместе со звуком ревущих горнов и начался марш вниз по склону.
Один из пиконосцев, идущих рядом с Яэлем, больше походил на помощника конюха, чем на воителя. Он заметил Яэля в строю.
— Менестрель! — окликнул тот парень через лес поднятых копий. — Спой нам песню о сражении.
Горло Яэля пересохло. Страх лишил его голоса. Он продолжал потеть, маршировать и молчать.
— Спой боевую легенду! — призвал ещё один. Другие тоже присоединились. — Спой! Спой!
Яэль поглядел на их отчаянные лица. Он увидел такой же пот, такой же страх, как и у него самого. Он запел «Победу Красного Короля», его голос понизился и подстроился под маршевый ритм. Люди вокруг него тоже начали петь. Это была известная песня о любимом короле, который отправился в бой без доспехов, но перебил сотню врагов. Его гнев был столь велик, что ни один враг не смел к нему приблизиться. Его настоящей бронёй стала отвага и благородный дух, и так он уцелел, одержав в тот день победу.
Воины Шарока маршировали прямо на несметные рати готианцев. Налетающие грифоны тревожили ряды колоссальных пауков. Рыцари вонзали копья в округлые бока чудовищ. Паучьи бестии выплёвывали в небо серебристые верёвки паутины, сбивая наземь рыцарей и грифонов. Готианские пикинёры смыкались вокруг упавших, тут же закалывая их.
Надвигающиеся армии сближались всё больше. Они должны были встретиться точно в центре долины. Готианские знамёна с пауком колыхались на осеннем ветру, а жёлтые стяги со Львом и Ястребом струились им навстречу. На некотором расстоянии лучники с обеих сторон начали стрелять. Залпы вылетали в небо чёрным ливнем колючей смерти. Пешие воины остановились, опустились на колени и прикрылись поднятыми щитами. Когда стрелы упали, пехотинцы поднялись и двинулись дальше. Ещё один залп в небеса и пехота снова остановилась, подняв щиты. Солдат рядом с Яэлем получил стрелу в глаз и мгновенно умер.
Снова и снова падали стрелы, пока два войска не сошлись в натиске вопящих, атакующих пикинёров. Тогда больше не осталось смысла в строе и порядке, и началась настоящая бойня. Ужасные пики готианцев пронзали их противников, распарывали им бока, выпускали внутренности наружу. Другие же прикалывали воинов к земле, обездвиживая их в муках. В таких случаях готианцы вытаскивали ятаганы и срубали раненым головы.
Яэль мог бы выбросить пику и трусливо сбежать из битвы, но напирающие сзади солдаты делали это невозможным. Так что пришлось идти прямо на лес зазубренных и блестящих клинков, нацеленных ему в лицо и живот. Готианские пики были преувеличенно шипастыми и крючковатыми, чтобы нанести побольше повреждений. Вопли усилились. Умирающие люди кричали и хватались за выпущенные на землю кишки, когда другие втаптывали их в грязь.
Оказавшись теперь первым, Яэль столкнулся с завывающим готианским пикинёром. Подобно им всем, вместо металлического шлема он носил чёрный тюрбан. Он ударил своим крючковатым копьём в Яэля, который подставил щит и ткнул вперёд своей собственной пикой. Он целился прямо в тюрбан и отшатнулся, когда наконечник его пики пронзил плоть и кость. Готианец умер, с хлынувшей из носа кровью, упав на колени.
Другой готианец рубанул ятаганом по голове Яэля. Щит менестреля остановил кромку лезвия. Пика Яэля застряла в черепе мертвеца и поле боя было слишком переполнено, чтобы применять такое длинное оружие. Яэль схватился за рукоять своего палаша. Ятаган снова летел на него сверху вниз. И опять щит спас ему жизнь. Рука Яэля под щитом онемела.
Яэль выхватил здоровенный клинок из ножен.
Он оказался гораздо тяжелее рапиры, которую он использовал в фехтовании. Ятаган опять грохнул по щиту и скользнул вбок, резанув незащищённую ниже плеча руку. Мелкий, но болезненный порез.
Яэль изо всех сил ткнул вперёд остриём палаша, как делал это пикой. Он попал противнику в голень и готианец взвыл. Яэль толкнул его щитом, сперва опрокинув врага назад, через труп и навалившись на него сверху. Он вонзил меч в брюхо готианцу, достаточно глубоко, чтобы достать до земли под ним и увидел, как глаза врага закатились. Казалось, необъятная тишина пала на него посреди ревущего хаоса.
Яэль уставился в лицо человека, которого убил. Всего лишь юнец, по крайней мере лет на десять моложе его самого. Быть может, силой рекрутированный в султанское войско. Его кожа была смуглой, темнее, чем у большинства шарокцев, а глаза — чёрные озёра света. Но свет быстро исчезал, пока не осталась лишь безжизненная плоть под трясущимся телом Яэля.
Время замедлилось так, что каждое мгновение растянулось в вечность. Рёв битвы уподобился в Яэлевых ушах рёву океана. Брызги алой крови разлетались в воздухе, словно крохотные самоцветы, расплёскиваясь по грязной земле. Повсюду вокруг него лежали мёртвые юнцы, их головы, сердца и животы были вскрыты, изливая в чёрную грязь красные тайны бытия. Белели древние кости, торчащие из почвы — остатки какой-то исторической битвы. Сколько же костей, сколько черепов наполняло землю под этой долиной? Почву здесь удобряло само разлагающееся человечество.
Внезапно напор битвы вернулся и лязг металла заполнил воздух между исступлёнными воплями воинов и всхлипами умирающих. Живые люди вокруг Яэля отступали назад, сражаясь на ходу, оставив его посреди валяющихся трупов, и шарокских и готианских. Земля тряслась и Яэль услышал приближающуюся грозу. Он поднялся на колени и понял, что это был вовсе не гром.
Один из колоссальных пауков спешил прямо к нему, его чёрные лапы невероятно быстро топали и стучали по земле. Люди отлетали в сторону или накалывались на острые концы этих лап. Пара громадных жвал клацала посредине мохнатой паучьей башки. На холме его спины возвышалась пагода с открытой крышей. Там стояла тёмная, закутанная в плащ, фигура, взирая на битву пылающими глазами. Хозяин паука. Готианский колдун.
Бестия мчалась к стоящему на коленях Яэлю, который не мог ни подняться сам, ни поднять свой палаш. Ужасающая голова прошла над ним, со жвал капал пурпурный яд. Каким-то образом зверь и его погонщик пропустили его среди груд мёртвых тел. Паук остановился и сомкнул челюсти на упавшем рыцаре, двойные клыки прокололи броню, глубоко вонзившись в плоть. Оставшийся без рыцаря сбитый грифон старался вырваться из кокона паутины. Он выл и клекотал, когда его утраченный наездник умирал в паучьих челюстях. Затем паук повернулся к пойманному грифону и это значило, что тому пришёл конец.
Раздутое брюхо паука нависло у Яэля над головой. Менестреля окружала клетка из паучьих лап, высящихся над ним, как шипастые колонны. Яэль отбросил бронзовый щит и обеими руками схватился за рукоять палаша. Он со всей силы вбил клинок прямо вверх. Тот проткнул внешний панцирь, как вываренную кожу. Яэль заставил себя подняться на ноги вонзая меч по самую рукоять в паучьи кишки. Зелёный ихор выплеснулся ему на руки и в лицо. Яэля стошнило, но он не отступил.
Бестия тряслась и дёргалась. Яэль не собирался выпускать свой клинок. Зверь отпрянул от боли в нижней части своей туши и пронзающий меч разрезал ему половину брюха. Ливень полупрозрачных внутренностей хлынул на груды трупов и Яэль еле избежал этого липкого потока. Он вытащил освободившийся клинок и кинулся прочь, проскользнув между лапами, когда они корчились и дёргались.
Освободившись от большей части своей массы, чудовище свалилось наземь, ещё трепыхаясь, но уже мёртвое. Яэль бросился к грифону, спутанному блестящими сетями. Тело рыцаря всё ещё оставалось в жвалах мёртвого паука. Яэль глянул на пагоду, но не увидел ни единого признака колдуна.
Когти и клюв грифона лишь сильнее стягивали сети вокруг его тела. Яэль перерезал клинком толстые нити паутины. Это было, словно резать верёвки. Два-три разреза ослабляли одну нить здесь, другую там. Однако грифон ещё не освободился, но менестрель видел как чёрные шары его глаз теперь таращились на него сквозь разрезанную паутину. Он снова вскинул меч и тут что-то схватило его сзади.
Меч выпал из его руки. Что-то обернулось вокруг шеи и сбило с ног. Внезапная боль пронзила его спину и он свалился наземь. Менестрель лежал на боку, корчась и истекая кровью прямо в лужу. Над ним стоял колдун с изогнутым кинжалом в руке. С острия капала кровь Яэля. Грифон бился и каркал в рваной паутине.
Руки и ноги Яэля онемели, когда колдун склонился над ним. Кинжал был отравлен, это несомненно. Готианец ударил его в спину. Клинок вонзился неглубоко, но отрава растекалась по его крови. Он может умереть через несколько секунд. В этом он был совершенно уверен.
Колдун откинул свой капюшон. Лысый и улыбающийся, он смотрел в лицо Яэлю. Отметка в центре его лба напоминала вытатуированного паука. Нет, это была родинка. Глаза готианца мерцали едва сдерживаемым огнём. Он заговорил по-шарокски, с заметным готианским выговором.
— Великие пауки священны для нас, — сказал он. — Кто ты, убивший священное?
Яэль запинаясь, ответил опухшими губами. — Я не солдат, — сказал он. — Я — бард.
Ему сдавило грудь. Лёгким не хватало воздуха.
Выражение готианца изменилось. Его глаза сузились, огонь в них пригас. Яэль не понимал этого внезапного беспокойства. Длинные пальцы колдуна потянулись, чтобы снять шлем с Яэля и коснуться его потного лба.
— Я слышу их, — сказал чернокнижник. Его лицо превратилось в маску ошеломлённого трепета. — Я слышу твои песни. — Он походил на того, кто совершил ужасную ошибку. Он бормотал что-то, чего Яэль не расслышал.
Налетевшая тень затмила солнце. Что-то огромное врезалось в колдуна. Оно отбросило его от Яэля, который таращился немигающими глазами, отчаянно пытаясь вздохнуть.
Клюв грифона оторвал чернокнижнику руку по плечо. Кинжал отлетел на землю, куда-то среди груд тел мёртвых и умирающих. Яэль больше не слышал рёв битвы, но только вопли колдуна, когда грифон вонзил когти поглубже. Клочья разорванной паутины цеплялись за крылья грифона, пока он разрывал готианца на части.
Под конец Яэль увидел, что большие чёрные глаза грифона снова уставились на него. Кровь капала с кончика его громадного клюва. Затем боль Яэля угасла и вместе с ней весь мир.
Рыцарям удалось выжечь и рассеять рой тарантулов, но пехота понесла огромные потери. Эта внезапная атака не была нацелена на грифоньих наездников. Она полностью предназначалась толпам копейщиков, большинство из которых даже не успели натянуть кожаные краги. Паучья чума почти истребила шарокскую пехоту.
Даже сейчас последние тарантулы ещё удирали в дебри или зарывались в землю. Наступление готианцев началось и теперь Легионам Шарока следовало ринуться им навстречу или лишиться долины за один-единственный час. Капитаны и военачальники выкрикивали приказы. Выжившие солдаты позабыли о своих мёртвых товарищах и продолжали торопливо готовиться. Воины хватали пики, короткие мечи и остроконечные шлемы. Они подтягивали ремнями кожаные нагрудники и строились в ряды, как им было приказано. Этих рядов вышло вдвое меньше, чем вчера. Всюду валялись мертвецы — тела раздуты, кожа лиловая, как виноград.
Яэль заковылял сквозь хаос к своей личной палатке позади боевого строя. Подъехал рыцарь, верхом на грифоне, с крыльями, пока ещё сложенными на лоснящемся львином теле. Грифоньи когти разбрызгивали грязь, а ястребиная голова возбуждённо клекотала. Длинный красный плюмаж увенчивал шлем рыцаря. Он высоко поднял серебряный меч, выкрикивая команды. Проскакав мимо, верховой грифон чуть не свалил Яэля наземь, но он заковылял в противоположную сторону, к прочим воинам.
Где-то прозвучал боевой горн, затем ещё два раза. Мужские голоса взвивались криками гнева, вызова и грубой бравады. Наконец Яэль достиг своей скромной палатки. Он рухнул на походную койку, всё ещё прижимая к груди гитарру. Гром грифоньих крыльев заполнил небеса. Рыцари выступили. Атака началась.
Яэль сжал свой инструмент и возблагодарил Богиню, что он вообще не солдат.
Откидной клапан шатра распахнулся. Рыцарь в броне, но без шлема, шагнул внутрь. Его серо-стальная борода и длинные усы не давали ошибиться. Это был сэр Карракан, Первый Помощник полководца Анко. Он тащил пехотную пику и заляпанный палаш, но это было не его собственное оружие. Они выглядели слишком неказисто для грифоньего наездника, командующего легионами королевы.
— Менестрель! — проревел Карракан. — Поднимай свою ленивую задницу!
Он швырнул пику и палаш наземь, рядом с койкой Яэля. Потом развернулся и вышел из палатки.
Яэль сел на краю койки. Он уставился на заржавевшие ножны меча и длинное древко с острым железным наконечником. Его руки сжимали гитарру, словно она могла защитить от любого врага.
Сэр Карракан возвратился через минуту, с бронзовым щитом. Его выщербленный лик носил изображения Льва и Ястреба. — Вставай, чёрт тебя дери! — вскричал рыцарь. — Сегодня ты будешь драться вместе с нами!
Яэль помотал головой и встал прямо перед рыцарем, даже не осознавая этого.
— Невозможно, — возразил он. — Я не солдат. Я, как ты и сказал, всего лишь усталый менестрель.
Карракан бронированными руками выхватил у Яэля гитарру. Он поднял инструмент высоко над головой, так, что тот прошуршал по брезенту палатки. Дыхание Яэля пресеклось. Рыцарь обрушил гитарру на латное колено, раздробив её на сотню кусочков. Серебристые струны, изготовленные из лучших овечьих кишок, что можно купить, лопнули вместе с чутким деревом корпуса.
— Сегодня ты — солдат, — проговорил Карракан. — Мы потеряли слишком много пикинёров из-за тех клятых пауков. В атаку пойдёт каждый оруженосец, кухарь и мальчик, который сможет поднять пику.
Яэль не мог быть более ошеломлён, даже если рыцарь ударил бы его по лицу. На ум ему не шли никакие слова. Лишь страх, смятение и ужасная ирония, что подобно пауку угнездилась у него на затылке.
Карракан схватил его за плечи и проревел прямо в лицо: — Послужи своей королеве, парень! Или я заколю тебя прямо здесь. — Рыцарь положил руку на рукоять серебряного меча. — Выбирай, певчая пташка. Служить или умереть.
Яэль нагнулся и подобрал пику. Она была длиннее его роста. Во дворце, по обычаю дворянства, он учился фехтованию. Но он никогда не бился за свою жизнь. Никогда не отнимал чужую жизнь.
— Я не умею пользоваться этим оружием, — сказал он.
Рыцарь показал Яэлю, как держать пику при атаке. — Держи её вот так. Направляй на врага. И тычь в него этим концом!
Яэль кивнул. Карракан поднял круглый щит. — И не забывай об этом. Пауколюбы тоже будут в тебя тыкать.
Яэль цеплял палаш к поясу, когда Карракан дал ему последний совет.
— Когда ряды сойдутся, сражение превратится в рукопашную схватку. Тебе больше не хватит места, чтобы пользоваться пикой. Вот тут-то и понадобится меч. Сразу же убивай готианцев или они убьют тебя первыми. Ты понял?
Яэль кивнул, его голова кружилась. Сэр Карракан вывел его из палатки и отослал к отряду пикинёров, рысящих на первую линию. Впереди и вверху грифоны заполняли небеса над долиной, уже налетая для отвлечения громадных пауков. Яэль присоединился к рядам марширующей пехоты. Он задыхался от запахов пота, отбросов и страха. Дневная жара обрушилась вместе со звуком ревущих горнов и начался марш вниз по склону.
Один из пиконосцев, идущих рядом с Яэлем, больше походил на помощника конюха, чем на воителя. Он заметил Яэля в строю.
— Менестрель! — окликнул тот парень через лес поднятых копий. — Спой нам песню о сражении.
Горло Яэля пересохло. Страх лишил его голоса. Он продолжал потеть, маршировать и молчать.
— Спой боевую легенду! — призвал ещё один. Другие тоже присоединились. — Спой! Спой!
Яэль поглядел на их отчаянные лица. Он увидел такой же пот, такой же страх, как и у него самого. Он запел «Победу Красного Короля», его голос понизился и подстроился под маршевый ритм. Люди вокруг него тоже начали петь. Это была известная песня о любимом короле, который отправился в бой без доспехов, но перебил сотню врагов. Его гнев был столь велик, что ни один враг не смел к нему приблизиться. Его настоящей бронёй стала отвага и благородный дух, и так он уцелел, одержав в тот день победу.
Воины Шарока маршировали прямо на несметные рати готианцев. Налетающие грифоны тревожили ряды колоссальных пауков. Рыцари вонзали копья в округлые бока чудовищ. Паучьи бестии выплёвывали в небо серебристые верёвки паутины, сбивая наземь рыцарей и грифонов. Готианские пикинёры смыкались вокруг упавших, тут же закалывая их.
Надвигающиеся армии сближались всё больше. Они должны были встретиться точно в центре долины. Готианские знамёна с пауком колыхались на осеннем ветру, а жёлтые стяги со Львом и Ястребом струились им навстречу. На некотором расстоянии лучники с обеих сторон начали стрелять. Залпы вылетали в небо чёрным ливнем колючей смерти. Пешие воины остановились, опустились на колени и прикрылись поднятыми щитами. Когда стрелы упали, пехотинцы поднялись и двинулись дальше. Ещё один залп в небеса и пехота снова остановилась, подняв щиты. Солдат рядом с Яэлем получил стрелу в глаз и мгновенно умер.
Снова и снова падали стрелы, пока два войска не сошлись в натиске вопящих, атакующих пикинёров. Тогда больше не осталось смысла в строе и порядке, и началась настоящая бойня. Ужасные пики готианцев пронзали их противников, распарывали им бока, выпускали внутренности наружу. Другие же прикалывали воинов к земле, обездвиживая их в муках. В таких случаях готианцы вытаскивали ятаганы и срубали раненым головы.
Яэль мог бы выбросить пику и трусливо сбежать из битвы, но напирающие сзади солдаты делали это невозможным. Так что пришлось идти прямо на лес зазубренных и блестящих клинков, нацеленных ему в лицо и живот. Готианские пики были преувеличенно шипастыми и крючковатыми, чтобы нанести побольше повреждений. Вопли усилились. Умирающие люди кричали и хватались за выпущенные на землю кишки, когда другие втаптывали их в грязь.
Оказавшись теперь первым, Яэль столкнулся с завывающим готианским пикинёром. Подобно им всем, вместо металлического шлема он носил чёрный тюрбан. Он ударил своим крючковатым копьём в Яэля, который подставил щит и ткнул вперёд своей собственной пикой. Он целился прямо в тюрбан и отшатнулся, когда наконечник его пики пронзил плоть и кость. Готианец умер, с хлынувшей из носа кровью, упав на колени.
Другой готианец рубанул ятаганом по голове Яэля. Щит менестреля остановил кромку лезвия. Пика Яэля застряла в черепе мертвеца и поле боя было слишком переполнено, чтобы применять такое длинное оружие. Яэль схватился за рукоять своего палаша. Ятаган снова летел на него сверху вниз. И опять щит спас ему жизнь. Рука Яэля под щитом онемела.
Яэль выхватил здоровенный клинок из ножен.
Он оказался гораздо тяжелее рапиры, которую он использовал в фехтовании. Ятаган опять грохнул по щиту и скользнул вбок, резанув незащищённую ниже плеча руку. Мелкий, но болезненный порез.
Яэль изо всех сил ткнул вперёд остриём палаша, как делал это пикой. Он попал противнику в голень и готианец взвыл. Яэль толкнул его щитом, сперва опрокинув врага назад, через труп и навалившись на него сверху. Он вонзил меч в брюхо готианцу, достаточно глубоко, чтобы достать до земли под ним и увидел, как глаза врага закатились. Казалось, необъятная тишина пала на него посреди ревущего хаоса.
Яэль уставился в лицо человека, которого убил. Всего лишь юнец, по крайней мере лет на десять моложе его самого. Быть может, силой рекрутированный в султанское войско. Его кожа была смуглой, темнее, чем у большинства шарокцев, а глаза — чёрные озёра света. Но свет быстро исчезал, пока не осталась лишь безжизненная плоть под трясущимся телом Яэля.
Время замедлилось так, что каждое мгновение растянулось в вечность. Рёв битвы уподобился в Яэлевых ушах рёву океана. Брызги алой крови разлетались в воздухе, словно крохотные самоцветы, расплёскиваясь по грязной земле. Повсюду вокруг него лежали мёртвые юнцы, их головы, сердца и животы были вскрыты, изливая в чёрную грязь красные тайны бытия. Белели древние кости, торчащие из почвы — остатки какой-то исторической битвы. Сколько же костей, сколько черепов наполняло землю под этой долиной? Почву здесь удобряло само разлагающееся человечество.
Внезапно напор битвы вернулся и лязг металла заполнил воздух между исступлёнными воплями воинов и всхлипами умирающих. Живые люди вокруг Яэля отступали назад, сражаясь на ходу, оставив его посреди валяющихся трупов, и шарокских и готианских. Земля тряслась и Яэль услышал приближающуюся грозу. Он поднялся на колени и понял, что это был вовсе не гром.
Один из колоссальных пауков спешил прямо к нему, его чёрные лапы невероятно быстро топали и стучали по земле. Люди отлетали в сторону или накалывались на острые концы этих лап. Пара громадных жвал клацала посредине мохнатой паучьей башки. На холме его спины возвышалась пагода с открытой крышей. Там стояла тёмная, закутанная в плащ, фигура, взирая на битву пылающими глазами. Хозяин паука. Готианский колдун.
Бестия мчалась к стоящему на коленях Яэлю, который не мог ни подняться сам, ни поднять свой палаш. Ужасающая голова прошла над ним, со жвал капал пурпурный яд. Каким-то образом зверь и его погонщик пропустили его среди груд мёртвых тел. Паук остановился и сомкнул челюсти на упавшем рыцаре, двойные клыки прокололи броню, глубоко вонзившись в плоть. Оставшийся без рыцаря сбитый грифон старался вырваться из кокона паутины. Он выл и клекотал, когда его утраченный наездник умирал в паучьих челюстях. Затем паук повернулся к пойманному грифону и это значило, что тому пришёл конец.
Раздутое брюхо паука нависло у Яэля над головой. Менестреля окружала клетка из паучьих лап, высящихся над ним, как шипастые колонны. Яэль отбросил бронзовый щит и обеими руками схватился за рукоять палаша. Он со всей силы вбил клинок прямо вверх. Тот проткнул внешний панцирь, как вываренную кожу. Яэль заставил себя подняться на ноги вонзая меч по самую рукоять в паучьи кишки. Зелёный ихор выплеснулся ему на руки и в лицо. Яэля стошнило, но он не отступил.
Бестия тряслась и дёргалась. Яэль не собирался выпускать свой клинок. Зверь отпрянул от боли в нижней части своей туши и пронзающий меч разрезал ему половину брюха. Ливень полупрозрачных внутренностей хлынул на груды трупов и Яэль еле избежал этого липкого потока. Он вытащил освободившийся клинок и кинулся прочь, проскользнув между лапами, когда они корчились и дёргались.
Освободившись от большей части своей массы, чудовище свалилось наземь, ещё трепыхаясь, но уже мёртвое. Яэль бросился к грифону, спутанному блестящими сетями. Тело рыцаря всё ещё оставалось в жвалах мёртвого паука. Яэль глянул на пагоду, но не увидел ни единого признака колдуна.
Когти и клюв грифона лишь сильнее стягивали сети вокруг его тела. Яэль перерезал клинком толстые нити паутины. Это было, словно резать верёвки. Два-три разреза ослабляли одну нить здесь, другую там. Однако грифон ещё не освободился, но менестрель видел как чёрные шары его глаз теперь таращились на него сквозь разрезанную паутину. Он снова вскинул меч и тут что-то схватило его сзади.
Меч выпал из его руки. Что-то обернулось вокруг шеи и сбило с ног. Внезапная боль пронзила его спину и он свалился наземь. Менестрель лежал на боку, корчась и истекая кровью прямо в лужу. Над ним стоял колдун с изогнутым кинжалом в руке. С острия капала кровь Яэля. Грифон бился и каркал в рваной паутине.
Руки и ноги Яэля онемели, когда колдун склонился над ним. Кинжал был отравлен, это несомненно. Готианец ударил его в спину. Клинок вонзился неглубоко, но отрава растекалась по его крови. Он может умереть через несколько секунд. В этом он был совершенно уверен.
Колдун откинул свой капюшон. Лысый и улыбающийся, он смотрел в лицо Яэлю. Отметка в центре его лба напоминала вытатуированного паука. Нет, это была родинка. Глаза готианца мерцали едва сдерживаемым огнём. Он заговорил по-шарокски, с заметным готианским выговором.
— Великие пауки священны для нас, — сказал он. — Кто ты, убивший священное?
Яэль запинаясь, ответил опухшими губами. — Я не солдат, — сказал он. — Я — бард.
Ему сдавило грудь. Лёгким не хватало воздуха.
Выражение готианца изменилось. Его глаза сузились, огонь в них пригас. Яэль не понимал этого внезапного беспокойства. Длинные пальцы колдуна потянулись, чтобы снять шлем с Яэля и коснуться его потного лба.
— Я слышу их, — сказал чернокнижник. Его лицо превратилось в маску ошеломлённого трепета. — Я слышу твои песни. — Он походил на того, кто совершил ужасную ошибку. Он бормотал что-то, чего Яэль не расслышал.
Налетевшая тень затмила солнце. Что-то огромное врезалось в колдуна. Оно отбросило его от Яэля, который таращился немигающими глазами, отчаянно пытаясь вздохнуть.
Клюв грифона оторвал чернокнижнику руку по плечо. Кинжал отлетел на землю, куда-то среди груд тел мёртвых и умирающих. Яэль больше не слышал рёв битвы, но только вопли колдуна, когда грифон вонзил когти поглубже. Клочья разорванной паутины цеплялись за крылья грифона, пока он разрывал готианца на части.
Под конец Яэль увидел, что большие чёрные глаза грифона снова уставились на него. Кровь капала с кончика его громадного клюва. Затем боль Яэля угасла и вместе с ней весь мир.
