Когда мы отошли, чтобы поплестись назад, в опустевший замок, я обернулся последний раз взглянуть на могилу Дедули. Я никогда не пришёл бы сюда ещё раз. В Новом Свете его кончина стала бы не так уж заметна. Я мигал, когда дождь попадал мне в глаза.
Что-то тёмное и сгорбленное стояло на верхушке свежего каирна.
Это мог быть очень маленький человек, старикашка, укутавшийся от бури в плащ. Или даже толстый ребёнок, если судить только по размерам. Но я знал, что это не был ни тот, ни другой. Вспышка молнии высветила корявое лицо под капюшоном... блеснули синие самоцветы глаз.
Гном поднял правую руку в жесте прощания. Или приветствия...
Я моргнул и отёр глаза от дождя. Так же быстро, как вспышка молнии, гном исчез. Он приходил сказать последнее «прощай» Дедуле, лорду Диармуйду Каррику. И всей моей семье, ибо мы обратили наш взор к новому дому, столь далёкому отсюда.
Я не сказал о появлении гнома ни матери, ни отцу.
Как бы я смог? Гномы похитили мой голос несколько лет назад.
* * *
Дедуля был ещё малышом, когда впервые повстречал гнома в Холмовых Лесах. Прямо перед сумерками перейдя ручей, он увидал крошечную фигуру, за которой гнался чёрный пёс с красными, как пламя, глазами. Он повалил маленького человечка наземь, клыки рвали яркие одежды. Дедуля был очень великодушен, даже в детские года. Он поднял булыжник и метнул его, раскроив псу череп. Псина с воем удрала прочь и, при свете растущей луны, Дедуля помог маленькому человечку подняться на ноги.
Стоя, тот оказался вдвое ниже Дедули (который был вдвое ниже взрослого мужчины) и, к тому же, сгорблен и скрючен. Его лицо, шишковатое, как древесный корень, было бурым и грубым, словно кора. Грязь на его коже вообще не была грязью, но выглядела так же естественно, как волосы на человеческих руках. Он заморгал на Дедулю глазами, подобными сапфирам-близнецам.
— Ты ж из фейриев, точно? — спросил Дедуля и маленький человечек рассмеялся. Это был один из тех духов земли, которых наши предки звали домван шиг... а римляне называли гномами. Народ тайного величия, те, кто перемещались в земле, как рыба в воде.
— Меня Пак’о’лином кличут, — представился гном. — Слуга короля Гоба, что правит королевством самоцветов в Сердце Мира. Ты паренёк отважный... спас меня от этого изверга, что хотел меня тута и оставить. Возвращайся на это самое место завтрашней ночью... будет те награда.
Дедуля заморгал на фейри. — Не просил я награды… — отвечал он, но гном прыгнул за куст и исчез. Под светом луны Дедуля побрёл назад, в отчий дом и всю ночь грезил о Самоцветном Королевстве, искрящемся в земных глубинах. На следующий вечер он снова отправился в лес и Пак’о’лин ждал его, сидя на замшелом бревне.
— Следуй за мной, — велел гном и поскакал через поваленные стволы к отдалённому склону.
Там он показал Дедуле некую пещеру, где залегала неоткрытая мощная золотая жила. — Утром приведи сюда своего отца, — сказал Пак'о'лин, — и вы никогда больше не будете голодать. Ваш род будет процветать на этой зелёной земле. — Затем Пак'о'лин передал Дедуле слова короля Гоба. Он сказал, что Король Земли будет присматривать за Карриками, дабы их обходили горе и раздор... пока они верны мудрости киаллах... Древним Обычаям.
Может, Дедуля рассказал мне всё это, потому что я был лучшим слушателем в семье... видимо, потому, что не мог разговаривать или хотя бы даже спрашивать. В младенчестве я перенёс ужасную лихорадку, которая оставила меня без голоса. В пятнадцать лет я всё ещё пребывал безмолвным.
Дедуля возвёл наш фамильный замок и отстроил поместье Карриков на золото, унаследованное от отца — золото, полученное, благодаря гномьей премудрости. Он держался Древних Обычаев, пока мог, но его сын — Донал Каррик, мой отец — отринул их. Отец никогда не верил историям Дедули о гномах и вместо этого принял слово католических священников, что заявились в наши холмы. Как оказалось, мой отец поставил не на ту лошадку. Теперь Изумрудным Островом владели протестанты. Они заклеймили моего отца и деда, как еретиков. И они дали нам, Каррикам, выбор: лишиться наших земель или лишиться наших жизней.
Отец решил начать новую жизнь в Новом Свете. Когда мы стали собирать вещи для великого путешествия, Дедуля слёг. Я понимал, что он не вынесет переезда с нами. За день до смерти он позвал меня к своему недужному ложу, прошептав в промежутках между прерывистым кашлем.
— Кормак… славный паренёк, — проговорил он. — В Единой Земле есть много миров. Запомни всё, что я тебе скажу. Это гномы забрали твой голос в детстве. Это значит, что ты особенный, Кормак. Однажды они вернут его тебе... когда он понадобится больше всего. Присмотри... присмотри за своей сестрой. Там, куда вы отправляетесь, не место для нежных юных девушек.
Я пообещал ему, кивнув и пожав руку, что запомню это. На него напал приступ кашля и мать отослала меня прочь. На следующий день он скончался.
«В Единой Земле есть много миров».
Я вновь услышал слова Дедули, когда заметил, как гном помахал мне с его могилы.
* * *
Переход через Великий Океан изобиловал штормами. Всё, чем мы владели, было увязано и убрано под палубу. Я делил одну каюту с матерью, отцом и Миарой, моей двенадцатилетней сестрой. Шестеро верных отцовских вилланов делили другую каюту. На борту были и ещё переселенцы, спасающиеся от религиозных гонений, мечтающие о золотых богатствах или бегущие из-за таинственных проступков. Мы расхаживали по вымокшим палубам «Изгнанника» и в свой срок морская болезнь добралась до каждого из нас.
Во время худшего из штормов двух моряков смыло за борт и больше их не видели. Когда моя напало моё собственное недомогание, я вцепился в леер, пока корабль подскакивал и раскачивался, как свихнувшийся великан. Я выблёвывал потроха в пенящуюся чёрную воду. Я слыхал, как кое-кто из команды толковал о морских чудовищах, что рыщут в этих водах и это наполняло меня необычайным страхом.
Однажды, когда я забрёл в грузовой трюм, то увидел что-то тёмное, мелькнувшее в груде бочек и ящиков. Мне подумалось, что это была здоровая крыса, вредитель, забравшийся в трюм, в надежде закусить нашими припасами. Я достаточно заскучал, чтобы заинтересоваться возможностью поохотиться на крысу и вытащил нож, который дал мне отец. Я крался между обвязанными тросом коробками. По полу метнулась тень и моих ушей достиг звук крохотных шагов по палубе. Я почувствовал запах цветущей зелёной земли, столь чуждый этому месту и услышал что-то, во что не поверил... хихиканье. Мне привиделись два сверкающих сапфира, воззрившихся на меня из самого тёмного уголка трюма. Я кинулся к ступеням на верхнюю палубу. Весь остаток путешествия я никогда больше туда не спускался.
Мой отец подбадривал нас в этих морских мытарствах, как только мог. — У нас будет широкая зелёная долина, вся целиком наша, — говорил он. — Леса там полны добычи, а вода слаще мёда. Новое графство Каррик будет более великим и более процветающим, чем то, что мы покинули. И все мы будем там счастливы, дети. Когда-нибудь вы вырастите там собственных детей. Увидите... мы будем свободны от религиозных догматов, вольны думать сами. Там, куда мы направляемся, никто не станет принуждать вас поклоняться их богу. Мы держим курс на рай.
Моя мать более реалистично смотрела на то, что лежало впереди, но она разделяла оптимизм моего отца, если не его красноречивые слова. Я слушал и улыбался, как и Миара, но мы с сестрой боялись. Мы убеждали себя, что ничто не может быть хуже, чем это два месяца морской воды, галет и качающейся палубы. Когда мы наконец заметили зелёную береговую линию, было уже начало весны. Мы резвились от радости под хлопающими парусами.
Холмы Колонии были выше и массивнее тех, что мы оставили позади. Леса здесь были густыми, мириады деревьев уходили к самому западному горизонту. Мы немного задержались в поселении колонистов, которое окружал частокол, срубленный из огромных каштанов. Мы набрали целый обоз из фургонов, некоторое количество скота, что поможет нам с продовольствием, несколько серых мулов и более чем достаточно лошадей. Мой отец часто разговаривал с жестколицыми лонгхантерами... мужчинами, что исследовали таинственные земли за линией пиков. Мы собирались отправиться в ту глухомань.
Мой отец со своими спутниками пили виски в таверне с несколькими подобными людьми. Он позволил мне пойти вместе с ним, хотя вместо виски я пил горячий чай. Они беседовали о Революции, о войне против империи... беседовали о Красномундирниках, Независимости и Налогах, и очень многих вещах, помимо того. Но мой отец интересовался лишь землёй за горами. Он нанял лонгхантера по имени Бун, чтобы провести нас за горный хребет и через Провал. Это был единственный путь к земельному наделу, который он приобрёл у некоего южного барона. Как видно, Бун не раз хаживал этим путём.
— Вам понадобится то же самое, что необходимо каждому пионеру, — заявил Бун моему отцу. — Доброе ружьё, добрая лошадь и добрая жена.
Мой отец рассмеялся. — Все три у меня есть... и добрый сын впридачу! — Он взъерошил мне волосы, гордо представив меня Буну. Траппер заявил, что, похоже, парень я крепкий. Он улыбнулся мне, показав жёлтые зубы. Его лицо было жёстким, как подошва, а взор по-ястребиному остёр.
— Как тебя зовут, сынок? — спросил он.
— Он не разговаривает, — ответил мой отец.
Бун кивнул и отвёл от меня взгляд. Они с моим отцом выпили ещё пива, а я разглядывал его штаны из оленьей кожи, длинный жёлтый плащ и мохнатую шапку. Он носил длинный нож в мокасине и заткнутый за пояс железный томагавк. Его кремнёвое ружьё было прислонено к столу. Он казался мне каким-то выходцем из дикой глуши... неким существом, рождённым в первозданном приволье, что может дать человеку лишь Новый Свет. Он был диким существом, одетым в человеческое платье. Но Бун говорил уверенно и мудро. Я решил, что он мне всё-таки очень нравится.
Мы отправились в горы, когда ещё буйствовала весна. Дорога Диких Мест пахла пыльцой с тысячи цветов и только что расцвётшей зеленью. Ветра были тёплыми и горы вставали перед нами, будто величественные лесные боги. Мы оставили позади укрепления и гостеприимные таверны, вместе с беседами о войнах и революциях. Мы удалялись от цивилизации... в глушь. Там мой отец смог бы возродить своё утраченное наследие. Я желал верить его словам, что мы направляемся в рай. В тот первый день, проезжая под цветущими ветвями, двигаясь сквозь мир искрящихся красок и изумрудных теней, так легко верилось в это.
У подножия гор нам пришлось оставить фургоны. Бун предостерёг нас, что тропа станет чересчур крутой для них. Мы погрузили всё, что могли, на спины лишних лошадей, четвёрки мулов, дюжины коров и наши собственные спины. Мы оставили много провианта, но Бун сообщил, что в Провале мы найдём уйму дичи. И мы её нашли. Мы поднимались по проходу всё выше и выше, по тропе, что четырьмя годами ранее отметил сам Бун. Разломанные останки древних деревьев отмечали тропу, будто кости перебитых огров. Эта дикая местность будоражила моё воображение и я ехал в восхищении перед первопроходцами, которые шли этим путём, миля за милей прорубаясь через лес топорами и факелами.
Дорога извивалась меж зелёных горных склонов, закручиваясь и петляя, но всегда вела на запад, к заходящему солнцу. Нам попадались на глаза бурые медведи, полчища белок, а в ручьях, которые мы пересекали, плавали бобры размером с волка. Я прекратил и пытаться отмечать в уме огромное разнообразие птиц, что порхали между деревьями. Я видел, как синехвостый ястреб пикировал на кролика, а один раз, как белоголовый орлан уставился на нас с соседнего утёса. Каждый день мой отец, его люди или Бун подстреливали что-нибудь нам в пищу: оленя, лося, голубей, зайцев и других животных, которым у меня не находилось названий. Мы вытаскивали жирную серебряную рыбу из ручьёв и озёр. Это поистине была земля изобилия.
Путешествие было нелёгким, но и в разгар лета оно устойчиво продолжалось. Бун рассказал нам историю зимнего перехода, когда двадцать один первопроходец, мужчины и женщины, насмерть замёрзли на этой тропе. Я подумал об их призраках, преследующих нас ночью вокруг бивачных костров, но к счастью я ни с кем не мог поделиться своими страхами. После целого дня езды и восхождений мы спали, как убитые. Бун и вилланы по очереди несли дозор. Я хотел бы спросить их, кого они высматривали — медведей?... Волков? Каких-то других свирепых тварей, о которых никто не хотел говорить?
На нашу шестую ночь в Провале, я получил ответ на свой непроизнесённый вопрос. Я проснулся от криков сестры и матери, топота мокасинов по земле, лязга металла и безумных боевых кличей туземцев. В слабо горящем костре лежал труп виллана, с глубоко вонзившейся в грудь оперённой стрелой. Отец затащил мать и Миару в глубину сборища скота, когда стрелы осыпали землю и вонзались в окружающие деревья. Стрелы втыкались в живое дерево со смачным «тунк».
Мужчины похватали свои ружья, но полуголые туземцы уже выскакивали из тьмы, с глазами, словно лужицы тени. Их смуглые лица были раскрашены красным, как кровь или мертвенно-синим и пучки перьев торчали из их чёрных волос. Белые зубы блестели в свете костра, когда они высоко воздели томагавки и с воплем бросились на наших защитников.
Бун уже вскинуто и зарядил и вскинул ружьё. Я увидел, как он выстрелил в грудь налетевшему туземцу. Дикарь рухнул замертво к его ногам. Бун выхватил томагавк, когда, завывая волком, выскочил другой индеец. Отец позвал меня по имени, но грохот стрельбы заглушил прочие его слова. Я сообразил, что он крикнул: — Пригнись! — Я скорчился за поваленным стволом и наблюдал, заворожённый и потрясённый такой жестокостью.
Туземец глубоко вонзил каменное лезвие своего томагавка в череп виллана. Звук был, словно рубят сырую древесину. Тогда там оказался Бун, воткнув нож убийце в почки и повернув его. Уже два налётчика полегли от его руки. Стрела вылетела от деревьев и попала одному из наших в руку. Он выронил ружьё, которое пытался перезарядить и ещё один вопящий индеец выскочил из темноты. Пистоль Буна громыхнул и живот туземца взорвался. Он с воем упал на землю, где его добил ножом виллан, с всё ещё торчащей из плеча стрелой.
Вылетевшая стрела задела бедро Буна, а ещё две повалили одного из наших мулов. Внутри топорного укрепления из увязанных тюков и перепуганных животных, мой отец загораживал кричащих мать и сестру. Стрела ужалила бревно в двух дюймах от моего подбородка. Я быстро пригнулся, отрываясь от этого кровавого зрелища.
— Их слишком много! — прокричал кто-то.
— Кто эти чёртовы дьяволы? — другой голос.
— Чикамога, — крикнул Бун. — Прячься и заряжай! Заряжай!
Новый залп стрел вылетел из стены ночи и второй виллан получил одну из них в ногу. Двое были ранены, двое мертвы. Мой отец был слишком занят защитой своих женщин, чтобы присоединиться к Буну и мужчинам. Я вытащил свой маленький ножик из кожаных ножен. Возможно, я сумею помочь.
Но из темноты больше не появлялось туземцев. Последняя стрела воткнулась в древесный ствол с чмокающим звуком. Таинственная тишина пала на поляну.
— Что... — начал было кто-то. Бун шикнул на него.
Все мы лежали или сидели в тишине ещё минуту... или две. Звуки потрескивающего костра и тихие стоны двух раненых мужчин. Слабые всхлипы моей сестры и матери.
Что-то тёмное и сгорбленное стояло на верхушке свежего каирна.
Это мог быть очень маленький человек, старикашка, укутавшийся от бури в плащ. Или даже толстый ребёнок, если судить только по размерам. Но я знал, что это не был ни тот, ни другой. Вспышка молнии высветила корявое лицо под капюшоном... блеснули синие самоцветы глаз.
Гном поднял правую руку в жесте прощания. Или приветствия...
Я моргнул и отёр глаза от дождя. Так же быстро, как вспышка молнии, гном исчез. Он приходил сказать последнее «прощай» Дедуле, лорду Диармуйду Каррику. И всей моей семье, ибо мы обратили наш взор к новому дому, столь далёкому отсюда.
Я не сказал о появлении гнома ни матери, ни отцу.
Как бы я смог? Гномы похитили мой голос несколько лет назад.
* * *
Дедуля был ещё малышом, когда впервые повстречал гнома в Холмовых Лесах. Прямо перед сумерками перейдя ручей, он увидал крошечную фигуру, за которой гнался чёрный пёс с красными, как пламя, глазами. Он повалил маленького человечка наземь, клыки рвали яркие одежды. Дедуля был очень великодушен, даже в детские года. Он поднял булыжник и метнул его, раскроив псу череп. Псина с воем удрала прочь и, при свете растущей луны, Дедуля помог маленькому человечку подняться на ноги.
Стоя, тот оказался вдвое ниже Дедули (который был вдвое ниже взрослого мужчины) и, к тому же, сгорблен и скрючен. Его лицо, шишковатое, как древесный корень, было бурым и грубым, словно кора. Грязь на его коже вообще не была грязью, но выглядела так же естественно, как волосы на человеческих руках. Он заморгал на Дедулю глазами, подобными сапфирам-близнецам.
— Ты ж из фейриев, точно? — спросил Дедуля и маленький человечек рассмеялся. Это был один из тех духов земли, которых наши предки звали домван шиг... а римляне называли гномами. Народ тайного величия, те, кто перемещались в земле, как рыба в воде.
— Меня Пак’о’лином кличут, — представился гном. — Слуга короля Гоба, что правит королевством самоцветов в Сердце Мира. Ты паренёк отважный... спас меня от этого изверга, что хотел меня тута и оставить. Возвращайся на это самое место завтрашней ночью... будет те награда.
Дедуля заморгал на фейри. — Не просил я награды… — отвечал он, но гном прыгнул за куст и исчез. Под светом луны Дедуля побрёл назад, в отчий дом и всю ночь грезил о Самоцветном Королевстве, искрящемся в земных глубинах. На следующий вечер он снова отправился в лес и Пак’о’лин ждал его, сидя на замшелом бревне.
— Следуй за мной, — велел гном и поскакал через поваленные стволы к отдалённому склону.
Там он показал Дедуле некую пещеру, где залегала неоткрытая мощная золотая жила. — Утром приведи сюда своего отца, — сказал Пак'о'лин, — и вы никогда больше не будете голодать. Ваш род будет процветать на этой зелёной земле. — Затем Пак'о'лин передал Дедуле слова короля Гоба. Он сказал, что Король Земли будет присматривать за Карриками, дабы их обходили горе и раздор... пока они верны мудрости киаллах... Древним Обычаям.
Может, Дедуля рассказал мне всё это, потому что я был лучшим слушателем в семье... видимо, потому, что не мог разговаривать или хотя бы даже спрашивать. В младенчестве я перенёс ужасную лихорадку, которая оставила меня без голоса. В пятнадцать лет я всё ещё пребывал безмолвным.
Дедуля возвёл наш фамильный замок и отстроил поместье Карриков на золото, унаследованное от отца — золото, полученное, благодаря гномьей премудрости. Он держался Древних Обычаев, пока мог, но его сын — Донал Каррик, мой отец — отринул их. Отец никогда не верил историям Дедули о гномах и вместо этого принял слово католических священников, что заявились в наши холмы. Как оказалось, мой отец поставил не на ту лошадку. Теперь Изумрудным Островом владели протестанты. Они заклеймили моего отца и деда, как еретиков. И они дали нам, Каррикам, выбор: лишиться наших земель или лишиться наших жизней.
Отец решил начать новую жизнь в Новом Свете. Когда мы стали собирать вещи для великого путешествия, Дедуля слёг. Я понимал, что он не вынесет переезда с нами. За день до смерти он позвал меня к своему недужному ложу, прошептав в промежутках между прерывистым кашлем.
— Кормак… славный паренёк, — проговорил он. — В Единой Земле есть много миров. Запомни всё, что я тебе скажу. Это гномы забрали твой голос в детстве. Это значит, что ты особенный, Кормак. Однажды они вернут его тебе... когда он понадобится больше всего. Присмотри... присмотри за своей сестрой. Там, куда вы отправляетесь, не место для нежных юных девушек.
Я пообещал ему, кивнув и пожав руку, что запомню это. На него напал приступ кашля и мать отослала меня прочь. На следующий день он скончался.
«В Единой Земле есть много миров».
Я вновь услышал слова Дедули, когда заметил, как гном помахал мне с его могилы.
* * *
Переход через Великий Океан изобиловал штормами. Всё, чем мы владели, было увязано и убрано под палубу. Я делил одну каюту с матерью, отцом и Миарой, моей двенадцатилетней сестрой. Шестеро верных отцовских вилланов делили другую каюту. На борту были и ещё переселенцы, спасающиеся от религиозных гонений, мечтающие о золотых богатствах или бегущие из-за таинственных проступков. Мы расхаживали по вымокшим палубам «Изгнанника» и в свой срок морская болезнь добралась до каждого из нас.
Во время худшего из штормов двух моряков смыло за борт и больше их не видели. Когда моя напало моё собственное недомогание, я вцепился в леер, пока корабль подскакивал и раскачивался, как свихнувшийся великан. Я выблёвывал потроха в пенящуюся чёрную воду. Я слыхал, как кое-кто из команды толковал о морских чудовищах, что рыщут в этих водах и это наполняло меня необычайным страхом.
Однажды, когда я забрёл в грузовой трюм, то увидел что-то тёмное, мелькнувшее в груде бочек и ящиков. Мне подумалось, что это была здоровая крыса, вредитель, забравшийся в трюм, в надежде закусить нашими припасами. Я достаточно заскучал, чтобы заинтересоваться возможностью поохотиться на крысу и вытащил нож, который дал мне отец. Я крался между обвязанными тросом коробками. По полу метнулась тень и моих ушей достиг звук крохотных шагов по палубе. Я почувствовал запах цветущей зелёной земли, столь чуждый этому месту и услышал что-то, во что не поверил... хихиканье. Мне привиделись два сверкающих сапфира, воззрившихся на меня из самого тёмного уголка трюма. Я кинулся к ступеням на верхнюю палубу. Весь остаток путешествия я никогда больше туда не спускался.
Мой отец подбадривал нас в этих морских мытарствах, как только мог. — У нас будет широкая зелёная долина, вся целиком наша, — говорил он. — Леса там полны добычи, а вода слаще мёда. Новое графство Каррик будет более великим и более процветающим, чем то, что мы покинули. И все мы будем там счастливы, дети. Когда-нибудь вы вырастите там собственных детей. Увидите... мы будем свободны от религиозных догматов, вольны думать сами. Там, куда мы направляемся, никто не станет принуждать вас поклоняться их богу. Мы держим курс на рай.
Моя мать более реалистично смотрела на то, что лежало впереди, но она разделяла оптимизм моего отца, если не его красноречивые слова. Я слушал и улыбался, как и Миара, но мы с сестрой боялись. Мы убеждали себя, что ничто не может быть хуже, чем это два месяца морской воды, галет и качающейся палубы. Когда мы наконец заметили зелёную береговую линию, было уже начало весны. Мы резвились от радости под хлопающими парусами.
Холмы Колонии были выше и массивнее тех, что мы оставили позади. Леса здесь были густыми, мириады деревьев уходили к самому западному горизонту. Мы немного задержались в поселении колонистов, которое окружал частокол, срубленный из огромных каштанов. Мы набрали целый обоз из фургонов, некоторое количество скота, что поможет нам с продовольствием, несколько серых мулов и более чем достаточно лошадей. Мой отец часто разговаривал с жестколицыми лонгхантерами... мужчинами, что исследовали таинственные земли за линией пиков. Мы собирались отправиться в ту глухомань.
Мой отец со своими спутниками пили виски в таверне с несколькими подобными людьми. Он позволил мне пойти вместе с ним, хотя вместо виски я пил горячий чай. Они беседовали о Революции, о войне против империи... беседовали о Красномундирниках, Независимости и Налогах, и очень многих вещах, помимо того. Но мой отец интересовался лишь землёй за горами. Он нанял лонгхантера по имени Бун, чтобы провести нас за горный хребет и через Провал. Это был единственный путь к земельному наделу, который он приобрёл у некоего южного барона. Как видно, Бун не раз хаживал этим путём.
— Вам понадобится то же самое, что необходимо каждому пионеру, — заявил Бун моему отцу. — Доброе ружьё, добрая лошадь и добрая жена.
Мой отец рассмеялся. — Все три у меня есть... и добрый сын впридачу! — Он взъерошил мне волосы, гордо представив меня Буну. Траппер заявил, что, похоже, парень я крепкий. Он улыбнулся мне, показав жёлтые зубы. Его лицо было жёстким, как подошва, а взор по-ястребиному остёр.
— Как тебя зовут, сынок? — спросил он.
— Он не разговаривает, — ответил мой отец.
Бун кивнул и отвёл от меня взгляд. Они с моим отцом выпили ещё пива, а я разглядывал его штаны из оленьей кожи, длинный жёлтый плащ и мохнатую шапку. Он носил длинный нож в мокасине и заткнутый за пояс железный томагавк. Его кремнёвое ружьё было прислонено к столу. Он казался мне каким-то выходцем из дикой глуши... неким существом, рождённым в первозданном приволье, что может дать человеку лишь Новый Свет. Он был диким существом, одетым в человеческое платье. Но Бун говорил уверенно и мудро. Я решил, что он мне всё-таки очень нравится.
Мы отправились в горы, когда ещё буйствовала весна. Дорога Диких Мест пахла пыльцой с тысячи цветов и только что расцвётшей зеленью. Ветра были тёплыми и горы вставали перед нами, будто величественные лесные боги. Мы оставили позади укрепления и гостеприимные таверны, вместе с беседами о войнах и революциях. Мы удалялись от цивилизации... в глушь. Там мой отец смог бы возродить своё утраченное наследие. Я желал верить его словам, что мы направляемся в рай. В тот первый день, проезжая под цветущими ветвями, двигаясь сквозь мир искрящихся красок и изумрудных теней, так легко верилось в это.
У подножия гор нам пришлось оставить фургоны. Бун предостерёг нас, что тропа станет чересчур крутой для них. Мы погрузили всё, что могли, на спины лишних лошадей, четвёрки мулов, дюжины коров и наши собственные спины. Мы оставили много провианта, но Бун сообщил, что в Провале мы найдём уйму дичи. И мы её нашли. Мы поднимались по проходу всё выше и выше, по тропе, что четырьмя годами ранее отметил сам Бун. Разломанные останки древних деревьев отмечали тропу, будто кости перебитых огров. Эта дикая местность будоражила моё воображение и я ехал в восхищении перед первопроходцами, которые шли этим путём, миля за милей прорубаясь через лес топорами и факелами.
Дорога извивалась меж зелёных горных склонов, закручиваясь и петляя, но всегда вела на запад, к заходящему солнцу. Нам попадались на глаза бурые медведи, полчища белок, а в ручьях, которые мы пересекали, плавали бобры размером с волка. Я прекратил и пытаться отмечать в уме огромное разнообразие птиц, что порхали между деревьями. Я видел, как синехвостый ястреб пикировал на кролика, а один раз, как белоголовый орлан уставился на нас с соседнего утёса. Каждый день мой отец, его люди или Бун подстреливали что-нибудь нам в пищу: оленя, лося, голубей, зайцев и других животных, которым у меня не находилось названий. Мы вытаскивали жирную серебряную рыбу из ручьёв и озёр. Это поистине была земля изобилия.
Путешествие было нелёгким, но и в разгар лета оно устойчиво продолжалось. Бун рассказал нам историю зимнего перехода, когда двадцать один первопроходец, мужчины и женщины, насмерть замёрзли на этой тропе. Я подумал об их призраках, преследующих нас ночью вокруг бивачных костров, но к счастью я ни с кем не мог поделиться своими страхами. После целого дня езды и восхождений мы спали, как убитые. Бун и вилланы по очереди несли дозор. Я хотел бы спросить их, кого они высматривали — медведей?... Волков? Каких-то других свирепых тварей, о которых никто не хотел говорить?
На нашу шестую ночь в Провале, я получил ответ на свой непроизнесённый вопрос. Я проснулся от криков сестры и матери, топота мокасинов по земле, лязга металла и безумных боевых кличей туземцев. В слабо горящем костре лежал труп виллана, с глубоко вонзившейся в грудь оперённой стрелой. Отец затащил мать и Миару в глубину сборища скота, когда стрелы осыпали землю и вонзались в окружающие деревья. Стрелы втыкались в живое дерево со смачным «тунк».
Мужчины похватали свои ружья, но полуголые туземцы уже выскакивали из тьмы, с глазами, словно лужицы тени. Их смуглые лица были раскрашены красным, как кровь или мертвенно-синим и пучки перьев торчали из их чёрных волос. Белые зубы блестели в свете костра, когда они высоко воздели томагавки и с воплем бросились на наших защитников.
Бун уже вскинуто и зарядил и вскинул ружьё. Я увидел, как он выстрелил в грудь налетевшему туземцу. Дикарь рухнул замертво к его ногам. Бун выхватил томагавк, когда, завывая волком, выскочил другой индеец. Отец позвал меня по имени, но грохот стрельбы заглушил прочие его слова. Я сообразил, что он крикнул: — Пригнись! — Я скорчился за поваленным стволом и наблюдал, заворожённый и потрясённый такой жестокостью.
Туземец глубоко вонзил каменное лезвие своего томагавка в череп виллана. Звук был, словно рубят сырую древесину. Тогда там оказался Бун, воткнув нож убийце в почки и повернув его. Уже два налётчика полегли от его руки. Стрела вылетела от деревьев и попала одному из наших в руку. Он выронил ружьё, которое пытался перезарядить и ещё один вопящий индеец выскочил из темноты. Пистоль Буна громыхнул и живот туземца взорвался. Он с воем упал на землю, где его добил ножом виллан, с всё ещё торчащей из плеча стрелой.
Вылетевшая стрела задела бедро Буна, а ещё две повалили одного из наших мулов. Внутри топорного укрепления из увязанных тюков и перепуганных животных, мой отец загораживал кричащих мать и сестру. Стрела ужалила бревно в двух дюймах от моего подбородка. Я быстро пригнулся, отрываясь от этого кровавого зрелища.
— Их слишком много! — прокричал кто-то.
— Кто эти чёртовы дьяволы? — другой голос.
— Чикамога, — крикнул Бун. — Прячься и заряжай! Заряжай!
Новый залп стрел вылетел из стены ночи и второй виллан получил одну из них в ногу. Двое были ранены, двое мертвы. Мой отец был слишком занят защитой своих женщин, чтобы присоединиться к Буну и мужчинам. Я вытащил свой маленький ножик из кожаных ножен. Возможно, я сумею помочь.
Но из темноты больше не появлялось туземцев. Последняя стрела воткнулась в древесный ствол с чмокающим звуком. Таинственная тишина пала на поляну.
— Что... — начал было кто-то. Бун шикнул на него.
Все мы лежали или сидели в тишине ещё минуту... или две. Звуки потрескивающего костра и тихие стоны двух раненых мужчин. Слабые всхлипы моей сестры и матери.
